1937. Сталин против заговора «глобалистов»

Социалистическая Россия... заявила порабощенным восточным народам, что она сама... готова... приложить все свои усилия, чтобы совместно с народами Востока добиться отмены этой вопиющей несправедливости и дать возможность народам Востока восстановить утерянную ими свободу».

Таковой программы Чичерин придерживался в дальнейшем, точно соблюдая соотношение всех ее основных частей — «германской», «японской» и «национально-освободительной».

Готовность к сближению с Германией — в ущерб Англии — находила понимание у Сталина. Но он не был в особом восторге от чичеринского плана поддержки национальных революций в Азии. Подобный курс не подходил Сталину, который желал (насколько можно) избегать конфронтации с ведущими мировыми игроками. Да и к самому революционному процессу Сталин, как убежденный государственник, относился подозрительно и даже враждебно.

Несмотря на это, а также на трения с Чичериным, Сталин все-таки был против смещения его с поста наркома НКИД. С 1928 года Чичерин постоянно жил в Германии и неоднократно просил отпустить его на [- 68 -] покой (здоровье у него было неважное). Но Сталин не хотел отдавать НКИД полностью в руки М. М. Литвинова, ориентирующегося на Англию, Францию и США.

Литвинов являл собой пример советского западника. В партии его положение было несколько двусмысленным. Так, сразу же после раскола РСДРП Литвинов примкнул к большевикам, однако испытывал при этом симпатии к меньшевизму (а меньшевики всегда испытывали слабость к западной демократии). Возможно, именно поэтому Ленин держал его, подпольщика со стажем, на весьма скромной должности представителя в лондонском Международном социалистическом бюро. Очевидно, именно там Литвинов окончательно проникся западным духом (он даже и женился на англичанке). И уже после Октябрьской революции Литвинов был назначен полпредом именно в Англию.

Отныне и до скончания дней Литвинов будет настойчиво и упрямо добиваться сближения со странами западной демократии — Великобританией, Францией и США. Им же будут торпедироваться все попытки сблизить СССР с Германией и Италией.

На протяжении 20-х годов Литвинов, заместитель наркома иностранных дел, был в жесткой оппозиции к самому наркому НКИД Чичерину. Он приложил все усилия для того, чтобы в 1922 году провалить договор с фашистской Италией.

Литвинов настоял на том, чтобы СССР принял участие в работе подготовительной комиссии по проведению международной конференции. Советскому руководству не нравилось, что ее работа проходила в Швейцарии, с которой Союз разорвал дипломатические отношения в 1923 году после убийства своего посланника В. В. Воровского. Запад пошел на принцип, и Литвинов добился серьезной уступки.

В 1928 году Литвинов настоял на том, чтобы СССР [- 69 -] присоединился к Пакту Бриана — Келлога, хотя нас туда и не звали.

В отличие от Сталина, Литвинов не допускал и мысли о возможности сближения с немцами. Будучи наркомом НКИД, Литвинов вел себя вызывающе в отношении Германии — страны, с которой СССР поддерживал нормальные дипломатические отношения. Он мог игнорировать немецкого посла В. Шулен-бурга, не встречаясь с ним по нескольку месяцев. Бывая неоднократно транзитом в Германии, Литвинов ни разу не встретился с кем-либо из ее высших официальных лиц.

Вплоть до подписания договора с Германией в августе 1939 года советская пресса резко критиковала нацистский режим. Но даже этот накал критики казался Литвинову слишком слабым. Вот выдержки из его письма Сталину, написанного 3 декабря 1935 года: «...Советская печать в отношении Германии заняла какую-то толстовскую позицию — непротивление злу. Такая наша позиция еще больше поощряет и раздувает антисоветскую кампанию в Германии. Я считаю эту позицию неправильной и предлагаю дать нашей прессе директиву об открытии систематической контркампании против германского фашизма и фашистов».

Надо сказать, что позиции Литвинова были очень сильны. Так, его наркомат не подчинялся аппарату ЦК даже после того, как все другие ведомства «подключили» к соответствующим отделам. И после отставки его не репрессировали, а из ЦК вывели только накануне войны. Но и до этого ему дали выступить на февральском пленуме 1941 года с резкой критикой сталинской внешней политики.

Литвинову предлагали занять какой-либо важный пост, но он демонстративно отказывался.

Видный советский дипломат А. Громыко вспоминал о том времени: «Я поразился тому упорству, с которым Литвинов пытался выгораживать позицию Анг- [- 70 -] лии и Франции. Несмотря на то что Литвинов был освобожден от поста наркома за его ошибочную позицию, он почему-то продолжал подчеркнуто демонстрировать свои взгляды перед Молотовым».

Свою ориентацию на Запад Литвинов сохранит и после окончания войны, в период охлаждения между СССР и англо-американцами. На встрече с корреспондентом Си-Би-Эс 18 июня 1946 года ему был задан вопрос: «Что может случиться, если Запад пойдет на уступки Москве?» Ответ старого большевика был таков: «Это приведет к тому, что Запад через некоторое время окажется перед лицом следующей серии требований». А 23 февраля 1947 года в беседе с корреспондентом «Санди тайме» Литвинов возложил ответственность за «холодную» войну на Сталина и Молотова. Он же, указывая на СССР, советовал британскому дипломату Фрэнку Робертсу: «Вам остается только напугать задиру».

Факт ведения подобных разговоров подтверждает в своих воспоминаниях Микоян. Спецслужбы активно «писали» Литвинова, и записи попадали на стол к Сталину и другим членам Политбюро. Но и тогда Сталин не тронул престарелого фрондера. Из каких соображений — не совсем понятно. Возможно, сам Литвинов был чем-то вроде неофициального «посла» западных демократий в СССР. А послы, как известно, фигуры неприкосновенные...

В 30-х годах вождь использовал Литвинова как фигуру, через которую было удобно вести диалог с Антантой. Он все-таки отпустил Чичерина в отставку для того, чтобы никто не мешал ему вести тонкую игру с Западом.

В чем же было содержание этой игры? Что же, Сталин и в самом деле намеревался присоединиться к Антанте и воспроизвести геополитическую комбинацию начала XX века? Нет, вождь умел извлекать полезные уроки из истории. Он отлично помнил о том, как себя [- 71 -] вели демократические союзники России во время Первой мировой войны. В 1914 — 1917 годах именно Россия несла на себе основную тяжесть военного противостояния. В 1915 году русская армия вела ожесточенные и кровопролитные бои с противником, в то время как на Западном фронте было проведено всего лишь несколько малозначительных операций. Тогда в России горько шутили о том, что Англия будет воевать до последней капли крови русского солдата.

Мало того — западные демократии вели против русского правительства изощренные политические интриги. Англо-французы весьма опасались того, что после разгрома Германии Россия выйдет из войны еще более сильной, чем была прежде. А ведь ей нужно было отдавать средиземноморские проливы — таково было союзное соглашение! Очевидно, что после окончания войны огромная Российская империя стала бы мировым лидером. Западные демократии это не устраивало, поэтому они стали думать о том, как бы поставить во главе России «правильных» политиков, зависимых от них. Тогда можно было бы лишить русских плодов их военных побед.

А победы были весьма впечатляющими. После провального 1915 года наступил триумфальный 1916 год — год Брусиловского прорыва. В ходе боев на Юго-Западном фронте противник потерял убитыми, ранеными и попавшими в плен полтора миллиона человек. Австро-Венгрия оказалась на пороге разгрома.

К 1917 году Россия сформировала 60 армейских корпусов, тогда как начинала она с 35-ю. Русская военная промышленность выпускала 130 тысяч винтовок в месяц (в 1914 году — всего лишь 10 тысяч). В ее распоряжении было 12 тысяч орудий (в начале войны — 7 тысяч). Производство пулеметов увеличилось в 17 раз, патронов — более чем в два раза. Был преодолен снарядный голод.

Неприятелю противостояли более двухсот боеспо- [- 72 -] собных дивизий. Россия была готова раздавить врага—в январе 1917 года 12-я русская армия начала наступление с Рижского плацдарма и застала врасплох 10-ю германскую армию, которая попала в катастрофическое положение.

Нет, Англии и Франции нужно было торопиться, чтобы не допустить Россию в «клуб победителей». И они начали действовать. В январе — феврале 1917 года в Петрограде прошла союзническая конференция, на которой присутствовали представители России, Англии, Франции и Италии. Францию представлял Г. Думерг, а Британию — лорд А. Мильнер. Эти деятели попытались оказать влияние на русское правительство, требуя от него разделить власть с либеральной (прозападной) оппозицией. Мильнер даже составил специальную записку на имя Николая II, в которой требовал создания нового кабинета министров — с участием оппозиционеров. В противном случае, предупреждал он, Россия испытает большие трудности с поставкой военных материалов.

Во время своего пребывания в России Думерг и Мильнер встречались с лидерами либеральной оппозиции — например с Г. Е. Львовым, который станет главой Временного правительства после Февральского переворота. Кроме того, с их участием устраивались грандиозные рауты оппозиционеров. Под конец иноземные гости даже пожелали присутствовать на открытии сессии Государственной Думы. Но туда их не пустили. И ни на какие политические уступки русское правительство не пошло.

После этого западные демократии сделали ставку на государственный переворот, вошедший в историю под именем «Февральская революция». В центре антимонархического заговора находился либерал-октябрист Гучков (с которым так мило контактировал Троцкий). Активное участие в нем приняли начальник Штаба М. В. Алексеев и командующие фронтов, его [- 73 -] патронировали дипломаты «союзных держав». Один из лидеров кадетской партии князь В. А. Оболенский вспоминает о своем разговоре с Гучковым, произошедшем в 1916 году: «Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора и называть главных его участников... Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, как генерал Рузский... Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него».

Заговорщики все-таки добились своего — в Петрограде начались массовые волнения, а генералы фактически изолировали Николая II, вынудив его подписать отречение. И вот что характерно — уже 1 марта, еще до официального отречения, Англия и Франция признали оппозиционный Временный комитет Государственной Думы единственным законным правительством. Потом наступили смута и хаос. Армия подверглась разложению и уже не хотела воевать с Германией. Россия оказалась предельно ослабленной.

В дни Февральской смуты император Николай II написал в своем дневнике: «Кругом измена, трусость и обман». Наверное, под его словами подписался бы и германский кайзер Вильгельм II — в ноябре 1918 года. Ноябрьская революция 1918 года была, как и в России, результатом сговора высокопоставленных предателей, желающих выслужиться перед Антантой. События в Германии также разворачивались весьма драматично. В конце сентября союзники Рейха серьезно задумывались о выходе из войны. И вот 30 сентября перемирие с Антантой заключила союзная немцам Болгария. В этих условиях, когда нужно было принимать экстренные меры, глава германского правительства принц Макс Баденский фактически устранился от государственных дел — под предлогом простуды. Сей деятель «проспал» (так и было официально объ- [- 74 -] явлено) три дня, во время которых из войны вышли основные союзники Германии — Австро-Венгрия и Турция. Немцы захотели дать мощное сражение с британским флотом, которое стало бы решающим. Но распропагандированные социалистами матросы портового города Киля подняли восстание. Вместо того чтобы его подавить, принц Баденский запретил применять оружие против бунтовщиков и позвонил в ставку кайзера (город Спа), предложив ему отречься от престола. Вильгельм II отказался, после чего премьер просто-напросто заявил на всю страну, что кайзер отрекся. Далее Баденский ушел со своего поста и передал власть социал-демократу Ф. Эберту. Почти сразу же после этого в Германии была провозглашена республика. И ее новоявленные лидеры легко подписали с Антантой договор о перемирии, который правильнее назвать договором о капитуляции. По нему Германия уступала Антанте огромное количество пушек, пулеметов, минометов, аэропланов, паровозов, вагонов и грузовиков. Она обязалась содержать оккупационные войска в Рейнской области и репатриировать всех пленных — без взаимности. «...Потом был заключен грабительский Версальский договор. Ну а дальше... репатриации до 1938 года, голод, холод и невиданная в человеческой истории инфляция, — пишет историк Н. Стариков. — Объем производства товаров снизился до уровня 1888 года, но население с того времени выросло на 30 %. Вот тогда на политическую арену и начал выбираться Адольф Гитлер...» («Кто заставил Гитлера напасть на СССР»).

То есть западные демократии, ко всему прочему, породили и Гитлера — как проблему. Именно их международные махинации способствовали революционным взрывам в Европе. Именно они в 1918 году «запрограммировали» мир на новую грандиозную бойню.

Нет, от таких «союзников» нужно было отбрыкиваться всеми руками и ногами. А ведь многие евро- [- 75 -] пейские лидеры в союзники просто-напросто навязывались. Английские элитарии мечтали, в большинстве своем, о совместной борьбе с Гитлером против большевизма. А вот во Франции среди многих политиков были сильны упования на союз с Россией против Гитлера. При этом самой России, как и в 1914 году, отводилась «почетная» роль поставщика «пушечного мяса». Одним из лоббистов советско-французского союза был видный французский политик консервативного толка Ж.-Л. Барту. СССР он ненавидел лютой ненавистью, что наглядно показало его поведение на Генуэзской конференции 1922 года, когда сей деятель жестко оппонировал нашей делегации. Литвинов позже вспоминал об этом: «Его публичные выступления отличались прямотой, серьезностью и убедительностью. Он не прибегал к дипломатическим фразам в ущерб смыслу и ясности своих выступлений...»

Тем не менее антисоветизм Барту не мешал ему лелеять планы задействования СССР в борьбе против Германии. Будучи министром иностранных дел Франции, он разработал проект создания «Восточного пакта». Барту предлагал создание целой системы коллективной безопасности в Европе. По его плану СССР, Германия, Польша, Чехословакия и страны Прибалтики должны были заключить между собой договора о взаимопомощи. Изюминкой же всего проекта была идея франко-советского договора, по которому СССР брал в отношении Франции такие обязательства, как если бы он был участником Локарнских соглашений, достигнутых в 1925 году. А эти соглашения, помимо всего прочего, гарантировали неприкосновенность германо-французской и германо-бельгийской границ. Кроме того, они предусматривали сохранение статуса Рейнской области как демилитаризованной зоны. Получалось, что СССР должен был согласиться охранять Францию и сдерживать Германию — как будто у него своих забот не хватало.

Советско-французский договор был все-таки заключен, но уже без Барту, который погиб (вместе с югославским королем Александром I Карагеоргиеви-чем) от рук террористов 9 октября 1934 года. А заключать его пришлось (2 мая 1935 года) П. Лавалю — политику, настроенному резко прогермански. Лаваль вместе с А. Тардье и Г. Думбергом возглавлял довольно-таки мощный олигархический клан. Достаточно сказать, что туда входил крупнейший Французский банк. Эта клика была обеспокоена тем, как бы вывести Францию из затяжного экономического (да и политического) кризиса без каких-либо серьезных структурных преобразований.

А надо сказать, что Франция, где тогда безраздельно господствовал финансовый капитал, в 30-е годы довела себя «до ручки». «В 1938 г. французская промышленная продукция составляла всего 70 % от уровня 1929 г., — сообщает Р. Хидаятов. — Добыча угля находилась на уровне 1932 г. Из-за нехватки капиталов закрывались доменные печи. В 1937 г. их было 108, а в сентябре 1938 г. всего 78. Известный немецкий экономист Ю. Кучинский отмечал: «Французский финансовый капитал привел хозяйство страны в такой упадок, что уже в 1938 г. Франция не была великой индустриальной державой»...Она занимала 7-е место в мире по выработке электроэнергии среди развитых держав, шестое — по добыче угля, пятое — по выплавке чугуна и стали. В результате падения рождаемости катастрофически уменьшалось население» («Дипломатия 20 века»).

Нужно было что-то делать, а делать ничего особо не хотелось. Господа-финансисты привыкли только паразитировать на своей стране. И вот ими был найден «выход» — интегрироваться в мощную германскую экономику, взявшую нешуточный разбег при Гитлере. Так, французскими деловыми кругами активно проталкивалась идея создания «Стальной Антанты» в составе Германии, Франции, Бельгии и Люксембур- [- 77 -] га. Понятно, что доминировала бы в такой структуре именно Германия. Сторонники сближения с Германией даже не возражали против передачи Гитлеру Данцига (Гданьска). Однако сам Гитлер от «интеграции» отказался. Францию он презирал и надеялся заполучить все желаемое силой оружия. Но от услуг французских «германофилов» в Рейхе, конечно, не отказались — «лавали» могли еще принести пользу. И они ее принесли. После разгрома Франции в июле 1940 года Лаваль занял пост министра иностранных дел в марионеточном правительстве Виши. А в 1944 году он данное правительство возглавил. (После освобождения Франции этого коллаборациониста заслуженно казнили.)

И вот с таким человеком СССР заключил договор о взаимопомощи. Само собой, Лаваль постарался сделать все для того, чтобы на выходе получилась простая бумажка, которая никого ни к чему не обязывала. Так, в договоре отсутствовало положение о военном сотрудничестве, без которого все теряло смысл. Кроме того, договор содержал свыше двадцати пунктов, оправдывающих отказ от выполнения принятых обязательств. Впрочем, чего там было особо выполнять?

Советская историография всегда гневно заявляла о том, что СССР-то, дескать, предлагал свой проект, по которому каждая из сторон брала на себя конкретные обязательства. А вот «плохой» Лаваль взял да и все обесценил. Ну да, конечно, обесценил. Только вот зачем тогда было СССР подписывать этот заведомо фарсовый документ? Какой от него был толк? Ведь можно же было отказаться и выставить Лаваля «саботажником» — на весь мир. И это наверняка сработало бы. За сближение с СССР ратовали весьма серьезные силы. Та же самая советская историография утверждала, что Лаваль подписал соглашение под давлением левых сил и «трудящихся». Но это объяснение никуда не годится. Лавалю было, прямо скажем, плевать на [- 78 -] левые силы и тем более на «трудящихся». Нет, на него давили те элитарные круги, которые не желали прогибаться под Германией, а хотели, как и Барту, стравить ее и СССР. И они бы не похвалили Лаваля, если бы СССР договор не подписал. А так — советская подпись была получена, следовательно, сохранялась надежда на то, что «пустое» соглашение наполнится конкретным смыслом. Почин, как говорится, сделан.

Произошло вот что — Сталин и Лаваль пустили пыль в глаза антигерманской партии во Франции и в СССР. При этом Сталин несколько затруднил складывание единого западного фронта против СССР. Франция хоть как-то, но была связана договором — тем более что еще в 1932 году СССР заключил с ней пакт о ненападении. Эффект от таких договоренностей был, по преимуществу, пропагандистским, но все-таки...

У всего этого был один большой подводный камень. Сталин как бы ориентировал Коминтерн на то, что сотрудничество вовсе не обязательно должно быть только с левыми, то есть с социалистами. Сотрудничество возможно и с «правыми», центристами. И в этом плане показательно, что Лаваль принадлежал к центристской партии радикал-социалистов, которая в 1936 году вступит в блок с коммунистами и социалистами (Народный фронт). [- 79 -]

Глава 6

МОСКВА - БЕРЛИН: СБЛИЖЕНИЕ ПОД ЗАВЕСОЙ

Это французское, «демократическое» направление. А как же направление германское, «национально-социалистическое»? Официальное сотрудничество между СССР и Германией, налаженное еще в Рапалло (1922 год), было почти свернуто после прихода Гитлера к власти. Хотя надо сказать, что произошло это не сразу. Какое-то время две страны продолжали раскланиваться друг перед другом. В феврале 1933 года канцлер Гитлер дал рштервью нацистской газете «Ангриф», где заверил немецкую и мировую общественность: ...Ничто не нарушит дружественных отношений, существующих между обеими странами, если только СССР не будет навязывать коммунистическую пропаганду в Германии. Всякая попытка к этому немедленно сделает невозможным всякое дальнейшее сотрудничество».

В Москве гитлеровские заверения оценили. «Известия» писали: «Советское правительство, оказавшись в состоянии поддерживать в мире и гармонии торговые отношения с фашистской Италией, будет придерживаться такой же политики и в своих отношениях с фашистской Германией. Оно требует только, чтобы гитлеровское правительство воздержалось от враждебных актов по отношению к русским и к русским учреждениям в Германии».

И все-таки сотрудничество между СССР и Германией было сокращено до минимума. Более того, наметилась очень серьезная напряженность. В первый год гитлеровского канцлерства советское посольство в Германии направило МИДу этой страны 217 нот протеста — показатель рекордный. «Особенно сильно пострадали торгово-экономические отношения между двумя государствами, — пишет А. Мартиросян. — Только за первую половину 1933 г. советский экспорт в Германию сократился на 44 %. То же самое происходило и далее, причем в еще больших размерах. Одновременно резко сократился и германский экспорт в СССР. Торговое соглашение между Германией и СССР от 2 мая 1932 года было объявлено гитлеровским правительством недействительным» («Сталин и Великая Отечественная война»).

Разрыв происходил по инициативе двух стран. СССР тоже демонстративно отталкивался от Германии. Так, Союз решительно устремился в Лигу наций, которая была настроена весьма антигермански. В 1934 году мы в нее все-таки вошли. И как! Историк С. Кремлев обращает внимание на следующее обстоятельство: «... Составной частью Договора 1926 года (о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией. — А. Е.) было обязательство Германии о том, что в случае ее вступления в Лигу Наций она не будет считать для себя обязательным участие в санкциях Лиги, если таковые будут предприняты против СССР. Было это в 1926 году, когда Германия готовилась принять Ло-карнские соглашения и ее действительно должны были принять в Лигу, куда путь СССР тогда был закрыт наглухо. А вот в 1934 году, при приготовленном Литвиновым вступлении в Лигу Советского Союза, мы на себя таких обязательств не взяли...» («Кремлевский визит фюрера»).

Собственно говоря, разрыв был неизбежен. И это несмотря на волю сторон. (Кстати, о воле — в мае [- 81 -] 1933 года Гитлер демонстративно ратифицировал протокол от 1931 года к советско-германскому договору. Ранее, в Веймарской республике, этого так и не сделали.) Западные демократии тогда этого никак не допустили бы. На сотрудничество двух стран в Веймарскую «эпоху» они еще смотрели сквозь пальцы. Ну что там особо переживать. Веймарская республика была весьма хилым образованием, которое сильно зависело от Англии и Франции. И это при том, что формально Германия являлась сильной президентской республикой. В 1930 году в стране даже установилось нечто вроде прямого президентского правления. Тогда был образован правительственный кабинет Г. Брюнинга, который не имел парламентского большинства в рейхстаге. И существовало это правительство только «доверием президента». Брюнинг управлял посредством чрезвычайных декретов. В 1930 году их было издано 5, в 1931 году — 44, ну а в 1932 году — аж 66. При этом законодательные функции парламента были соответственно сведены на нет — в 1932 году рейхстаг принял всего 5 законов. Это, кстати, обычная практика для многих слабых режимов, которые отчаянно прибегают к диктаторским методам. К примеру, режим А. Ф. Керенского тоже играл в диктатуру. Так, Керенский провозгласил в России республику 1 сентября 1917 года без всякого парламента (его просто не было). Одновременно он ввел правление так называемой «Директории», которая состояла из пятерки министров Временного правительства. При этом само Временное правительство никто не выбирал. Но республике Керенского подобное диктаторство не помогло. Как не помогла игра в диктатуру и Веймарской республике.

Понятно, что никого такое слабое образование напугать не могло. Да и СССР был в начале 30-х годов весьма слабым (экономически) государством — индустриализация ведь еще только разворачивалась. Сле- [- 82 -] довательно, и союз двух стран не особенно тревожил демократический Запад.

Другое дело — гитлеровский Третий рейх. Вот он уже стал превращать Германию в мощное имперское государство, успешно решающее свои социальные проблемы. Одновременно крепла индустриальная мощь СССР. Тут уже сближение двух «недемократических» держав становилось опасным для западных демократий. И они могли пойти на все для того, чтобы его сорвать. Например — попытаться изменить строй в обеих странах. Оппозиции и там и там было предостаточно. Надо вспомнить, что на XVII съезде ВКП (б), во время выборов в ЦК Сталин получил несколько сот голосов против. Поэтому не исключена была возможность отстранения Сталина от власти и образования прозападного правительства. Возможен был и переворот в Германии, где генералитет всегда относился к Гитлеру без особой симпатии, вынужденно терпя его — за антикоммунизм. Тогда было бы уже возможно образование единого общеевропейского фронта, направленного против СССР. Сам Гитлер до конца 30-х годов на СССР бы не напал, но какая-нибудь военная хунта, контролируемая Англией, — вполне.

Сближение национал-социалистического Рейха и сталинского СССР привело бы к ужесточению позиции Англии и Франции. Но поскольку началось отдаление двух держав друг от друга, то западные демократии выбрали позицию достаточно мягкую. До поры до времени двум режимам позволили существовать относительно спокойно.

Вот это самое время Сталин и намерен был использовать для того, чтобы подготовить почву для успешного сближения с Германией. Нужно было, чтобы две державы достаточно окрепли и стали бы менее уязвимы для влияния извне. Одновременно вождь установил неофициальные контакты между двумя странами — прикрываясь фиктивным сближением с демо- [- 83 -] кратической Францией. (Для этого и нужен был «западник» Литвинов.)

Важнейшую роль в этих тайных контактах играл К. Б. Радек — бывший троцкист, который в 20-е годы убеждал Троцкого пойти на союз со Сталиным. Радек плотно занимался Германией и в начале 20-х годов пытался создать там единый фронт коммунистов и националистов. Сам он выступал за сближение с Берлином.

Так, в 1934 году Радек издал брошюру «Подготовка борьбы за новый передел мира». В ней он обильно цитировал Г. фон Секта, немецкого генерала, бывшего убежденным сторонником союза с Россией. Приведу одну из цитат: «Германии крайне нужны дружественные отношения с СССР». Наличие у Радека прогерманских настроений подтверждает и «невозвращенец» В. Кри-вицкий. Он приводит следующие слова Карла Берн-гардовича: «...Никто не даст нам того, что дала Гер-мания. Для нас разрыв с Германией просто немыслим». По утверждению Кривицкого, Радек ежедневно консультировался со Сталиным. Очевидно, эти консультации касались вопросов внешней политики.

На это мало обращают внимание, но Радек занимал важнейший пост руководителя Бюро международной информации при ЦК ВКП (б). Под этим скромным названием скрывалась очень серьезная структура, которая представляла собой нечто вроде партийной разведки. Вот это уже был серьезный политический уровень. Радек создал канал особой связи с Германией. Через него осуществлялись тайные контакты с политической элитой Третьего рейха. Они проходили, минуя как НКИД, так и НКВД, ведь и Литвинов, и обер-чекист Г. Г. Ягода были категорическими противниками сближения с Германией. Последний использовал возможности своего специфического ведомства для того, чтобы рассорить СССР и Германию. Например, когда произошло убийство руководителя ленинград- [- 84 -] ских коммунистов С. М. Кирова, НКВД тут же стало разрабатывать несуществующий «немецкий след».

В принципе основания для этого были.

«Рано утром 2 декабря консул Германии Рихард Зом-мер внезапно, без обычной процедуры уведомления уполномоченного Наркомата иностранных дел, выехал в Финляндию, — сообщает историк Ю. Жуков. — Он покинул СССР практически сразу же после того, как городское радио передало сообщение об убийстве Кирова, правда, не назвав фамилии Николаева. Первые же шаги по разработке данной версии обнаружили еще один весьма настораживающий факт. Оказалось, что Николаев несколько раз посещал германское консульство, после чего направлялся в магазин Торгсина, где оплачивал покупки дойчмарками» («Иной Сталин»).

Кроме того, не надо сбрасывать со счетов и тот факт, что немцы «индивидуальным» террором «баловались», да еще как. Ими было подготовлено и успешно осуществлено убийство Барту, выступавшего за реальное сближение СССР и Франции. А Киров был настроен крайне «антифашистски» — свидетельством чему являются его истерические нападки на Германию и Италию на XVII съезде ВКП (б). (Напротив, Сталин тогда высказался в отношении этих двух стран спокойно, подчеркнув готовность СССР развивать нормальные и деловые отношения со всеми государствами — несмотря на тамошний общественный строй.) И, в случае своего прихода к власти, он мог бы приложить максимум усилий для создания военно-политического союза с западными демократиями — против «реакционной фашистской диктатуры».

То есть чисто теоретически немцы могли убрать Кирова, хотя вряд ли бы они решились «штурмовать» Смольный с его многочисленной и хорошо обученной охраной. Да и не нужны были тогда немцам серьезные осложнения с Советским Союзом. Убить второго человека в ВКП (б)! Тут уже дело могло дойти до воен- [- 85 -] но-политического конфликта. И никакой немецкий агент не смог бы пробраться в Смольный, минуя тамошнюю «сверхбдительную» охрану.

Нет, Кирова могли убрать только «свои», чекисты, которых возглавлял могущественный Ягода. А этот деятель принадлежал к «правой» группе Бухарина. Последний вовсе не сложил «оружия» даже после разгрома в 1930 году и последующего за этим «покаяния». Он продолжал быть в оппозиции к Сталину, занимая позиции, близкие к социал-демократическим. Во время своего визита во Францию Бухарин, по свидетельству эмигранта-меньшевика Б. Николаевского, оценивал свои отношения со Сталиным на три с минусом, а в разговоре с вдовой меньшевика Ф. И. Дана сравнил Сталина с дьяволом. При этом «Бухарчик» слил Николаевскому информацию о том, что Сталин тайно контактирует с германским руководством. Позже, в разговоре с секретарем У. Буллитла, бывшего посла США в СССР, Николаевский узнает, что Бухарин «сливал» эту информацию Западу еще в 1935-м. Тем самым он пытался сорвать налаживание отношений между Россией и Германией.

В 30-е годы Бухарин делал особый акцент на антифашизме и, в своих статьях и речах, постоянно апеллировал к некоему абстрактному «гуманизму». То есть налицо были признаки прозападного социал-демократизма, который в 80-е годы погубил КПСС. Тогда ее лидеры взяли на вооружение «гуманный, демократический социализм с человеческим лицом».

Ягода был сторонником «любимца партии». О его приверженности к «правому», т. е. бухаринскому, уклону еще в 1929 году открыто заявил второй заместитель председателя ОГПУ — М. А. Трилиссер. Сам Ягода входил в состав Московского комитета ВКП (б), возглавляемого бухаринцем Н. А. Углановым. А на партучете он состоял в Сокольнической районной парторганизации, чьим секретарем был Б. Гибер — [- 86 -] также сторонник Бухарина. Ягода частенько пьянствовал с бухаринцем А. И. Рыковым и Углановым, и это тоже наводит на некоторые мысли.

Понятно, что Ягода не мог не внести свой вклад в дело ухудшения советско-германских отношений. По всей видимости, он специально подпустил «обиженного» Николаева, имеющего контакты с немцами, к «телу» Кирова, отдав соответствующие распоряжения эн-кавэдэшной охране. А чекисты указали на то, что убийца «Мироныча» был связан с немцами и посольством Рейха. Убийство Кирова хотели свалить на разведку Германии и тем самым радикально ухудшить и без того сложные советско-германские отношения. Однако Сталин быстро раскусил замысел Ягоды и приказал прекратить поиски «немецкого следа».

При этом он, как и всегда, сделал хитрый маневр, высказав мнение о том, что Кирова убили зиновьев-цы, т. е левые уклонисты. И данная версия «правым» очень понравилось. Если бы Сталин стал копать под Ягоду, то это вызвало бы их сильное противодействие. А так появилась возможность развернуть кампанию травли «левых» и серьезно укрепить свои политические позиции. После убийства Кирова какая-либо критика «правого уклона» прекратилась, а весь огонь велся только против левых — «недобитых» троцкистов и зиновьевцев. А ведь сам Киров покровительствовал некоторым бывшим зиновьевцам, отказываясь полностью очистить от них партийно-советский аппарат Ленинграда. Показательно и то, что Киров был яростным критиком «правых». На XVII съезде партии он высказался о них крайне зло и уничижительно, фактически выразив свое недоверие. Поэтому его устранение рассматривалось Ягодой как важнейшая задача внутрипартийной борьбы. Ну и одновременно все решили списать на фашистских агентов, убив двух «зайцев» — берлинского и ленинградского. Получилось же несколько иначе. С немцами осложнений не вышло, [- 87 -] но началась кампания против зиновьевцев, на волне которой произошел второй взлет Бухарина — в качестве влиятельного редактора «Известий», которые при нем во всю «честили» и «левых», и фашистов, одновременно восхваляя «гуманизм».

Между тем Сталин вовсе не оставлял своих планов сблизиться с Германией и по линии государственной. Понятно, что на НКИД и НКВД в этом деле у него никакой надежды не было. Он вел секретные переговоры с Германией через торгпреда СССР Д. В. Канделаки. Но это все-таки были контакты «второго уровня». Статус торгпреда явно не соответствовал тем грандиозным политическим задачам, которые поставил Сталин. Зато им удовлетворял уровень аппарата ЦК, где на ниве советско-германского сближения трудился Радек.

Итак, Сталин тайно шел на сближение с Германией, имитируя готовность заключить военно-политический союз с западными демократиями. При этом он всячески вредил революционному движению — там, где это только было можно. [- 88 -]

Глава 7

ВОЖДЬ МИРОВОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

С первых же лет советской власти Сталин выступал как последовательный прагматик, ставящий геополитические интересы страны превыше абстрактных и утопических идей. Еще в 1918 году он заметил: «...Принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму... Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Чуть позже, в 1923 году, когда Политбюро деятельно готовило коммунистическое восстание в Германии, Сталин утверждал: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это «в лучшем» случае. А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад... По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять».

Ну, Сталин-то отлично знал — насколько «революционна» Германия. Вот что вспоминает У. Черчилль: «Далее в разговоре Сталин упомянул о непомерной дисциплине в кайзеровской Германии и рассказал случай, который произошел с ним, когда он, будучи молодым человеком, находился в Лейпциге. Он приехал вместе с 200 немецкими коммунистами на международную конференцию. Поезд прибыл на станцию точно по расписанию, однако не было контролера, который должен был отобрать у пассажиров билеты. Поэтому все немецкие [- 89 -] коммунисты послушно прождали два часа, прежде чем сошли с платформы. Из-за этого они не попали на заседание, ради которого приехали издалека» («Вторая мировая война»).

А вот Ленин, несмотря на весь свой политический гений, явно переоценил революционность немцев. У нас и до сих пор восхищаются прозорливостью вождя мирового пролетариата. Принято считать, что Ленин совершенно точно спрогнозировал развитие событий в 1918 году. Дескать, он пошел на заключение Брестского мира, зная, что вскоре произойдет революция в Германии. Действительно, эта революция произошла, вот только она ограничилась свержением монархии и осуществлением буржуазно-либеральных преобразований. Но ведь Ленин-то рассчитывал именно на социалистическую революцию, после которой германский пролетариат придет на помощь РСФСР. Однако как раз в Германии социалистическая революция и захлебнулась. Попытка тамошних большевиков («спартаковцев») во главе с К. Либкнех-том взять власть провалилась, а красное восстание было жестоко подавлено. Что любопытно — самими социалистами (социал-демократами), только правыми.

Выяснилось, что Ленин, несмотря на всю свою эрудицию и политическое чутье, так и не смог понять, что происходит в Германии и что представляет собой германский характер. Никакой большевизм в Германии победить не мог, для этого она была слишком «заорганизована». (Немцам предстояло пережить иной искус — нацизмом.)

Вот весьма любопытное описание политического кризиса в Германии во время выступления «спартаковцев» (конец 1918 года): «... Другие матросы кинулись на захват здания Военного министерства на Ляйп-цигерштрассе. Здесь некоему герру Гамбургеру вручили бумагу, в которой говорилось о низложении правительства Эберта и переходе власти к революционному коми- [- 90 -] тешу. Истинный прусский чиновник Гамбургер обратил внимание на то, что бумага не подписана, а, соответственно, никем не авторизована. Пока революционные матросы искали члена Революционного совета, который мог бы подписать декрет, правительственные войска уже заняли Военное министерство» {А. Уткин. «Унижение России. Брест, Версаль, Мюнхен»). Понятно, что ни о какой большевизации здесь и речи быть не могло.

Сталин, конечно же, мыслил более предметно. Он выступил в качестве могильщика мировой революции, которую пытались инициировать «красные глобалисты». На протяжении всех 30-х годов, будучи уже лидером мирового коммунизма, Сталин сделал все для того, чтобы не допустить победы революции где-нибудь в Европе. Он никак не помог рабочим восстаниям 1934 года в Австрии и Испании. Им была сорвана социалистическая революция 1936 года во Франции (о чем позже). Он же сделал все для того, чтобы Испанская республика отказалась от революционно-социалистических преобразований. Так, 21 декабря 1936 года Сталин, вместе с В. М. Молотовым и К. Е. Ворошиловым, направил телеграмму испанскому премьер-министру Л. Кабальеро. В телеграмме было высказано пожелание воздержаться от конфискации имущества мелкой и средней буржуазии, заботиться об интересах крестьян, привлекать к сотрудничеству представителей не только левых организаций. А испанским коммунистам строго предписывалось забыть о всякой революции. С подачи Сталина Компартия Испании (КПИ) стала ориентироваться на средний класс и говорить больше о национальной независимости, чем о коммунизме. Во время гражданской войны ее ряды пополняли главным образом мелкие предприниматели, офицеры, чиновники. По сути, КПИ занимала позиции национального, патриотического социализма.

В середине 40-х годов Сталин советовал итальян- [- 91 -] ским и французским коммунистам сотрудничать с буржуазными политиками и вести крайне сдержанную политику. Еще во время войны, 19 ноября 1944 года, вождь СССР встретился с лидером Французской компартии (ФКП) М. Торезом. Тогда Сталин подверг критике французских товарищей за неуместную браваду. Коммунисты хотели сохранить свои вооруженные формирования в целях грядущей «революционной борьбы», но советский лидер им это решительно отсоветовал. Он дал указание не допускать столкновений с Ш. де Голлем, а также активно участвовать в восстановлении французской военной промышленности и вооруженных сил.

Некоторое время ФКП держалась указаний Сталина, но потом решила сыграть в свою политическую игру — 4 мая 1947 года фракция коммунистов проголосовала в парламенте против политики правительства П. Рамадье, где коммунистам, между прочим, принадлежало несколько министерских портфелей. Премьер-министр резонно обвинил коммунистов в нарушении принципа правительственной солидарности, и они потеряли важные министерские портфели. Сделано это было без всякого согласования с Кремлем, который ответил зарвавшимся бунтарям раздраженной телеграммой Жданова: «Многие думают, что французские коммунисты согласовали свои действия с ЦК ВКП (б). Вы сами знаете, что это неверно, что для ЦК ВКП (б) предпринятые вами шаги явились полной неожиданном ью».

Даже во время «холодной войны» Сталин продолжал позиционировать себя в качестве стойкого консерватора, не желающего отвечать революцией на революцию.

Генералиссимус спустил на тормозах коммуниза-цию Финляндии, которая стала уже почти свершившимся фактом. Коммунисты держали в своих руках несколько ключевых постов в правительстве. Так, ми- [- 92 -] нистром внутренних дел был коммунист Ю. Лейно, который уже потихонечку начал проводить аресты «врагов народа». Сталин, однако, не поддержал амбиции «финских товарищей».

Коммунистические режимы были установлены им в странах Восточной Европы и в Восточной Германии. Да и то, первоначально никакая коммунизация не предусматривалась.

Именно Сталин не допустил создания коммунистической Балканской Федерации, вызвав тем самым упреки И. Б. Тито, который обвинил генералиссимуса в измене большевистским идеалам.

Кстати, в 1941 — 1942 годах Сталин склонялся к тому, чтобы поддержать не коммунистов Тито, а партизанское движение сербских националистов-четников, которых возглавлял Д. Михайлович. Вот что пишет биограф Тито Р. Уэст: «Немцы воспользовались глубоким снегом, чтобы начать лыжное наступление, от которого партизаны были вынуждены искать спасение высоко в горах. На протяжении всего этого времени, исполненного лишений и опасности, партизаны не получали от Сталина никакой поддержки. В ноябре в Ужице, когда партизаны и четники стреляли друг в друга, Дедиер слушал передачи из Москвы на сербско-хорватском: «От неожиданности он вздрогнул и сказал Тито: «...Ты только послушай! Они говорят, что все силы сопротивления возглавляет Дража Михайлович» («Иосип Броз Тито. Власть силы»).

И только потом, когда лидер югославских коммунистов укрепил свои позиции, создав мощнейшую партизанскую армию, Сталин был вынужден оказать ему поддержку — опять-таки исходя из сугубо прагматических соображений.

Вот, к слову, весьма интересная особенность сталинской политики. Лидер ВКП (б) старался — там, где это возможно — делать основную ставку на силы некоммунистические, но в то же время патриотиче- [- 93 -] ские. Это проявилось и в его отношении к странам Восточной Европы в 1945 — 1946 годах. В указанный период он считал ключевой фигурой новой Чехословакии патриота-центриста Э. Бенеша, который ратовал за немарксистский вариант социализма («национальный социализм»). Аналогичное отношение у него было к таким немарксистским и «нелевым» политикам, как О. Ланге (Польша), Г. Татареску (Румыния), 3. Тильза (Венгрия), Ю. Паасикиви (Финляндия).

Что же до коммунистических партий, то Сталин выступал за их переформатирование. Г. Димитров вспоминает о таких вот сталинских рекомендациях: «Вам необходимо создать в Болгарии лейбористскую партию (трудовую партию). Объедините в такую партию вашу партию и другие партии трудящихся (например, партию земледельцев и пр.). Невыгодно иметь Рабочую партию и при этом называться коммунистической. Ранее марксисты должны были обособлять рабочий класс в отдельную рабочую партию. Тогда они были в оппозиции. Сегодня вы участвуете в управлении страной. Вам нужно объединить рабочий класс с другими слоями трудящихся на основе программы-минимум, а время программы-максимум еще придет. На рабочую партию крестьяне смотрят как на чужую партию, а на трудовую партию будут смотреть как на свою партию. Я очень советую сделать так. Трудовая партия или рабоче-крестьянская партия подходит для такой страны, как Болгария. Это будет народная партия».

По сути, Сталин требовал превращения коммунистической партии в общенародную, то есть национальную, да еще и выдавал это за применение марксизма в современных условиях. Такова была его излюбленная технология — прикрываться Марксом — Лениным и делать все наперекор им. Судя по всему, в 1945— 1946 гг. он пытался отработать в Восточной Европе модель национального социализма, которую можно примерно свести к следующему — ведущая роль госу- [- 94 -] дарства в экономике и демократия без крупного капитала. Коммунизации же Сталин всячески пытался избежать. В мае 1946-го на встрече с польскими лидерами вождь сказал: «Строй, установленный в Польше, это демократия, это новый тип демократии. Он не имеет прецедента. Ни бельгийская, ни английская, ни французская демократия не могут браться вами в качестве примера и образца... Ваша демократия особая... Вам не нужна диктатура пролетариата потому, что в нынешних условиях, когда крупная промышленность национализирована и с политической арены исчезли классы крупных капиталистов и помещиков, достаточно создать соответствующий режим в промышленности, поднять ее, снизить цены и дать населению больше товаров широкого потребления, и положение в обществе стабилизируется. Количество недовольных новым демократическим строем будет все уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы. Новая демократия, установившаяся в Польше... является спасением для нее... Режим, установленный ныне в Польше, обеспечивает ей максимум процветания без эксплуатации трудящихся» (Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова, Т. А. Покивайлова. «Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа. 1949 — 1953. Очерки истории»).

Порой советские администраторы вступали в острый конфликт с местными «р-р-революционерами». Например, политический советник Союзной контрольной комиссии в Венгрии Г. М. Пушкин жаловался руководству на то, что ему постоянно приходится «выправлять» левый уклон тамошних коммунистов. Он убеждал «венгерских товарищей» в том, что их левизна ведет к изоляции компартии — в то время как успеха можно достичь только в условиях широкого демократического блока, организованного «на мирной основе» (Е. И. Гуськова. «Послевоенная Восточная Европа: Сталин и Тито»).

В Германии Сталин также не торопился с проведением социалистических преобразований. В январе 1947 года на встрече с лидерами Социалистической единой партии Германии (СЕПГ, образовалась после объединения коммунистов и социал-демократов), вождь предложил им подумать о том, чтобы восстановить деятельность социал-демократической партии в советской зоне оккупации. «...Фактически это грозило распадом СЕПГ, — отмечает А. Филлитов, — на что потрясенные гости не преминули указать; ответом была рекомендация... вести получше пропаганду» («СССР и германский вопрос: поворотные пункты (1941 — 1961 гг.»).

Кстати, продолжая разговор о послевоенном «либерализме» Сталина, надо отметить, что советская оккупационная политика в отношении Германии отличалась несомненно большим гуманизмом, чем соответствующая политика, проводимая сверхдемократическими США. Американцы относились к мирному населению крайне враждебно, рассматривая всех немцев как потенциальных противников. «Первая после окончания войны антифашистская демонстрация, организованная 20 мая 1945 года в Кёльне бывшими заключенными концентрационных лагерей, была разогнана военной полицией, — сообщает Ф. Рут. — Американцы опасались любых проявлений общественной жизни. В каждой политической организации они видели замаскированных фашистов... В одном из американских документов, датированном 18 мая 1945 года, были такие строки: «Немецкие антифашисты — это волки в овечьих шкурах...» («Вервольф. Осколки коричневой империи»).

Американские военные и полицейские обращались с мирным населением неоправданно жестоко. Так, в Северном Бадене американцы, в ответ на вылазку СС-«вервольфов», сровняли с землей город Брухзаль.

Были и другие многочисленные случаи массового террора в отношении мирного населения.

В то же время «советская сторона при подавлении нацистского подполья делала ставку не только на силовые методы, но и на поддержку местного населения». Советская администрация «никогда не говорила о коллективной ответственности немцев, а потому к 1945 году перестала рассматривать их как единого врага». Поэтому она «раньше западных оккупационных администраций стала налаживать сотрудничество с местными антифашистами, постепенно передавая власть в их руки» («Вервольф»).

Пора, впрочем, вернуться к теме коммунизации. Сталин, как очевидно, вовсе не намеревался комму-низировать страны, которые очутились под советским контролем. Все изменила «холодная война», развязанная Западом. Сталин был вынужден коммунизировать Восточную Европу, чтобы не потерять тамошние страны, создать там политически монолитные режимы.

Не менее показательна, в данном плане, политика Сталина на восточном направлении. Он был категорически против коммунистической революции в Китае.

Вот один из примеров. В декабре 1936 года против лидера китайских националистов Чан Кайши выступил один из его военачальников — Чжан Сюэлян. По сути это был мятеж, который окончился удачей. Чан был взят в плен и от него потребовали изменения политики (потом высокопоставленного пленника все же отпустили). В стане китайских коммунистов началось ликование, причем красные требовали казни Чан Кайши. Однако в Кремле рассудили иначе. Сталинское руководство расценило мятеж как «очередной заговор японских милитаристов, ставящих перед собой цель помешать объединению Китая и подорвать организацию сопротивления агрессору». Все были в недоумении, ведь получалось, что СССР становится на сторону националистов — злейших врагов китайских ком- [- 97 -] мунистов. «Значительно позже вскрылись истинные причины такого шага Москвы, — сообщает биограф Мао Цзэдуна Ф. Шорт. — В ноябре — и Мао никак не мог тогда знать об этом — Сталин решил предпринять новую попытку превратить гоминьдановское правительство в своего союзника... В Москве уже шли секретные консультации по подготовке советско-китайского договора безопасности. Арест Чан Кайши смешивал Сталину все карты. Для Сталина сомнения КПК ровным счетом ничего не значили: интересы первого в мире государства победившего социализма были превыше всего» («Мао Цзэдун»).

После войны Сталин советовал Мао прийти к мирному соглашению с националистами Чан Кайши. Он даже настоял на том, чтобы лидер китайских коммунистов поехал в город Чунцин на встречу с генералиссимусом Чаном (с которым СССР демонстративно подписал договор о дружбе и сотрудничестве 15 августа 1945 года). А вот с самим Мао Сталин встречаться упорно не хотел. И принял он его только после того, как тот пришел к власти и стал государственным деятелем.

Но военно-политической победы китайских коммунистов Сталин не хотел ни в коем случае. В ноябре 1945 года, когда возобновились стычки между КПК и Гоминьданом, советское командование потребовало от коммунистической армии оставить все контролируемые ими крупные города. И даже весной 1949 года, когда Мао успешно громил Гоминьдан, Сталин настоятельно рекомендовал Мао ограничиться контролем над северными провинциями Китая.

Американцы же, напротив, сделали очень многое для победы китайской компартии. Еще в 1944 году Мао вел активные переговоры с представителями США (миссия генерала П. Дж. Хэрли), выражая готовность к сотрудничеству. Вождь китайских коммунистов какое-то время даже подумывал о том, чтобы

сменить название своей партии — с «коммунистической» на «демократическую» (в Штатах тогда как раз правила именно Демпартия). А в январе 1945 года начались секретные переговоры КПК с представителями Госдепа США, во время которых Мао прощупывал возможность личной встречи с Ф. Д. Рузвельтом.

В дальнейшем «штатники» очень даже основательно помогли маоистам. В декабре 1945 года Дж. Маршалл, сменивший Хэрли на посту главы американской миссии в Китае, вынудил Чан Кайши пойти на перемирие с коммунистами. А ведь армия националистов успешно громила коммунистические войска Мао. Тем самым американцы спасли КПК от полного военного разгрома.

Дальше — больше. «Полугосударственная организация — Институт тихоокеанских отношений — практически определяла американскую политику в Китае в течение пятнадцати лет. Это влияние значительно способствовало поражению Чан Кайши. Например, в правительственные круги передавалась информация, изображавшая китайских коммунистов как демократов и «сторонников земельной реформы. В результате Чан Кайши было предложено ввести в состав правительства коммунистов. Когда он отказался, полностью были прекращены поставки из США. Разработанная институтом финансовая политика вызвала колоссальную инфляцию в Китае и массовое недовольство населения режимом Чан Кайши. Эта политика поощрялась Министерством финансов под руководством Уайта и представителя этого министерства в Китае, Соломона Адлера...» {И. Р. Шафаревич «Была ли перестройка акцией ЦРУ?»).

Для чего же американцам понадобилось помогать коммунистам? Все просто — им нужно было создать в социалистическом лагере некий второй полюс силы, который бы постоянно ослаблял СССР. Собственно говоря, в 60-е годы «красный Китай» как раз и стал [- 99 -] таким вот полюсом. Дело чуть было не дошло до войны между двумя социалистическими державами. А уже в 70-е годы Мао пошел на открытое сближение с США. Сталин все это предвидел, вот почему он насколько можно саботировал победу китайской революции (хотя в то же время и был вынужден оказывать маоистам некоторую помощь — иначе его не поняли бы руководители зарубежных компартий).

Не менее показательна позиция Сталина, занятая им в отношении коммунистической Корейской Народно-Демократической Республики (КНДР). Генералиссимус и не думал ни о каком воссоединении севера и юга Кореи, его вполне устраивал статус-кво, выражавший геополитическое равновесие между СССР и США на Дальнем Востоке. Но лидер северокорейских коммунистов Ким Ир Сен сам выступил с инициативой «освобождения» юга Кореи. Причем его в этом поддерживал все тот же Мао Цзэдун, режим которого, как и предполагал Сталин, превращался в огромную геополитическую проблему для СССР. По сути, Союз втравливали в опаснейшее противостояние с США, чего Сталин никогда не хотел. Здесь успех был бы равнозначен поражению. Объединение двух Корей под властью Кима привело бы к созданию еще одного мощного, потенциально альтернативного центра в «социалистическом лагере». Этот центр мог бы составить грандиозный геополитический тандем КНР, что стало бы гигантской проблемой для СССР.

Как и много раз до этого, Сталин попал в сложное и двусмысленное положение. Не поддержать инициативу Кима и Мао означало настроить против себя массы «прекраснодушных» коммунистов, сбросить удобную маску «пролетарского интернационалиста». Поэтому Сталин решил сделать вид, что всячески поддерживает двух коммунистических лидеров, но при этом не оказывать им по-настоящему действенной помощи. Хрущев недоуменно вопрошал в своих «Воспо- [- 100 -] минаниях»: «Мне оставалось совершенно непонятно, почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников, которые ранее были в дивизиях армии КНДР... Он отозвал вообще всех военных советников, которые консультировали Ким Ир Сена и помогали ему создавать армию».

Наступление Кима захлебнулось, а потом под угрозой военного разгрома оказалась и вся его республика — американские войска перешли 38-ю параллель, разделявшую север и юг. А что же Сталин? Переживал за неудачи своего «соратника по борьбе»? Отнюдь. «Когда нависла такая угроза, Сталин уже смирился с тем, что Северная Корея будет разбита и что американцы выйдут на нашу сухопутную границу, — вспоминает Хрущев. — Отлично помню, как... он сказал: «Ну, что же, теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединенные Штаты Америки. Они туда придут, но мы воевать с ними не будем». Что ж, это было вполне в духе сталинской геополитики. Для него соседство предсказуемых американцев было намного предпочтительнее соседства коммунистических авантюристов.

В дальнейшем на помощь Киму пришел Мао Цзэ-дун, предложивший послать в Корею войска китайских добровольцев. Сталин снова не стал возражать напрямую, но от серьезной помощи добровольцам отказался. Тогда «Мао решился на блеф. Он ответил Сталину, что большинство членов Политбюро ЦК КПК выступают против высылки войск, а для детального объяснения ситуации в Москву срочно вылетает Чжоу Энь-лай. (Министр иностранных дел КНР. — А. Е.) Встреча Чжоу со Сталиным произошла в Сочи 10 октября. В соответствии с полученными от Мао инструкциями Чжоу фактически представил ультиматум. Китай, говорил он Сталину, с пониманием отнесся к желанию СССР, если Россия... обеспечит поставки оружия и окажет поддержку с воздуха. В противном случае Пекин [- 101 -] будет вынужден отказаться от операции. К изумлению и ужасу Чжоу Эньлая, Сталин лишь согласно кивнул. «Поскольку, — заявил он, — для Китая такая помощь оказывается непосильной, пусть корейцы решают свои проблемы сами. Ким Ир Сен может вести партизанскую войну» («Мао Цзэдун»).

В результате китайцы пошли воевать без существенной поддержки со стороны СССР. Им, конечно, удалось спасти коммунистический Пхеньян, но авантюра Кима потерпела поражение. При этом китайские добровольцы понесли огромные потери (во время боев погиб и сын Мао). А Сталин сумел избежать грандиозной, макрорегиональной геополитической революции.