Неукротимое сердце

— Я рад, что этот поход закончен, — сказал Ол'Пендин. — Если бы мы заметили этот корабль по курсу часом раньше, до наступления темноты, нас бы уже не было здесь. — Ол'Пендин сделал паузу. — Я подумывал бросить это дело после еще нескольких походов. Раньше все было по-другому. Тогда у тебя были большие возможности, а сейчас в море полно военных кораблей. Они быстроходнее и имеют много пушек на борту, которые сразу пускают в ход. Да и люди не те. Сейчас ты вынуждена набирать команду из всякой тюремной швали от Англии до Африки. — Ол'Пендин сплюнул.

— Какая разница? — мрачно заметила Кейт.

— Ну, может быть, никакой, — сказал Ол'Пендин. Он медленно встал и потянулся. — Я полагаю, мне следует осесть на берегу, и я готов к этому.

Кейт кивнула, не взглянув на него.

Когда Ол'Пендин ушел, Кейт поднялась и прошлась по палубе туда-сюда дюжину или более раз. Теперь дул западный ветер с пролива Св. Георга, да так, что все деревья на побережье согнулись. К утру должен быть шторм. Ветер ломал ветви от стволов и швырял их в море. Волны начали нарастать, поднимаясь с обманчивой, тяжелой медлительностью, как будто морс было густым ямайским сиропом. Бриг мчался с оголенными мачтами, за исключением кливера и шпринтового паруса, которые гнали его на восток, так что только узкая корма принимала на себя нарастающие удары волн. Корабль скользил по маслянистым серым длинным волнам, задирая кверху бушприт и зависая в таком положении на несколько минут, прежде чем по капризу ветра и воды снова опуститься вниз.

Находясь на палубе «Золотой Леди», Кейт вспомнила, как девочкой стояла в дверях гостиницы со своей матерью — милым созданием во всем розовом, белом и золотистом, с мелодичным уэксфордским акцентом. Из горла Кейт вырвался звук — еле слышный, чувственный, яростный, перерастающий в рев животного, низкий и грубый, доходящий до стона, похожего на рыдание, когда она вспомнила лицо матери и то, как таможенники двигались на лошадях сквозь толпу, которая начинала беспокойно суетиться при их приближении. Кейт безучастно наблюдала эту сцену, пока с губ ее матери не сорвался резкий низкий звук. Она услышала ее прерывающееся дыхание. Затем мать бросилась в толпу, стремительно, как девчонка, и, пока Кейт стояла у дверей, застыв, словно изваяние, она вытянула руки и ухватилась за уздечку лошади капитана Маскелайна.

— Ты убил его! — пронзительно закричала она. — Ты убил его!

Кейт увидела, как в руке мужчины в небо взметнулся хлыст и, со змеиным свистом и шипением полоснув по лицу матери, рассек ей щеку до кости.

Кейт вспомнила, как она сидела на дороге, держа в руках голову матери, и яркая кровь сочилась между ее пальцев. Потом Кейт тоже бросилась с криком, вытянув руки, чтобы схватить этого человека. Она живо представила выражение его лица, смуглого, как у испанца, с дерзко выступающим носом и подбородком, украшенным клинышком светлой бороды. Затем один из охранников, сопровождавший офицера, выставил свое ружье так, что ствол уперся в рыжую голову Кейт. Когда она лежала там на дороге, рядом со своей матерью, и гостиница кружилась у нее перед глазами, до нее донесся хриплый смех таможенников…

Видение, которое потом мелькнуло в ее затуманенном сознании, было чем-то таким, чего она раньше никогда не видела в действительности, но, как ни странно, оно представлялось гораздо отчетливее, чем все остальное. Кейт застонала от ужаса, прижав пальцы к своим голубым глазам, и стала тереть их, пытаясь избавиться от картин, которые настойчиво являлись ей с неумолимой ясностью.

Кейт чудилась в подземелье под дартмурской тюрьмой мускулистая фигура палача, блестящая от пота и красная от света печи, в которой нагревали железо. Она видела лицо человека, прикрытое кожаной шляпой, надвинутой на бритую, круглую голову так, что край спускался до линии рта и образовывал маску, в прорезях которой бегали маленькие бусинки глаз. Перед ним была различима знакомая фигура матери, одетая в белое, ее вытянутые руки и ноги были привязаны к колесу, которое скрипело, когда палач натягивал веревки. Таким способом руки растягивались в плечах, локтях и запястьях, а ноги — в бедрах, коленях и лодыжках, пока в конце концов не отделялись кости. Затем по груди женщины били небольшими тонкими железными прутьями, не очень сильно, но достаточно, чтобы переломать все ребра и превратить тело в резиновый мешок, лишенный поддержки скелета. А рядом с блестящим от пота главным палачом выделялась фигура, одетая в форму таможенника, который тихим голосом задавал вопросы:

— Как зовут сообщников вашего мужа? Где они? Где? Где? Где?

Кейт видела красивую голову матери, повисшую на тонкой шее, когда она простонала:

— Не знаю! В самом деле не знаю! Клянусь мадонной! Клянусь младенцем Иисусом, не знаю!

Кейт видела также, как мать потеряла сознание. Ее прекратили пытать и привели в чувство. Затем начали снова, задавая вопросы, настойчиво требуя признания, и так в течение долгих часов, пока нагревалось железо, которым они прижигали ее белую кожу. Пускали также в ход кнут, тиски для больших пальцев и колодки.

Кейт стояла на палубе, покачиваясь в такт килевой и бортовой качке брига, и из ее горла вырвались хриплые слова:

— Мой Бог, как долго все это будет продолжаться? Сколько еще мучиться хрупкой, нежной женщине, прежде чем умереть?

Звук ее охрипшего голоса странно смешался с тихим плеском волн о корабль и с шумом в ее голове.

Кейт оставалась на палубе со своими мыслями до самого рассвета. Бросив взгляд в сторону штурвала, она заметила огонек трубки Сина, мигающий словно красная звезда. Двигались только его руки на штурвале, а все остальное тело было неподвижным, ноги твердо упирались в палубу, взгляд — устремлен вперед. Такой пустяк необычайно подействовал на нее, заставив почувствовать, как много она значила не только на корабле, но и во всех тех делах, которые вырисовывались впереди в наступающем дне.

Она наблюдала за рождением утренней зари с того момента, когда на горизонте появился первый проблеск, затем крошечный лучик света и всплыл, наконец, огненный шар.

Экипаж «Золотой Леди» начал собираться на палубе. Раньше, когда Кейт только начала командовать кораблем, «Золотая Леди» вынуждена была выходить в море с не полностью укомплектованной командой, но в конце концов люди смирились с тем, что капитан — женщина, хотя многие моряки не терпят женщин на борту. Теперь, наконец, Кейт могла выбирать себе работников. Большая часть ее команды состояла из англичан, валлийцев, ирландцев и шотландцев. Остальные были французами из Бретани, Нормандии и Гаскони. Эти люди либо скрывались на Британских островах от наказания за преступления, совершенные ими на родине, либо уклонялись от службы в войсках Наполеона.

Среди них выделялся человек, прибывший из Нового Орлеана и представившийся как Бьюргард де Ауберг. О нем ходили темные слухи, будто он убил на дуэлях нескольких человек, полагая, что это самый простой и дешевый способ рассчитаться с карточными долгами. По происхождению он был француз, однако остальным соплеменникам не нравились его надменные креольские манеры, и, если бы он не был, бесспорно, самым лучшим стрелком в команде, Кейт вряд ли стала бы терпеть неприятности из-за него. Еще в команде были юнги, которые взбирались на мачты, как шустрые обезьянки, и один или два беглых негра, раба. Кейт назначила Сина своим первым помощником, и они всегда стояли рядом, когда Ол'Пендин и Оноре Дюма зачитывали новым людям пункты договора, сначала на английском, а потом на французском языке.

Над топами мачт начало светлеть совершенно безоблачное небо. Все еще свежий ветер гнал вперед их судно веселыми порывами. В голубой неясной дымке из моря возник огромный мыс Мунтайда, который можно было различить задолго до того, как в поле зрения появлялась земля у его основания.

Глядя на угасание ночи, Кейт вздохнула. Было бы лучше, если бы облака затянули небо и спрятали звезды и луну, а еще лучше было бы прибыть на час раньше, пока еще темно. Однажды высадка на берег на заре чуть не стоила ей жизни, но сейчас не оставалось времени на подобные размышления.

Бочки с вином и спиртом были связаны вместе и направлены к берегу, баркасы — спущены на воду и быстро загружены. Люди на веслах, словно призраки, заняли свои места на скамейках, и их жилистые руки начали грести широкими взмахами. Лопасти весел были обернуты тряпками. Они отплыли от брига с подветренной стороны. Матросы медленно наклонялись и выпрямлялись, стараясь упругими, замедленными движениями не производить шума. Баркасы потихоньку продвигались вперед, вызывая лишь небольшую рябь на воде. Кейт подняла глаза к угасающим звездам. Если охрана поджидала их, то кто знает, когда, если вообще когда-нибудь, она снова увидит эти звезды? Она снова посмотрела туда, где солнце уже освещало воду. Им надо было пересечь эту полосу, и там таилась главная опасность. Здесь, в голубом полумраке ночи, баркасы были почти невидимы, но на солнечном свете они становились мишенями.

Кейт наклонилась вперед.

— Удвоить темп! — прошептала она.

Мужчины согнулись и, крякнув, напрягли мышцы живота, опустив весла в воду. Затем они с усилием распрямились, и баркас рванулся вперед. Они выскочили на освещенную солнцем полосу и помчались по морской глади. Наконец они достигли спасительной тени мыса.

— Разгружайтесь и ждите, пока не увидите свет в гостинице, только потом поднимайтесь на утес, — прошептала Кейт лодочникам.

Они с Сином перешагнули через борт и пошли вброд сквозь прибой, перекинув через плечи свои ботфорты, а сумки с порохом и пулями повесив на шею. Когда они поднимались по тропинке на утес, по коварной вьющейся тропинке, которая вела к тыльной стороне гостиницы, они слышали только тихий плеск, производимый людьми, вытаскивающими на берег добычу. И хотя Кейт не признавалась Сину, ее охватило чувство жуткого одиночества.

Глава 4

Вечером, когда Кейт вышла на улицу, ветер уже стих, и ничто не предвещало шторм. Это была самая бедная улица, хотя Кейт помнила, что в детстве она выглядела гораздо лучше. Теперь в Мунтайде не насчитывалось и двухсот душ. Унылые дома, разбросанные на полмили, располагались с промежутками по обеим сторонам дороги. Никаких новых построек в деревне не было. Если какой-то дом нуждался в большом ремонте, его сносили, и тогда на улице появлялись прорехи с разрушенными изгородями садов. Многие из оставшихся домов выглядели так, что было ясно — они долго не протянут.

Солнце село, и было уже так темно, что спуск и кромка моря в конце улицы не были видны. В воздухе клубился туман и дым с запахом сжигаемых водорослей, чувствовалась осенняя прохлада, заставлявшая людей подумать о растопке очагов и прочих удобствах в наступающие длинные зимние вечера. Вокруг было тихо, однако Кейт услышала постукивание молотка в конце улицы. В Мунтайде не было других ремесел, кроме рыбной ловли, и Кейт поняла, что звук, должно быть, исходил от Эбенезера Фарриша, церковного сторожа, который выбивал надпись на новом надгробии. Она нашла его в открытом со стороны улицы сарае, склоненным над деревянным молотком и резцом. Он был каменщиком до того, как стал рыбаком, и умело обращался со своими инструментами, поэтому тот, кто хотел установить памятник на кладбище, шел к Эбенезеру. Кейт прислонилась к полуоткрытой двери и с минуту наблюдала, как он при слабом свете фонаря высекает буквы.

Эбенезер поднял голову и, увидев ее, сказал:

— Послушай, Кейт, может быть, войдешь и подержишь мне фонарь? Надо всего полчаса, чтобы закончить работу.

Кейт подошла и взяла фонарь, наблюдая, как он резцом отбивает кусочки от белого известняка и моргает, когда осколки пролетают слишком близко от глаз. Надпись была уже готова, и он наносил последние штрихи на небольшой морской картине, изображавшей шхуну, берущую на абордаж тендер. Она прочитала надпись, которая еще не пожелтела от лишайника, как на старых надгробиях, и была четкой и ясной. Надпись гласила:

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

ЙО ПЕНХОЛЛОУ

67 лет от роду, который был убит

выстрелом со шхуны «Адвент»

21 июня 1805 года

Лишенный жизни беспощадно,

Смешаюсь с прахом моих собратьев.

На Божью милость уповаю

Спасенья ради в Судный день.

Ты тоже будешь в могиле, злодей,

И каяться поздно теперь;

Страшись приговора ужасного,

Господь отомстит за меня.

Стихи написал его преподобие Кастоллак, и Кейт выучила их наизусть по копии, которую он дал ей. В свое время вся деревня говорила о смерти се отца, и были еще люди, которые до сих пор вспоминали об этом.

— Да, стрелять в старика очень, очень жестоко, — сказал Эбенезер, отступая на шаг и всматриваясь, какое впечатление производит флаг, изображенный им на таможенной шхуне. — И, кажется, неприятности ждут еще нескольких несчастных парней, захваченных на прошлой неделе. Как говорит адвокат Бантинг, трое из них наверняка будут повешены после очередного судебного разбирательства. Я помню, — продолжал он, — как три года назад, когда произошла стычка между «Розой Запада» и «Пембруком», они повесили четырех контрабандистов. Мой старый отец умер от холода, потому что пошел посмотреть на несчастных парней, которых гнали в Дорчестер, и стоял по колено в реке Фрум. Вся округа собралась там, и было так тесно, что на берегу не хватило места… Кажется достаточно, — сказал он, снова поворачиваясь к памятнику. — В понедельник я покрашу борта в черный цвет и выделю флаг. А сейчас, Кейт, я закончил, и почему бы мне не подняться в гостиницу и не поболтать с Эмлином, который очень нуждается в дружеской беседе и по-стариковски радуется друзьям. И, может быть, ты будешь так добра, Кейт, что угостишь меня стаканчиком голландского джина, чтобы прогнать осенний холод?

Кейт откинула назад свои рыжие волосы и рассмеялась от того, как старик закончил свою речь, затем взяла его под руку, и вместе они стали подниматься по длинной тропинке на мыс к гостинице.

Пока они молча шли, Кейт вспомнила, как девочкой бродила по окрестностям и забиралась на большую скалу Килмар, значительно превышающую все соседние холмы. Наконец она заметила на земле узкую дорожку света из гостиницы. Она услышала чьи-то голоса, затем наступила тишина. Где-то далеко на большой дороге раздался стук копыт и скрип колес. Потом все снова стихло. Когда они подошли поближе, Кейт услышала удары о стены тяжелых предметов, которые тащили вниз по каменным плитам прохода.

Снаружи во дворе стояли пять запряженных повозок. Три были крытыми фургонами, каждый с парой лошадей. Две остальных — открытыми фермерскими телегами. Один из крытых фургонов стоял прямо под портиком, от лошадей валил пар.

Вокруг фургонов собрались некоторые члены команды и люди, которые пили в баре с раннего вечера: сапожник из Лаунсестона стоял у окна, разговаривая с торговцем лошадьми; моряк из Падстоу расчувствовался и похлопывал лошадь по голове; разносчик Пит, о чем-то яростно споривший с Бью де Аубергом, забрался в одну из открытых повозок и поднимал что-то со дна. Во дворе были также незнакомые мужчины, которых Кейт никогда раньше не видела. Она отчетливо различала их лица в ярком свете луны, свете, который, казалось, беспокоил людей, поскольку один из них посмотрел вверх и покачал головой, в то время как его товарищ пожал плечами, а другой — тот, что распоряжался, — раздраженно махнул рукой, заставляя их поторопиться. Тогда трое сразу развернулись, направились к крыльцу и вошли в гостиницу. Тем временем по-прежнему слышался шум от перетаскиваемых тяжелых предметов. Кейт подумала, что это, должно быть, переносили с моря в деревню добро, которое было отложено для нее и Сина.

Кейт не знала многих людей, но она доверяла Ол'Пендину в вопросах продажи имущества. По тому, как запарились лошади, Кейт поняла, что они проделали большой путь — вероятнее всего, с девонского побережья — и, как только фургоны загрузят, они уедут, исчезнув в ночи так же тихо, как и приехали.

Люди во дворе работали быстро, дорожа временем. Кое-что, вынесенное из гостиницы, было погружено не в крытый фургон, а в одну из открытых повозок, стоящую рядом с питьевым колодцем в противоположном конце двора. Обмен и перепродажа товаров уже начались. Тюки отличались по форме и размерам. Одни были большими, другие — маленькими, третьи представляли собой длинные рулоны, завернутые в солому и бумагу. Когда повозка была заполнена, незнакомый кучер забрался на сиденье и тронулся в путь.

Оставшиеся фургоны нагружались один за другим, а некоторые тюки уносили куда-то в темноту. Все делалось бесшумно. Люди, которых раньше Кейт видела орущими и поющими, сейчас были тихими и спокойными, занятыми делом. Даже лошади, казалось, понимали необходимость соблюдать тишину и потому стояли не шевелясь.

На крыльцо вышел Джон Мерлин, рядом с ним был Пит Педлар. Никто из них не надел ни плаща, ни шляпы, несмотря на прохладу. У обоих рукава были закатаны по локоть.

— Это все? — тихо спросил Джон.

Кучер кивнул и протянул ему руку. Мужчины начали залезать в повозки. Те, кто пришел к гостинице пешком, тоже отправились с ними, чтобы проехать хотя бы милю или около того по пути домой. Они не покинули гостиницу «Карнфорт» без добычи. Все тащили разнообразные ноши: ящики, связанные ремнями и перекинутые через плечи, узлы под мышками. А сапожник из Лаунсестона не только навьючил пони с разорванной переметной сумой, но нагрузил также и собственную персону, став в несколько раз толще в талии.

Фургоны и повозки со скрипом тронулись из «Карнфорта» медленной процессией друг за другом, поворачивая на большой дороге: одни — на север, другие — на юг, пока все не скрылись и во дворе никого не осталось, кроме Педлара и Джона, управляющего гостиницей.

Затем они тоже повернулись и вошли в дом. К тому моменту, когда Кейт и Фарриш подошли к гостинице, двор опустел. Было слышно, как они прошли крыльцо и двинулись по проходу в направлении бара, а затем их шаги стихли и хлопнула дверь.

Не было слышно ни звука, кроме хода часов в холле и их внезапного жужжания перед тем, как начать бой. Они пробили шесть раз и продолжили свое тиканье.

Глава 5

Убаюканный пляской языков пламени и пряным запахом мадеры, разогретой на небольшом медном тагане, захмелевший Бью де Ауберг размышлял о чем-то, сидя в баре на своем любимом месте в углу у камина. Он слышал неясный цокот копыт лошадей, увозивших контрабандистов, отдаленный звук трещотки деревенского сторожа, шагавшего вдоль изгороди заставы, да тихое шлепанье карт на другом конце комнаты.

Когда до него донеслись из коридора голоса Кейт и старого Фарриша, Бью быстро привстал, удивившись своей поспешности. Джон Мерлин тоже услышал их и, подтянув потуже на животе кожаный фартук, направился к двери, плавно покачиваясь в своем красно-белом полосатом жилете. Бью заметил, что игравшие в вист шотландцы прервали свою беседу и повернули головы, следя за чернокожим мальчиком, который поспешил на кухню.

Он рассеянно наблюдал, как Кейт, войдя в комнату, поправила свои длинные рыжие волосы, разгладила юбку и привела в порядок несвежие оборки на груди. Бью слегка улыбнулся знакомой картине. Кейти неплохо выглядела бы в постели, подумал он. Она произвела такое впечатление, что картежники перестали играть. Природа наградила девушку сочной, ширококостной фигурой, а ее правильные черты необъяснимым образом наводили на мысль, что она принадлежит к хорошей породе. Кроме того, цвет ее лица не был слишком темным, так что многие женщины из Нового Орлеана отдали бы за него самые лучшие свои украшения. Но больше всего его привлекала в Кейт ее искренняя, бесшабашная, теплая улыбка и переменчивость ее широко поставленных зеленовато-голубых глаз.

Бью рассеянно размышлял, когда Кейт решит наконец сменить эту забрызганную пивом блузку и свою ситцевую юбку в голубой и белый мелкий горошек. Он удивлялся, чего ради она так много трудится, владея такой собственностью? У нее было достаточно денег, чтобы ни о чем не беспокоиться. Хотя она была хитрой девушкой. Когда Кейт наклонилась, чтобы подать старому Фарришу стаканчик голландского джина и плитку превосходного шоколада, он заметил, как она до крови покусывает свои губы.

Кейт сердито посмотрела на него, задумчиво разглядывая поношенную куртку зеленовато-бутылочного цвета и белые матросские штаны. Несмотря на то что Бью был пьян, он сидел на скамье в своем углу довольно прямо. Тысячу раз она замечала, что его рассеченная левая бровь, расположенная немного ниже правой, придавала его лицу насмешливое выражение. Она была уверена, что это привлекало девушек. Так же, как и его манера высоко зачесывать темно-каштановые волосы, открывая высокий лоб. На этот раз она заметила, что его длинные, немытые волосы были аккуратно собраны сзади широкой ярко-зеленой лентой, завязанной наподобие хвоста ласточки. Она еще раз обратила внимание на его довольно крупный нос, слегка свернутый на правую сторону, и решила, что тот скорее делал Бью более привлекательным, чем уродовал его.

— Твой милый французишка опаздывает сегодня. Ты заставила его нести вахту или этот новичок из Уэльса брезгует кабаком?

— Вовсе нет, Бью, — сдержанно ответила Кейт, резко дыхнув на стакан, который протирала. — Дюма и я сохраняем партнерство. Ты не поверишь, он очень удобен, этот Дюма, этакая маленькая смешная обезьянка. Но сегодня он на вахте.

— Так что свет очей твоих померк в темных водах. Решила выйти замуж за него, Кейт?

— О-ля-ля, сэр, — воскликнула Кейт насмешливо, — Оноре всего лишь… каприз, но когда мне надоест, я найду что-нибудь получше. — Кейт засмеялась и внимательно посмотрела в медный котелок, стоящий перед ней среди неровных рядов сосудов. — Какого-нибудь парня, который будет обладать хотя бы частью его достоинств.

— И тебе следовало бы иметь кой-какое достоинство, любовь моя. Такое личико и фигура пропадают, отданные этому подлому висельнику. — Бью запрокинул голову и засмеялся.

Непонятный человек, подумала Кейт. Никогда нельзя было угадать, что он на самом деле думал или что имел в виду, когда говорил, а говорил он странные вещи. Но самой необычной была его манера вести себя. Иногда Кейт испытывала тайное чувство обиды из-за этого. Может быть, она была недостаточно хороша для молодого джентльмена, который когда-то распутничал в Новом Орлеане? Может быть, так, однако каждый самец в ее команде, молодой или старый, рано или поздно пытался обольстить ее. И, какими бы замаскированными ни были эти попытки, они никогда не ускользали от настороженного взгляда Кейт.

Ее планы никогда не расходились с делами. Когда настал день и у нее появилось достаточно много денег, чтобы купить дом Мухьюнов и землю в Пензансе, а потом выйти замуж, Кейт поклялась, что никогда не взглянет на другого мужчину. Никогда. Во всяком случае, мужчины не волновали ее. Однако так ли на самом деле? Ведь она посматривает на Бьюргарда де Ауберга. Почему такой человек, как он, одинок? Не было сомнения, что в этот вечер он чувствовал себя одиноким, несмотря на ленивый, безразличный взгляд его серо-голубых глаз.

Спавшая под одним из столов собака вскочила, залаяв на единокровного брата Кейт, когда тот появился на пороге.

— Ну, Кейти! Наш поход в прошлую ночь оказался очень удачным, — крикнул он и, прихрамывая, направился к бару. Давало о себе знать пулевое ранение в левое колено. — Черт побери! Ты, наверное, решила заморозить меня, оставив на ночь в море, и мне пришлось все время грести против этого проклятого течения, когда я отплывал от корабля.

Поприветствовав играющих в вист, он протопал к огню согреть ноги.

— Кейт! Двойную порцию рома! Как можно скорее!

— Тебе уже достаточно, Син, — сказала Кейт со скрытым раздражением.

— Ну, будь добра, — сказал Син, смеясь.

Он обнял Кейт за талию, без особого усилия поднял ее и усадил на стойку бара. Ее безмолвное раздражение стало явным, когда, нащупав складки се объемных нижних юбок, Син сказал:

— Черт возьми, сестричка, а где же твой пояс?

— Расстегнулся, Син, сам собой. — Смеясь, Кейт оттолкнула его и пошла за ромом. Ей было трудно отказать Сину в чем-либо, когда он был в таком настроении.

Картежники и пара краснолицых членов команды, которые с нескрываемым интересом наблюдали за появлением Сина, улыбаясь, отвернулись.

Вошел, шаркая ногами, темнокожий мальчик с Барбадоса. Его кожа стала аспидно-серой от холода. Он принес бесформенный узел, замотанный в одеяла.

— Ты, Алсибиэйд, отнеси Люцифера на кухню погреться, — крикнул Син.

Бью приподнял свою изогнутую бровь:

— Что у тебя там? Последняя оставшаяся на Корнуолле девственница?

У Сина вырвался низкий восторженный смешок:

— То, что несет Алсибиэйд, мой дорогой, — единственный бойцовый петух в этой части Англии, который может разнести в пух и прах твоего Дария Великого.

— Ну уж? — При мысли о петушиных боях с лица Бью исчезло выражение тоскующего в одиночестве человека. — Полагаю, у тебя еще осталась твоя доля денег от вчерашней добычи?

— Да, но предупреждаю, мой американский друг, — Син потер руки, — Люцифер жесток в деле. Он убил Наполеона Билли Симпсона на прошлой неделе, а сам не получил ни одной царапины. А как поживает твоя прекрасная храбрая птица?

— Дарий Великий и я готовы оказать вам услугу, сэр.