Неукротимое сердце

Два баркаса держались позади в серой мгле, в то время как третий шел вдоль рифов с подветренной стороны. За рулем сидел крепкий парень в ярко-зеленой рубашке, но он явно не был главным. Поднялась высокая, стройная фигура и, покачиваясь вместе с баркасом на волнах, прокричала:

— Нууу… уужна помощь?

Господи, подумал Хогарт, это женский голос! Под вязаной шапочкой он заметил рыжие волосы. «Золотая Леди»! Значит, это она в конце концов завела его на скалы.

Хогарт выждал некоторое время, прежде чем прокричать в ответ:

— Какого дьявола вам надо?

Покачиваясь на корме баркаса, рыжеволосая крикнула:

— Доставить вас на берег! Пять фунтов за голову!

Хогарт, удобно расположившись на корме, грубо выругался.

Несколько человек на баркасе повернули к нему свои суровые лица и нахмурились. Двое из них подвинули мушкеты на удобную позицию. Головы мужчин были прикрыты разнообразными кожаными, фетровыми и вязаными шляпами. Некоторые из них были похожи на иностранцев. Но все они выглядели страшными, необузданными и отчаянными.

— Вы принимаете мою цену! — прокричала женщина. — И получаете баркас!

— Убирайтесь к дьяволу!

— Ну хорошо, пусть будет по три фунта за каждого. Это хорошая цена, капитан, — предложила женщина, в то время как рулевой, свирепый испанец без передних зубов, начал понемногу разворачиваться.

Женщина, на расстоянии казавшаяся мальчиком, встала на корме на ящик, чтобы получше рассмотреть корпус шхуны.

— Нам очень жаль вас, капитан, — сказала она. — Плохи ваши дела. Вы потеряете корабль в таком положении.

Качаясь на волнах, два других баркаса подошли поближе. Хогарт не удивился, увидев молодого блондина и пожилого худощавого мужчину, которые командовали лодками. Ясно, что это была команда «Золотой Леди». Большая часть членов команды на каждом баркасе была одета в клетчатые рубашки, жакеты в горошек и широкие, очень грязные парусиновые штаны. У некоторых в ушах были золотые кольца, и по меньшей мере дюжина из них была вооружена абордажными саблями с медными рукоятками. В отличие от большинства британских моряков, кое-кто из них носил бороду.

Испанец в зеленой рубашке осторожно продвигал свою лодку через яркое пятно водорослей к судну. Остановившись на расстоянии десяти футов, он взглянул вверх на Хогарта. В его поведении и натянутой беззубой улыбке и намека не было на то, что он собирается шутить.

— Так вы не желаете иметь с нами дело?

— Как еще мы можем добраться до берега? — насупился Хогарт.

— Сколько вы можете заплатить? — спросила женщина. — Капитан, мы не хотим слишком обременять вас или вашу команду.

— Пришлите на борт вашего капитана, и мы обсудим это.

Грабители направили свой баркас к «Королевской Арфе» с подветренной стороны, так искусно лавируя, как будто управляли легкой четырехвесельной шлюпкой. Испанец ухватился за болтающийся конец и легко, словно чайка, перемахнул через поручень. Затем замер на полусогнутых, широко расставленных ногах, озираясь вокруг.

За ним на борт последовала женщина. Остальные баркасы расположились вдоль борта шхуны. Глаза женщины внимательно изучали судно. У нее был проницательный, оценивающий взгляд бейлифа, производящего опись перед тем, как известить о лишении имущества.

Испанец сквозь выбитые зубы облизал языком свои полные губы:

— Откуда идете?

Хогарт ответил и затем добавил:

— А как вас называть?

— Как угодно, мой друг. — Рыжеволосая женщина говорила отчетливо и громко. — Полагаю, нам надо обсудить условия? Мы долго гребли, чтобы помочь вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, мэм, — сказал Хогарт.

Женщина заложила большие пальцы за широкий кожаный пояс.

— Так сколько вы можете заплатить?

Ее тонкая от природы кожа потемнела от солнца и ветра и приобрела цвет красного дерева. У ее спутника нос был как у попугая, выступающий из-под полей смятой и выцветшей черной треугольной шляпы.

— Я могу заплатить по десять шиллингов за голову.

— Этого мало, — отрезал блондин, запрыгнув на палубу. Он попытался заглянуть в главный отсек, но освещение было слишком слабым, чтобы увидеть там что-либо.

— А если пятнадцать шиллингов?

— Посмотрим. Сколько человек на борту, капитан?

— Восемнадцать, включая меня.

— Всего восемнадцать? — Женщина слегка сникла. — А где же остальные?

— Кого вы имеете в виду?

— Вы выходите в плавание лишь частично укомплектованными, капитан?

— Из-за войны трудно набрать моряков, — кратко пояснил Хогарт. — Предлагаю пройти на корму. Мне нужна помощь в транспортировке одного из палубных матросов.

— Что с ним?

— Сломал ногу, когда мы налетели на риф.

— Пусть остается на месте, — резко сказала женщина, — пока мы не договоримся о цене. Потом мы поможем вам.

Хогарт вздохнул. Не просто иметь дело с этой женщиной, которая, кажется, была главной.

— Так сколько? — спросил он в конце концов.

— Двадцать шиллингов за человека — и имущество.

— Вы хотите и груз тоже? — воскликнул Хогарт, не столько удивленный, сколько оскорбленный ее наглостью.

— Закон моря, — сказал молодой блондин, со смехом задрав голову кверху.

Хогарт знал законы моря, установленные адмиралтействами различных государств. И хотя он никогда раньше не сталкивался с морскими грабителями, он достаточно много слышал об их обычаях от других капитанов, чтобы понять: фальшивые сигнальные огни и незамедлительное появление баркасов будто бы для оказания помощи были частью плана заманить «Королевскую Арфу» на прибрежные скалы.

— Так мы договорились? — резко спросила рыжеволосая.

— Договорились, — подтвердил Хогарт, скрепя зубами.

— Прекрасно. Мы начнем перетаскивать груз, как только вы заплатите деньги и покинете корабль, — сказала женщина, довольная своей победой.

Испанец подошел к поручню и, подбросив в воздух свою шляпу, прокричал:

— Они наши!

Третий баркас, на котором также находилось двенадцать человек, покачиваясь на волнах, подошел к борту шхуны. Как и предполагал Астон, абордажники в большинстве своем оказались людьми с корнуоллским акцентом, а остальные — представителями различных частей света. Рулевой второго баркаса, тот, что доставил на борт блондина, был без глаза и трех пальцев на левой руке.

Глава 3

На корме в каюте Кейт Пенхоллоу было жарко. Она стояла у бортового иллюминатора, наблюдая за морем, в то время как они шли вдоль северного побережья Корнуоллского полуострова, миновав мыс Гэнерд Хед и Св. Айвса.

Кейт стояла, прижавшись к иллюминатору и внимательно вглядываясь в морские просторы. На протяжении уже многих лет страшный сон все еще не покидал ее. Всегда один и тот же сон. Ни до, ни после смерти отца она не испытывала такого страха. Отец научил ее ставить и убирать паруса с помощью рангоутов. Несмотря на прошедшие годы, она все еще слышала голос отца в ночном кошмаре: «Одну руку положи на рангоут, ноги — на канаты. И не смотри вниз!» Во сне, казалось, голос принадлежал не ее отцу, а какому-то существу — полуптице, получеловеку, — которого она никогда не знала. Сон обычно кончался тем, что огромная, злая птица уносила ее.

Кейт приоткрыла рот и, приподняв голову, подставила ее морскому ветру. По ее побледневшему, покрытому испариной лицу катились слезы. Она глубоко вздохнула, повернулась и открыла дверь в проход. Затем поднялась по трапу и добралась до люка. Кейт откинула крышку — и прохладный ветер налетел на нее, но она не почувствовала его. Поглощенная своими мыслями, она вдруг услышала отдаленный трепещущий звук первого аккорда гитары Сина. Ее единокровный брат начал петь грустную балладу, которая смутно была знакома ей.

Син О'Доннелл был старше ее на четыре года — сейчас ему было около тридцати. Он сын ее матери-ирландки и человека, которого Кейт никогда не видела. Устроившись на Корнуолле и выйдя замуж за ее отца, Йо Пенхоллоу, мать редко рассказывала о своей жизни за Ирландским морем. Син спокойно сидел на катушке просмоленного пенькового каната, только слегка перебирая пальцами струны гитары. Его худощавая фигура непрерывно покачивалась в такт килевой качке «Золотой Леди», но он ловко ухитрялся держать равновесие, так что казалось, будто бы он совсем не двигается, несмотря на крен бригантины в дьявольском танце с ветром.

Он был так неподвижен, что Кейт, с большим трудом продвигавшаяся вперед против поднявшегося ветра, остановилась, глядя на него. Если бы не грива развевавшихся рыжевато-коричневых с золотистым отливом волос, Сина можно было принять за одного из тех испанских или португальских моряков, которые начали проникать на Корнуолл после первого перемирия с Наполеоном. Его стройная фигура четко вырисовывалась в лунном свете. На нем был черный дублет, открытый от горла до пупка, и настоящие испанские панталоны. Широкая грудь Сина, сверкающая брызгами, долетавшими с моря, была бронзовой от солнца и ветра. Его поджарый живот, плоский, с выступающими ребрами и мышцами, был опоясан широким кушаком из золотистой материи, резко контрастирующей со скромными тонами остальной одежды.

Кейт послушала немного, как он поет, затем пошла вперед мимо мачты, где Ол'Пендин сматывал канат. Она ничего не сказала ему. Ей вообще не хотелось ни с кем разговаривать.

Син продолжал петь свою грустную песню о несчастной душе повешенного и его верной собаке. Слова не имели значения, и Кейт не прислушивалась к ним. Она села перед каютой на баке и слушала только голос брата, то тонкий и замирающий, то дрожащий, с романтической теплотой, то наполненный смехом и разливающийся в ночном воздухе, словно в волшебной пещере.

Прислонившись к каюте, чтобы сохранить равновесие при бортовой качке корабля, Кейт заметила, что огни Падстоу были подобны блеску брильянта, а луч маяка не просто прорезал ночную мглу, но казался большим огненным глазом, непрерывно подмигивающим издалека. Ночной ветер развевал яркие, цвета алой розы, волосы Кейт, закрывая ее лицо.

Даже в мальчишеских штанах и рубашке она оставалась грациозной и стройной, как молодое деревце ивы. Ее волосы, яркие как пламя по сравнению с загорелым лицом, свободно ниспадали на плечи. Из-под тонких бровей смотрели дымчато-голубые, почти серые глаза, и в их ледяной глубине порой вспыхивали золотистые искорки. Кейт о чем-то задумалась, и ее ярко-красные, мягкие, чувственные губы шевелились, неслышно произнося какие-то слова.

Небо было безоблачным, звезды светили необыкновенно ярко. Бриг держал курс на северо-восток, а на востоке Кейт распознала Альфу Центавра — ярко-золотистую звезду прямо на горизонте по правому борту. Поблизости была Большая Медведица, а рядом с ней — Южный Крест. Отсутствие симметрии создавало странное ощущение несовершенства небес. Куда бы она ни посмотрела, всюду были звезды, которые она знала с детства. Ей редко приходилось видеть звезды крупнее и ярче, чем с палубы затемненного брига, движущегося во мраке ночи по бурному морю.

«Золотая Леди» мчалась по волнам, паруса громко бились на ветру, а вдоль борта вода пенилась и струилась так быстро, что казалось, вот-вот сорвет обшивку корабля. Хлопанье парусов, скрип натянутого такелажа, дрожание палубы, мощные удары в носовую часть судна, легкость, с которой бриг скользил вперед, и более всего ночь и звезды — все это немного успокаивало Кейт, заглушая страх перед возвращением домой, страх, который она всегда ощущала, проходя коварные воды и скалы вдоль побережья вблизи Мунтайда. Настроение се поднялось при мысли, что они по-прежнему в море, и неожиданно она почувствовала гордость от того, что находится на борту принадлежавшей ей «Золотой Леди». В той стороне, где был берег, она видела, как светится в темноте вода между ее кораблем и огнями Кэмелфорда. Движущиеся огоньки швартовавшихся судов и фонари на набережных отражались далеко в море, смешиваясь со светом ярких звезд, и дрожали в ожидании рассвета.

Кейт вспомнила, как в детстве она думала, что маленькая деревушка названа Мунтайд, потому что в тихие ночи жарким летом или морозной зимой луна ярко освещала лагуну, отделявшую деревню от моря. И только позже, когда она уже выросла, Кейт узнала, что название деревни представляет собой сокращение от «Мухьюн Тайд», а Мухьюны — это большое семейство, владевшее когда-то этой территорией.

Тайд — название небольшой речки на правом, или западном, берегу, где менее чем в полумиле от моря расположилась деревня. Как помнила Кейт, речушка была настолько узкой в том месте, где она протекала вблизи домов, что деревенские мальчишки перепрыгивали ее без шеста. В заболоченной же низине она становилась шире и, наконец, терялась в солоноватом озерке. Этот водоем был пригоден только для морских птиц, цапель и устриц и образовывал то, что местные жители в этой части Корнуоллского полуострова называли «лагуной». Такое название не имело других оснований, кроме того, что это место было отгорожено от моря длинной узкой полосой земли, часть которой выступала мысом в Ирландское море. На этом мысе была та самая гостиница «Карнфорт», которую семья Кейт завещала ей вместе с «Золотой Леди». А под «Карнфортом» прятались коварные рифы, о которые разбился корабль сэра Роджера Мухьюна, унеся на дно моря бесценные сокровища, до сих пор еще никем не найденные, хотя многие мужчины из деревни, включая отца Кейт, пытались отыскать их.

Сэр Роджер, один из Мухьюнов, умер более века назад и был похоронен в склепе под деревенской церковью, где покоятся — другие члены его семьи. В деревне поговаривали, что сэр Роджер никак не мог успокоиться в своей могиле и все бродил по побережью в поисках утраченных сокровищ. Однако другие считали, что сэр Роджер не мог обрести покоя из-за своей греховной жизни. По мнению Кейт, это была более верная причина, поскольку он, несомненно, плохо поступил с Мухьюнами, которые умерли до него, и было большим грехом хоронить его вместе с ними в одном склепе. Рэндолф Мухьюн, построивший маяк, который до сих пор стоит на мысе, использовал его для того, чтобы заманивать проходящие корабли на скалы корнуоллского побережья. Это он в 1757 году начал заниматься грабежами судов, налетевших на скалы, и контрабандой, которая до сих пор являлась основным способом существования многих людей в окрестностях Мунтайда.

Но именно из-за потерянных сокровищ сэра Роджера жители деревни рассказывали о нем разные легенды. Люди утверждали, что темными зимними ночами можно увидеть, как сэр Роджер бродит со старым фонарем по кладбищу или рыщет после шторма вдоль побережья. Те, кто заявлял, что видел его, рассказывали, будто это был высоченный человек с нависшими бровями и очень черной бородой, с медно-красным лицом и такими ужасными глазами, что те, кто встречался с его взглядом, умирали в течение года. Поэтому в Мунтайде большинство предпочитало сделать крюк в лишних десять миль, чем приближаться после наступления темноты к тем местам, где чаще всего появлялся его призрак. А однажды, когда Безумный Джонес, несчастный темный человек, был найден летним утром лежащим мертвым на траве, стали говорить, что он скончался потому, что встретился ночью с сэром Роджером Мухьюном.

Священник, мистер Кастоллак, который больше всех знал о таких вещах, однажды сказал Кейт, что сэру Роджеру уготована такая страшная участь за его дела во время Гражданских войн. Он утверждал, что сэр Роджер служил полковником и принимал участие в ужасных боевых действиях против короля Карла Первого, изменив его двору и поддержав повстанцев Кромвеля. За это его сделали губернатором замка Менхерион, неподалеку от Св. Айвса, и предоставили место в парламенте. Его назначили сторожить короля, но он не оправдал даже этого доверия. Король постоянно носил с собой большой брильянт, который когда-то был подарен ему братом, королем Франции. Сэр Роджер узнал об этой драгоценности и пообещал закрыть глаза на побег короля в обмен на это сокровище.

Затем сэр Роджер, получив взятку, снова предал. Придя с солдатами в час, назначенный королю для побега, он застал Его Величество, вылезающим в окно и препроводил в более надежную камеру, доложив парламенту, что побег короля был предотвращен исключительно благодаря его, сэра Роджера, бдительности…

Кейт улыбнулась, вспомнив, как мистер Кастоллак закончил рассказывать эту историю благочестивой мудростью: «Так вот, дитя мое, мы не должны быть завистливыми в отличие от безбожника, в отличие от человека, который пошел на поводу у дьявола». Кажется, это относилось к сэру Роджеру. Его отстранили от губернаторства и отправили в семейное имение близ Мунтайда. Там он жил в уединении, презираемый и роялистами, и пуританами, пока не умер незадолго до того, как на трон благополучно взошел Карл Второй. Но даже после смерти он не мог успокоиться. Говорили, что сокровище, которое он получил за спасение Его Величества, было потеряно в море вместе с затонувшим кораблем, везшим его из Лондона. Не осмелившись объявить об этом, сэр Роджер унес тайну с собой и теперь должен ночью выходить из могилы на поиски, чтобы снова завладеть брильянтом.

Его преподобие Кастоллак никогда не говорил, верил ли он в эту легенду или нет, но ограничился лишь замечанием, что явления добрых или злых духов упоминаются в Священном Писании и церковное кладбище неподходящее место для прогулок такого грешника, как сэр Роджер. Однако это могло происходить, и, хотя днем Кейт была храброй как лев, несмотря на свой пол, и церковное кладбище было ее любимым местом, когда ей хотелось побыть одной, потому что оттуда открывался широкий вид на море, ничто не могло заставить ее отправиться туда ночью.

Уже в более старшем возрасте у Кейт появилось основание верить в легенду о брильянте Мухьюна. Вынужденная однажды отправиться ночью в Кэмелфорд за доктором Ренардом, так как ее мать сломала ногу, она шла по тропинке вдоль болот, которые находились в миле от кладбища. Оттуда она отчетливо увидела свет, движущийся туда-сюда около церкви, где, как она потом убеждала себя, ни один порядочный человек не мог быть в два часа ночи. Но это произошло за несколько лет до того, как она поняла, чем занимается ее отец и почему люди редко приезжали в их гостиницу.

На пустынной дороге вдоль побережья от залива Уайдмаус до Кэмелфорда и раньше было мало путешественников, теперь же из-за войн с Наполеоном их стало еще меньше. Тех же посетителей, которые изредка останавливались в гостинице, Кейт не хотела бы видеть вообще. И при ней, а до нее благодаря отцу, гостиница служила другой цели, нежели предоставление пищи и крова уставшему путнику. Хотя гостиница была завещана Сину и двум другим ее братьям, Марку и Йо, «Золотая Леди» досталась только Марку и Йо. Как девушка, Кейт ничего не унаследовала, кроме забот об имуществе своих старших братьев — забот, которые Марк и Йо в значительной степени игнорировали, промотав те небольшие деньги, которые оставил отец. Так продолжалось до их смерти, после чего «Золотая Леди» перешла к Кейт, и то только потому, что не было другого наследника по мужской линии.

«Золотая Леди» была прекрасным кораблем, красивым и быстроходным. Кейт помнила, как она нервничала, когда отдавала первый приказ выйти в море, как паруса наполнились ветром, и бриг, приподняв нос, вышел из лагуны. Когда Кейт стояла на ветру и брызги веером летели ей в лицо, она ощутила ту же радость, какую, наверное, испытывал ее отец, впервые командуя кораблем.

Они маневрировали по морю в тот день до самой темноты. Когда закончили, Ол'Пендин поднялся с нижней палубы к штурвалу, вытирая руки красным платком, а лоб — рукавом.

— Ей-богу, Кейти, — сказал он, — ты замучишь бриг.

— Пускай, она должна научиться управлять им.

Кейт разворачивала корабль, искусно ловя ветер, по меньшей мере дюжину раз. Она поворачивала «Золотую Леди» так круто, что корабль давал сильный крен, отчего было слышно, как на камбузе падала посуда, а колокол сам начинал звонить. Кейт поняла, что корабль был очень подвижным, хорошо слушался руля и от него можно было ждать и других положительных качеств. Она также узнала, что Син и Ол'Пендин были умелыми моряками, хотя Син немного нервничал за рулем. Но какими бы ни были практические результаты тренировки, когда они сошли на берег после швартовки, Кейт поняла по глазам команды, что она утвердилась как капитан, чьи приказы они готовы выполнять. Ей показалось, что даже в глазах Ол'Пендина промелькнуло уважение.

Кейт вздохнула, вспоминая бесконечные бумаги, которые она должна была подписать, людей с вкрадчивыми манерами, с которыми приходилось разговаривать, чтобы завершить передачу ей собственности, оставшейся после смерти братьев. Затем начались, казалось, бесконечные задержки при подготовке судна к выходу в море, но наконец настал день, когда корабль был готов, словно праздничный пирог. Все медные части были надраены Ол'Пендином до золотого блеска; на отполированных поручнях — ни единой царапины. Стол в штурманской рубке был таким чистым, что за ним можно было обедать; карты корнуоллского побережья и гаваней Ла-Манша были аккуратно свернуты и так ровно уложены на полку, что Кейт была уверена: Ол'Пендин выравнивал их по линейке. На подносе для письма лежали три гусиных пера, заточенных до смертоносной остроты.

Кейт подумала об Ол'Пендине и улыбнулась. Он был боцманом у отца, и, как большинство людей, живущих у моря, старик мог многое узнавать на слух. Он понимал, что означает скрип такелажа и хлопанье парусов на ветру. Даже запахи имели для него особое значение. По запаху он мог определить близость земли.

Кейт услышала шорох за спиной и неожиданно обнаружила Ол'Пендина, замершего у каюты на баке. Она не предполагала, что старик находился там. Сейчас она больше не стыдилась того, что ей снилось, хотя раньше чувствовала стыд из-за слабости своего пола, из-за того, что у отца не было третьего сына, которого он всегда хотел; но теперь это сновидение стало всего лишь дурной шуткой.

— Почему бы тебе не лечь в койку и не попытаться уснуть? — спросил Ол'Пендин. — Этот сон не вернется к тебе.

— Я хочу посидеть здесь. Все будет в порядке.

— Конечно, все будет в порядке. Давай выпьем, — предложил Ол'Пендин, доставая из кармана бутылку рома.

— Почему бы нет? Я хочу заснуть.

Ол'Пендин смущенно мялся. Трудно было понять, о чем говорить с Кейт, когда она в таком настроении. Он сел рядом с ней.

— Все не так уж плохо, — сказал он. — Ты почувствуешь себя совсем по-другому, когда мы пройдем рифы, и тогда нечего будет бояться.

— Это здесь, старик. — Кейт похлопала себя по голове. — Это здесь, Пендин. Я все еще вижу отца, лежащего на палубе. Выстрел пистолета в руке капитана Маскелайна. Потом кровь. Это моя проблема, Пендин. И я ничего не могу с ней поделать.

— Не стоит пытаться воскрешать прошлое. Ты ничего не можешь изменить.

— Да, ничего не изменишь. Ты как бы все время видишь знакомого человека и хочешь быть с ним, но он недостижим. О Иисус!

— Забудь о нем.

— Это все еще здесь, Пендин, — сказала Кейт. — Ты всю свою жизнь думаешь о том, что сделал неправильно. Ты не можешь заставить свой мозг не думать об этом, не так ли? Во всяком случае, я не могу. Господи, как же мне хотелось бы уснуть!

Кейт поколебалась мгновение, прежде чем взяла у Ол'Пендина бутылку, отвинтила пробку и сделала глоток. Ром был ужасным на вкус.

Но после третьего глотка она уже больше ни о чем не сожалела и могла даже убедить себя в том, что идет на рискованные дела на «Золотой Леди» только ради денег. Ром не пьянил ее: он позволял проще смотреть на вещи. Она была всего лишь женщиной, напуганной своими мыслями. Она трусила, как все женщины, и пыталась набраться храбрости с помощью бутылки. Это было отвратительно. Кейт знала, что ей, наверное, стало бы легче, если бы она отдала гостиницу и «Золотую Леди» Сину, а сама уехала бы, например, в Америку. Она так бы и поступила, если бы снова пришлось пережить смерть отца. Жизнь, которую она вела, гостиница и корабль — все это было связано с памятью об отце, сохраняло его живым. Но Кейт знала, что он умер. Вот в чем была проблема. Он умер, и ничто не могло изменить этого.

Она подумала, закончил ли церковный сторож Эбенезер Фарриш новый надгробный памятник. Он был хорошим другом отца и держал небольшой деревянный магазинчик в конце деревни. Фарриш был с контрабандистами, когда их кеч был захвачен в ту июньскую ночь правительственной шхуной. Говорили, что это судья Говард из замка Менхерион навел таможенников на след, поскольку, с тех пор как он приобрел поместье последнего из Мухьюнов, он вложил весь свой капитал для его поддержания и ему хотелось получить вознаграждение для уплаты налогов. Так или иначе, но он был на борту «Адвента», когда осматривали кеч. Когда корабли встали борт о борт, кое-кто приготовился к сражению. Тогда капитан Маскелайн вытащил пистолет и выстрелил в лицо Йо Пенхоллоу с расстояния всего лишь в два планшира. После полудня в День Иоанна «Адвент» привел кеч в Мунтайд, и отряд полицейских проконвоировал контрабандистов через реку Тэймар в дартмурскую тюрьму. Заключенные брели через деревню, скованные по двое, а жители стояли у дверей своих домов или шли за ними. Люди поддерживали их добрыми словами, поскольку многие арестованные были из соседних мест, Боджина или Лаунсестона. Женщины жалели жен узников. Тело отца осталось на кече.

С тех пор эта ужасная сцена крепко засела в голове у Кейт. Она снова взяла ром у Ол'Пендина. Ей было так плохо от страха, что она ничего не слышала из сбивчивых рассказов старика. Ей хотелось поговорить о своих опасениях и заглушить их, поделившись ими с кем-нибудь. Она прикинула, кто бы мог выслушать ее и хоть ненадолго избавить от мучительных переживаний, проявив свой испуг. Никто не приходил на ум. Ол'Пендин уже знал о ее страхах и не особенно реагировал на то, что Кейт говорила ему. Единственная, на кого могли произвести впечатление ее рассказы, была Энни — девушка, иногда приносившая в гостиницу спиртное. Но доверяться людям, которые работали на тебя, было неблагоразумно. Она подумала о Сине, но он мужчина. Он только поцелует и посмеется над ее страхами.