Помоги проекту - поделись книгой:
— Извините за беспокойство, — продолжил я, смешавшись, — но мне говорили, что Заабалави — ваш друг, а он мне очень нужен, необходим.
— Заабалави? — переспросил он, хмуря лоб и пытаясь сосредоточиться. — Он нужен вам? Помоги вам Аллах, ибо кто знает, где Заабалави?
— Разве он к вам не приходит?
— Приходил прежде. Может зайти и сейчас, а может и до самой смерти не появится.
Я громко вздохнул и спросил:
— Почему он такой?
Шейх коснулся рукой лютни, засмеялся:
— Таковы уж эти святые!
— Хотел бы я знать, всегда ли люди так мучаются, страдают, разыскивая его…
— Страдание — часть лечения.
Он взял смычок, струны под его рукой издавали нежные звуки. Я рассеянно следил за его движениями, потом, забывшись, прошептал довольно громко:
— Значит, я зря приходил.
Он улыбнулся, прижал лютню к щеке.
— Прости вас господь, что вы так говорите о встрече, которая свела нас.
Ах, как неловко это получилось! Я начал извиняться:
— Простите, я так подавлен своей неудачей, что разучился себя вести.
— Не поддавайтесь этому чувству. Этот непостижимый человек доводит до изнеможения тех, кто его ищет. Раньше было проще — его адрес был известен. Но теперь все переменилось. Когда-то его почитали наравне с правителями, а сегодня полиция разыскивает его по обвинению в «ложных притязаниях». Неудивительно, что теперь его не найдешь. Надо набраться терпения и верить, что вы встретитесь.
Он чуть отодвинулся от лютни, взял первые аккорды мелодии, потом начал петь:
Теперь у меня не было ни сил, ни желания оторваться от пленительной мелодии.
Но вот он кончил и снова заговорил:
— Я сочинил музыку к этим стихам за одну ночь. Это было в канун праздника Малого Байрама. Заабалави тогда был у меня в гостях, он и подобрал стихи. Он сидел на том же месте, где вы. Посидит немного, потом встанет, отправится с детьми повозиться — сам словно дитя. А если я устану или вдохновение оставит меня, он подойдет, толкнет в грудь кулаком несильно, развеселит меня шуткой — и я снова берусь за мелодию. И так продолжалось, пока я не кончил самую лучшую свою песню.
— Он что-нибудь понимает в музыке?
— Да он сама музыка! У него исключительно красивый голос; когда он говорил, слова как песня лились. А какое одухотворение он приносил с собой…
— А как ему удавалось вылечить те болезни, перед которыми отступали прочие лекари?
— Это его секрет. Быть может, вы узнаете, встретившись с ним.
Но когда это произойдет?! Мы оба замолчали. Детский гомон вновь заполнил комнату.
Потом шейх опять запел. Он повторял слова «и память о ней со мною», и вариации, переливы его голоса были так чарующи, что, казалось, сами стены готовы были заплясать в экстазе. Я выразил свое восхищение от всей души, он ответил благодарной улыбкой.
Поднявшись, я попросил разрешения уйти, и он проводил меня до наружной двери. На прощание шейх сказал мне:
— Говорят, теперь он бывает в доме хаджи Ванаса ад-Даманхури. Вы его знаете?
Я покачал головой, в сердце опять закралась надежда.
— Это частный предприниматель, время от времени он приезжает в Каир и останавливается в какой-нибудь гостинице. Тогда каждый вечер он бывает в баре «Звезда» на улице Алфи.
Дождавшись наступления темноты, я отправился в бар. Спросил у официанта о хаджи Ванасе, тот указал мне на угол, полускрытый зеркальной ширмой. За столиком сидел в одиночестве человек, перед ним — пустая бутылка и еще одна, отпитая на три четверти. Да, как видно, передо мной был заядлый пьяница. Одет он был в небрежно спадавшую шелковую галабийю, на голове — тщательно намотанная чалма. Вытянув ноги до самой ширмы, он с интересом рассматривал себя в зеркале. Округлое и, несмотря на приближающуюся старость, красивое лицо его было красным от вина. Я тихонько подошел, остановился в нескольких шагах. Он не повернулся и никак не показал, что заметил мое присутствие.
— Добрый вечер, господин Ванас, — сказал я дружелюбно.
Он быстро оглянулся, мой голос словно вывел его из оцепенения. Взгляд был недовольный. Только я собрался объяснить, что привело меня сюда, как он решительным тоном, не лишенным, однако, светской любезности, произнес:
— Во-первых, будьте любезны сесть и, во-вторых, пожалуйста, выпейте!
Я открыл рот, собираясь извиниться, отказаться, но он заткнул пальцами уши и воскликнул:
— Ни слова, пока не сделаете того, что я говорю!
Я понял, что передо мной деспотичный пьяница, которому придется повиноваться — хотя бы частично. Садясь, я с улыбкой спросил:
— Вы позволите задать один вопрос?
Не вынимая пальцев из ушей, он кивнул на бутылку:
— Если я пьян, как сегодня, то не позволяю себе никаких разговоров, пока собеседник не дойдет до моего уровня — в противном случае взаимопонимание представляется мне невозможным.
Я показал, что не пью.
— Я тебе нужен, — сказал он небрежно, — а это мое условие.
Он наполнил рюмку, которую я взял и, не прекословя более, выпил. Тут же меня обожгло огнем. Я подождал, чтобы это жжение хоть немного утихло, потом сказал:
— Ну вот, для меня и этого достаточно, теперь, я думаю, уже можно спросить вас…
Он снова заткнул уши.
— Не желаю слушать, пока не напьешься!
Передо мной появилась новая рюмка. Я посмотрел на нее с содроганием, потом, превозмогая себя, осушил одним глотком. Ох, эта жидкость унесла всю мою силу воли. С третьей рюмкой я лишился памяти, а с четвертой исчезло будущее. Мир вокруг меня завертелся, я уже не помнил, зачем пришел сюда. Мужчина за столиком внимательно смотрел на меня, но я уже не видел его… Моя голова склонилась на спинку кресла, и я погрузился в забытье. Мне снился чудесный сон, никогда не посещавший меня дотоле. Я видел себя в огромном саду, среди роскошных деревьев, под небом, усеянным звездами, которые светили сквозь ветви. Воздух был влажным и прохладным, будто на рассвете или в облачную погоду. Я покоился на жасминовых лепестках, и они сыпались на меня белым пухом, а прозрачные струйки воды омывали мое горящее лицо. Мне было так спокойно, так легко и сладостно. Где-то звучала тихая музыка, баюкая меня. И во всем чувствовалась такая удивительная гармония… Все было на своем месте, никто никому не мешал… Вселенная тихо вращалась вокруг в упоении… Но как коротко было это сновидение! Когда я открыл глаза, сознание вернулось ко мне — с резкостью удара полицейского кулака, — и я увидел Ванаса ад-Даманхури, который заботливо смотрел на меня. В баре оставалось лишь несколько пьяных.
— Ты крепко спал, — сказал мой собутыльник, — тебе явно надо было выспаться.
Я обхватил голову ладонями. К моему удивлению, они тут же намокли. Я посмотрел: в самом деле капли воды.
— У меня мокрая голова…
— Да, мой друг пытался разбудить тебя, — быстро сказал Ванас.
— Кто меня видел в таком состоянии?
— Не беспокойся, это хороший человек. Ты не слыхал о шейхе Заабалави?
— Заабалави? — завопил я, вскочив на ноги.
— Да, — ответил он удивленно. — А что такого?
— Где он?
— Не знаю, где теперь. Он был здесь, потом ушел.
Я хотел было бежать за ним, но явно переоценил свои силы. Покачнувшись, я ухватился за стол и в отчаянии закричал:
— Единственное, ради чего я сюда пришел, — повидать его! Помоги же мне вернуть его, пошли за ним кого-нибудь…
Ванас подозвал разносчика креветок, велел ему найти шейха и вернуть в бар. Потом он обратился ко мне.
— Я не знал, что дело так серьезно. Извини…
— Вы же не давали мне слова сказать, — раздраженно сказал я.
— Какая досада! Он все время сидел рядом с тобой, поигрывал гирляндой из жасминовых лепестков, которую надела ему на шею одна из поклонниц, потом, пожалев тебя, стал брызгать в лицо водой, чтобы ты очнулся.
— Вы встречаетесь здесь каждый день? — спросил я, не отрывая глаз от двери, куда вышел разносчик креветок.
— Он был здесь сегодня, вчера, позавчера, но до этого не появлялся около месяца.
— Быть может, он завтра придет, — вздохнул я.
— Может быть.
— Я заплачу любые деньги…
— О, этим его не соблазнишь, и все же он вылечит тебя, когда встретит. — Ванас говорил со мной почти участливо.
— Без денег?
— Да, если почувствует, что ты любишь его.
Вернулся разносчик — он не нашел шейха.
У меня все же хватило сил выйти из бара. Шатаясь, я брел по улице, на каждом углу выкликая: «Заабалави!» Уличные мальчишки презрительно поглядывали на меня, пока я не укрылся в проезжавшем мимо такси.
На следующий вечер я снова отправился в бар и просидел с Ванасом ад-Даманхури до рассвета. Но шейх не появился. Ванас сказал мне, что уезжает в деревню и не вернется в Каир, пока не продаст урожая хлопка.
Ждать мне надо, ждать, говорил я себе, надо набраться терпения. Теперь я убедился в существовании Заабалави и даже в том, что он расположен ко мне — это уже дает надежду, что при встрече он поможет мне.
Однако порой эта встреча, которой я дожидаюсь, тяготит меня. Мной овладевает отчаяние, и тогда я стараюсь забыть о шейхе, выбросить его из памяти. Ведь множество людей вовсе не знают о нем или считают его существование выдумкой! Зачем же мне так мучиться?!
Но как только старая боль подступает ко мне вновь, я вспоминаю о Заабалави и спрашиваю себя, когда же мне посчастливится встретить его. От Ванаса нет никаких известий, говорят, он за границей, но это меня не смущает. Признаюсь, я окончательно убедился, что должен найти Заабалави.
Да, я должен найти Заабалави.
Сухейр аль-Каламави
Сахаб
Перевод И. Соколовой
Поэт Хасан Абд ан-Наби, сочинитель лирических песенок, от радости был готов обнять весь мир. Еще бы! Ведь сама Сахаб, известнейшая певица, исполнит его последнюю песню. Хасану сообщил об этом по телефону его приятель Махмуд. Наконец-то его, Хасана, узнает народ, наконец-то люди поймут, какая честь им оказана: они — современники гения!
Он отчетливо представил себе, как будет петь Сахаб и как весь зал будет повторять за ней слова его песни:
О Аллах! Как прекрасны эти слова, что произносит Сахаб, а за ней и вся публика!.. Хасан размечтался и вдруг вспомнил Ихсан. Неблагодарная! Как только Хасан задумается о чем-то своем, она тут же упрекает его в невнимании, но стоит ему лишь заговорить о своей любви — она холодно отталкивает его. Подумаешь — учительница! Да кто она такая, эта учительница? Зарабатывает чуть больше него… Чем ей гордиться?.. А он, Хасан? Сам-то он кто такой? Всего лишь секретарь отдела регистрации в министерстве здравоохранения! Ну нет, с этого дня к нему больше не обратятся «Хасан эфенди» или «господин Хасан». Отныне он — великий поэт Хасан Абд ан-Наби. И как знать, быть может, Аллах надоумит певцов и певиц, и они еще бросятся к его ногам, умоляя о новых песнях…
Вдруг Хасан вспомнил о письменном столе, что стоит у него дома. Это был всего-навсего деревянный ящик из-под каких-то товаров. Хасан упросил столяра Абдо — всего за пятьдесят пиастров — немного преобразить этот ящик, чтобы он мог служить письменным столом, за которым Хасан сочинял бы свои песни. Тут он чуть не задохнулся от смеха, вообразив, как этот забавный ящик будет храниться в мемориальном музее Хасана Абд ан-Наби после его смерти… Нет, нет!.. Во что бы то ни стало надо спасти репутацию гения и на первый же гонорар приобрести приличный письменный стол…
Впрочем, какой толк от него сейчас? Не истратить ли эти деньги на небольшой подарок этой противной Ихсан? Нет-нет, она еще возомнит что-нибудь и поставит его в глупое положение. А он, Хасан, не хочет поспешного брака. Женитьба — враг искусства, а искусство требует жертв… Но все же, может, купить ей что-нибудь простенькое? Большой беды не будет. Боже! Как обрадуется эта глупышка, когда вместе с подарком Хасан вручит ей пригласительный билет!.. Но где его взять? Ничего! Пусть это будет обыкновенный лист бумаги, где в изысканных выражениях сообщается о премьере новой песни… Нет, уж лучше он пригласит ее на этот концерт. Интересно, найдет ли он в себе силы подняться на эстраду, чтобы приветствовать публику?.. Нет… Он уйдет сразу же, как только песня будет исполнена. Автора будут искать и не найдут. Хасану претит всякий шум!.. Господи, ведь это же лучше всякой рекламы! А как разъярится госпожа Сахаб и бедняга композитор! Кстати, кто он такой, этот композитор? Наверняка никому не известная личность, если приятель даже не упомянул его в телефонном разговоре…
— Хасан эфенди, Хасан! Ответь мне хоть слово!
Хасан обернулся. А, это его жалкий коллега. Сколько ничтожных и глупых людишек копошится и шумит здесь вокруг него! Хасан усмехнулся:
— Что вам?
— Что? Что? Наконец-то!.. После этого звонка по телефону никто не знает, как к тебе подступиться. Молчишь и грезишь об искусстве. Песня, голос, мелодия… Великолепно! А господин начальник требует доложить ему о всех исходящих бумагах за истекшую неделю. Серьезная проверка. О Аллах! Так что поторопись, господин поэт. А то не миновать беды.
Вернувшись домой, Хасан взялся за перо и бумагу. Конечно, сейчас самое благоразумное сочинить новую песенку. Иначе ему не справиться с будущими заказами, которые в один прекрасный день лавиной обрушатся на него, когда певцы и певицы выстроятся в очередь у его дверей…
Хасан мучительно напрягал свой ум, но тщетно! Все те же слова, те же рифмы. А где же свежие, новые мысли?
Странно, почему Махмуд не сказал, когда и где состоится концерт…
Хасан спустился к бакалейщику и позвонил приятелю домой. Ему ответили, что тот спит. Ну, разумеется! Ведь он не служитель муз! Он может спать в такое время. Видно, Махмуд совсем забыл, какую долю вознаграждения он получит. Может быть, какой-то определенный процент? Хасана это не касается… Нет, все-таки надо купить Ихсан какую-нибудь безделицу… Тогда не стоит сейчас менять письменный стол, достаточно внести за него задаток… Или…
На другой день Хасан просмотрел все газеты, но так и не нашел в них сообщения ни о своей песне, ни о Сахаб…
Был уже вечер, когда он наконец дозвонился до Махмуда. Тот сказал, что ему самому ничего не известно, но как только он что-нибудь узнает, сразу же сообщит Хасану… По крайней мере, чтобы договориться о гонораре. Хасан заверил друга, что это пустяки, что о деньгах он и не думает!
Прошла неделя. Хасан страдал от неизвестности. Он забыл Ихсан, забыл свой новый письменный стол… Он написал две превосходные песни, но ни одной не остался доволен. А Махмуд все не звонил. На какое-то мгновение у Хасана возникла нехорошая мысль: а вдруг приятель выдал эту песню за свою? Нет, не может быть, Махмуд не такой. Он хороший друг, правда, немного глуповат.
Поделиться книгой: