Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, слава Аллаху!
— Конечно, пособие было нищенским, но я уже привыкла к лишениям. К тому же я научилась шить и таким образом могла кое-что подзаработать. Шитье да пособие спасли меня от голода и падения.
— Наконец-то мы доплыли до тихой пристани.
— Да, слава Аллаху. Но здесь-то я и узнала, что такое настоящее несчастье.
— Настоящее несчастье?
— Да, его можно выразить одним словом — «одиночество».
— Одиночество?
— У меня нет ни мужа, ни ребенка, ни друга, ни любовника. Днем и ночью я одна в четырех стенах своей комнаты. Никаких развлечений. Порой по целому месяцу не с кем сказать двух слов. Сделалась хмурой и раздражительной. Иногда боюсь, что сойду с ума или наложу на себя руки…
— Нет, нет. Вы так мужественно преодолели трудности более тяжелые, чем одиночество. Рано или поздно Аллах поможет вам, и вы встретите подходящего человека.
— Не говорите мне о подходящем человеке! Один мужчина, вдовец с двумя детьми, уже сватался ко мне, но я не колеблясь отказала ему. Я уже никому не верю. После второго развода пособия не будет, а это весь мой капитал.
— Но ведь отец двух детей не бросит жену! Хотя бы уже потому, что нуждается в ней.
— Мне противна даже сама мысль о замужестве. Она повергает меня в ужас одной лишь возможной перспективой голодного будущего.
— Подумайте еще раз…
— Нет, это невозможно. У меня никогда не хватит смелости снова довериться кому-нибудь.
— Как же вы тогда избегнете одиночества?
— Вот в этом-то весь вопрос!
— Вы сами отказываетесь от решения этой проблемы.
— Все что угодно, только не замужество!
Он немного подумал, потом спросил:
— А как вы смотрите на то, чтобы нам все-таки встретиться?
— Буду очень рада.
…Он улыбнулся. Она предлагает ему дружбу и обещает, что никогда не потребует жениться на ней. Зачем же теряться? Почему бы не испытать очередное приключение? Тем более если она окажется такой же красивой, как и ее голос. Да, но что же это за история, которую она рассказала. Все так и было на самом деле? Возможно. А быть может, она все выдумала с начала до конца или присочинила кое-что в деталях? Ведь известно, что кинематограф в последнее время пробудил у женщин огромные способности к творчеству. Все может быть… Главное, чтобы она оказалась такой же красивой, как и ее голос. Тогда он сможет внести некоторое разнообразие в ее жизнь. Новое приключение принесет с собой немало приятных минут, хотя, наверное, конец будет печальным, как, впрочем, и все в этом мире… Он продолжал улыбаться, барабаня пальцами по письменному столу.
И вот таинственная Шахразада предстала перед ним… Он поднялся ей навстречу и пригласил сесть, не спуская с нее пристального взгляда. Ей около тридцати. В общем, довольно интересная женщина. Но во всем ее облике какая-то надломленность. Даже улыбка у нее грустная и горькая. Улыбка зрелой, много повидавшей женщины. А внешне недурна. Вполне возможно, что ее история — чистая правда. Вот только когда она уверяла о своей решимости не выходить больше замуж, тут, пожалуй, была не совсем искренна. Вряд ли она отказалась от надежды иметь семью. Это она так только говорит, чтобы легче было заручиться его дружбой. Но какое ему до всего этого дело? Беспомощная, бедная женщина с неустроенной судьбой. Такие не в его вкусе. Придя к этому выводу, он сделал серьезное лицо, стараясь скрыть свое разочарование.
— Добро пожаловать. Ваша история произвела на меня огромное впечатление.
— Благодарю вас, — ответила она, вздохнув.
— Вы не должны бояться трудностей!
— Я…
Но он перебил ее, ощутив внезапно острое желание поскорее закончить свидание.
— Выслушайте меня. Вы — мужественная женщина. И в этом ваше величие. Да, да, несчастья делают нас порой великими. Вы оставались великой даже тогда, когда случайно спотыкались. Величие — в вашем одиночестве. И это величие еще более возрастет, если вы преодолеете в себе чувство одиночества, решительно перешагнете через него. Нет, вы не одиноки. Кругом вас люди! Что бы они нам ни причиняли, надо верить в них! Иначе как же можно жить! Надо верить в людей, надо верить во всемогущего Аллаха! Верить не колеблясь, не сомневаясь! Какая бы судьба нас ни постигла!..
— В Аллаха я верю.
Он взглянул ей в лицо и увидел ее грустную, разочарованную улыбку. Она оказалась умнее, чем он ожидал. Слегка смутившись, он, жестикулируя, все же с пафосом закончил свою речь:
— Надо, надо верить в Аллаха!
Заабалави
Перевод С. Шуйского
В конце концов я пришел к убеждению, что нужно найти шейха Заабалави. Это имя я впервые услышал в популярной песенке моего детства:
Неудивительно, что однажды мне пришло в голову, как бывает у детишек, вступивших в пору бесконечных вопросов, спросить о нем у отца.
— Кто такой Заабалави, отец?
Отец поглядел на меня недоверчиво, как будто взвешивая, способен ли я понять его слова, однако ответил:
— Да снизойдет на тебя его благодать, он — истинный божий святой, избавляющий от страданий и невзгод. Если бы не он, я давно бы умер в нужде…
И в последующие годы мне довелось не раз слышать от него похвалы этому доброму святому и рассказы о его милостях и чудесах.
Шло время, оно приносило с собой разные болезни, но от хворей находились лекарства — без особых хлопот и по сходной цене. Теперь же настала очередь недуга, от которого, как видно, не было избавления. Перепробовав безуспешно все средства, я совсем было потерял надежду. Но тут мне вдруг вспомнилось то, что я случайно слышал в далеком детстве. Отчего бы мне, спросил я сам у себя, не поискать шейха Заабалави?
Память подсказала, что отец когда-то познакомился с ним в квартале Гафар в доме у шейха Камара, одного из тех, кто вершит правосудие в шариатском суде. Туда я и отправился.
У дверей я на всякий случай спросил уличного продавца бобов о шейхе.
— Шейх Камар?! — воскликнул тот, вытаращив на меня глаза. — Да он уехал из этого квартала бог знает когда! Говорят, он живет теперь в Гарден-сити, а контора его помещается на площади Аль-Азхар.
В поисках адреса конторы я погрузился в телефонную книгу, нашел и тотчас отправился в здание Торговой палаты, где теперь располагался шейх. Когда я спросил о нем, меня провели в кабинет, который как раз покидала благоухающая дорогими духами красотка. Хозяин кабинета встретил меня профессиональной улыбкой, жестом указал на уютное кожаное кресло. Сквозь подошву ботинок ноги мои ощущали ласку роскошного ковра. Сидевший за столом был облачен в корректный европейский костюм, курил сигару. Его манеры, лицо выдавали довольство собой, своим достатком и миром. Взгляд, исполненный радушия, не оставлял сомнений, что во мне этот преуспевающий делец видит будущего клиента, и я почувствовал неловкость, стыд за свое вторжение, за покушение на его драгоценное время.
— Располагайтесь, будьте как дома! — сказал он, вызывая меня на разговор.
— Я — сын вашего старого знакомого шейха Али ат-Татави, — выпалил я, чтобы положить конец своему двусмысленному положению.
Радушие на его лице подернулось тенью безразличия, однако, по-видимому, он еще не потерял надежды заполучить клиента.
— Храни Аллах его душу, это был прекрасный человек, — вымолвил он.
Боль, таившаяся внутри, не давала мне уйти, я решил сделать попытку:
— Отец говорил мне о благочестивом святом по имени Заабалави, которого он встречал в доме вашей чести… Ах, сударь, он мне очень нужен, — если, конечно, он еще среди живых.
Апатия разливалась по его лицу все шире, поглощая все эмоции. Я не удивился бы, если бы он выставил меня за дверь, а со мной вместе и всякое воспоминание о моем отце.
— Это было очень давно, — проговорил он тоном, явно показывавшим, что прием окончен, — и я его едва припоминаю.
Я встал с кресла, чтобы успокоить хозяина, но, уходя, все же спросил:
— А правда он был святым?
— Мы смотрели на него как на чудодея.
— Где же его теперь найти? — спросил я, сделав еще шаг в направлении двери.
— Насколько мне известно, Заабалави ютился в общежитии Биргави при Аль-Азхаре[9], — ответил он, перебирая какие-то бумаги на столе, всем своим видом показывая, что больше рта не раскроет. Кланяясь и рассыпаясь в благодарностях и извинениях, я покинул комнату. В голове у меня от смущения стоял шум, так что я не слышал, что происходит вокруг.
Я отправился в общежитие Биргави, расположенное в старом, густонаселенном квартале. Оказалось, что время поглотило почти все здание, оставался только ветхий фасад да дворик за ним, якобы находившийся под присмотром — на самом-то деле его использовали как помойку. В заколоченной входной нише расположился с лотком старинных книг по теологии и мистицизму какой-то невзрачный паренек, еще неоперившийся юнец.
На вопрос о Заабалави он поднял на меня узкие воспаленные глаза и с недоумением сказал:
— Заабалави! Благодатные небеса! Когда же это было?! Да, верно: он жил в этом доме, пока в нем еще можно было жить, сиживал вот здесь и рассказывал мне о старине… Но где его сейчас искать?
Огорченно пожав плечами, он отошел, чтобы обслужить появившегося покупателя. А я двинулся дальше — расспрашивать окрестных лавочников. Одни — и таких было немало — ничего о нем не знали, даже имя им было незнакомо, другие элегически вспоминали счастливые времена, проведенные с ним, но понятия не имели, где он теперь, третьи открыто насмехались над этим человеком, называли его шарлатаном и советовали мне лучше обратиться к врачам — будто я к ним никогда не ходил! Так мне и пришлось вернуться домой ни с чем.
Дни летели, как невидимые пылинки, и страдания мои усиливались, — я понял, что долго не протяну. Снова я припомнил Заабалави, и надежда на его благость затеплилась во мне. Тогда мне пришло на ум обратиться к шейху квартала. Господи, это же так просто, с этого надо было начинать! Комнатенка этого шейха была похожа на тесную лавку, но в ней был телефон и письменный стол, за которым я его и застал. Поверх галабийи на нем был надет пиджак. Я подождал, пока уйдет посетитель, с которым он беседовал. Про себя я решил, что с этим шейхом надо разговаривать просто.
Прошло совсем немного времени, и шейх приветливо пригласил меня сесть.
— Мне нужен шейх Заабалави, — проговорил я, отвечая на его вопрос о цели моего прихода.
Он посмотрел на меня с некоторым удивлением — примерно так же глядели все, кого я спрашивал прежде.
— Во всяком случае, — сказал он, сверкнув в улыбке золотыми зубами, — он еще жив. Но вся загвоздка в том, что у него нет постоянного адреса. На него можно натолкнуться, прямо выйдя отсюда, а можно искать месяцы — и все безуспешно.
— Так даже вы не можете найти его?!
— Даже я. Про него ничего нельзя загадывать, но слава Аллаху, что он еще жив!
Он пристально поглядел на меня и прошептал:
— А что, совсем дело плохо?
— Да.
— Да поможет тебе Аллах! Но давай подойдем к этому рационально.
Он развернул лист бумаги и с неожиданной быстротой и ловкостью набросал на нем полный план района, отметив все кварталы, улицы, переулки, проходы и площади. Посмотрев с удовольствием на свое произведение, он перешел к объяснениям:
— Здесь жилые дома, это — квартал парфюмеров, это — медников, вот полиция, а это — пожарники. С планом легче ориентироваться. В кофейнях надо искать особенно тщательно, а также в местах, где собираются дервиши, в мечетях и молельных домах и еще у Зеленых ворот. Иногда он скрывается среди бродяг, тогда его не узнать. Сам-то я несколько лет его не видел. Дел у меня всегда полно, и только твои расспросы вернули меня во времена счастливой юности.
Я уставился на набросок, не зная, что делать. Тут зазвонил телефон, и он поднял трубку.
— Бери, — пододвинул он ко мне бумагу, довольный собственной щедростью. — Слушаю. К вашим услугам.
Свернув план, я вышел на улицу и отправился бродить по кварталу. Я шел от площади к площади, от улицы к улице, спрашивая о шейхе всех, кто мне казался старожилом. Наконец владелец гладильни сказал мне:
— Иди к каллиграфу Хасанейну в квартале Умм ал-Гулам, они ведь были друзьями.
И я отправился в Умм ал-Гулам. Старика Хасанейна я нашел в узком и глубоком ущелье — лавке — согнувшегося над работой. Лавка была забита вывесками, банками с краской, насквозь пропитана странным запахом — смесью клея и благовоний. Старик сидел на козлиной шкуре перед доской, прислоненной к стене, он уже вывел серебром посреди доски слово «Аллах» и теперь был занят его украшением. Я остановился за его спиной, боясь помешать, спугнуть вдохновение, водившее кистью. Минуты шли, моя деликатность начинала перезревать — тут он вдруг довольно любезно сказал:
— Да?
Поняв, что он заметил мое присутствие, я представился и добавил:
— Мне говорили, что шейх Заабалави — ваш друг, а я его ищу.
Его рука приостановилась. Не без удивления он окинул меня взглядом.
— Заабалави! Слава Аллаху! — сказал он со вздохом.
— Он ведь друг вам? — настаивал я.
— Был когда-то. Загадочный человек. Зачастит к тебе, люди подумают — вот близкие и добрые друзья. А он исчезнет — как не бывало. Но святых ведь не судят.
Надежда моя угасла, будто перегорела лампочка.
— Он приходил постоянно, сидел здесь, — продолжал старик, — мне стало казаться, будто он часть всего, что я пишу. А где он теперь?..
— Он жив еще?
— Несомненно. Ах, какой тонкий вкус был у этого человека — благодаря ему я написал лучшие свои работы.
— Богу известно, — сказал я глухим голосом: пепел моих надежд душил меня, — как он мне нужен. Уж кому, как ни вам, знать, зачем его ищут…
— Да, да, конечно. Пусть поможет тебе Аллах восстановить здоровье. Он… он — человек и больше того… — широко улыбнувшись, он вдруг добавил: — Лицо его светится такой красотой! Но где он?
Я вскочил на ноги, пожал ему руку и вышел. Вновь я брел по кварталам, из одного в другой, спрашивая у всех, кто, как мне казалось, по возрасту или опыту мог оказать мне помощь. Какой-то продавец люпина сказал, что встречал Заабалави совсем недавно в доме шейха Гадда, известного музыканта.
Вот и особняк в Табакшийе, где живет шейх Гадд. Хозяина я застал в изысканно убранной комнате, всё, даже сами стены, дышало благородной стариной. Он сидел на диване, рядом лежала его знаменитая лютня, хранившая самые прекрасные мелодии нашего века. Из глубины дома слышался шум — звон посуды на кухне, возня детей. Поздоровавшись и представившись, я был поражен сердечностью его приема. Ни словом, ни жестом не выразил он удивления моим визитом и не проявил вульгарного любопытства. Деликатность и радушие хозяина ободрили меня.
— О шейх Гадд, я — поклонник вашего таланта, просто зачарован вашими песнями.
— Благодарю, — улыбнулся он.
Поделиться книгой: