Помоги проекту - поделись книгой:
Особенно проникся словами Пьера Годфрид Буйонский, который сдружился с монахом и почитал его за своего учителя. Рассказы дяди, Годфрида Горбатого, пророчества матери, не вполне спокойная совесть в отношении церкви стали благодатной почвой для призывов Отшельника — идти отвоевывать святыни христиан.
Герцог Буйонский стал объезжать замки своих вассалов и соседей, проповедуя священную войну. В качестве первых соратников он привлек своего старшего брата графа Эсташа Булонского и младшего — Бодуэна. К ним примкнули многие знатные сеньоры, имевшие владения на территориях сегодняшней Бельгии и Французских Арденн.
Годфрид принимает решение, поразившее тогда многих и приведшее в растерянность и смятение его двор. Он продает свое герцогство, на борьбу за которое положили много сил и немало жизней и его предки, и он сам. Включая сам Буйон, выгодный арденнский перекресток.
Богатейшие владения покупает сосед — епископ Льежский Отберт за 1300 марок серебром и три марки золотом. Цифры достоверные, так как сохранились соответствующие документы. Правда, приближенным Годфрида удалось убедить своего сеньора продать герцогство с правом выкупа, которое истекало через три года после начала похода. Он также продает свои замки в Стене и Музэ Верденскому епископству. Годфрид освобождает от зависимости жителей Меаа в обмен на сто тысяч экю. И чтобы отмолить спасение души, дарит каноникам Маастрихта замок Рамиуль на Маасе между Льежем и Юи.
Наконец, после торжественной службы в церкви святого Петра в Буйоне, в ходе которой Годфрид преподнес, как это было принято при всех больших начинаниях Буйонских, богатые дары монахам аббатства Сент-Юбер, он во главе блестящей по тем временам армии 15 августа 1096 года отправился в Палестину. Крики воинов: «На то воля Господня!» — оглашали ущелье, по которому сегодня, как и 900 лет назад, все так же виляет вечная Семуа.
За Годфридом следовал цвет фландрского, лотарингского и арденнского рыцарства. Оба его брата, Эсташ и Бодуэн, граф Альберт Намюрский с лучшими рыцарями своего клана, граф Фландрский Роберт II, брабантские и брюссельские сеньоры, бароны из Турнэ, Флерюса и Тразени, рыцари из Нивеля и Льежа и многие другие. На плащах поверх доспехов у них были нашиты красные кресты. Тогда и родилось слово «крестоносцы».
Повоевав в Византии и потеряв множество людей, армия крестоносцев в конце концов все же добралась до Иерусалима. Мужество измотанных воинов, пилимо, перемешанное с отчаянием, смогло совершить трудноосуществимое. 15 июля 1099 года (по другим данным — 25 июля), во второй половине дня Иерусалим пал, после чего в городе несколько дней продолжалась резня.
В том же месяце собранием христианских сеньоров Годфрида Буйонского избрали королем Иерусалимского королевства. Герцог отказался от этого титула, заявив, что он всего лишь страж Святого Гроба и его единственной короной может быть разве что терновый венец. Первым королем Иерусалима в 1100 году стал его брат Бодуэн.
А поскольку установление власти христиан в Святой земле было довольно условным и мусульманские армии не давали покоя Иерусалимскому королевству, то боевые похождения Годфрида взятием Иерусалима не закончились. Возвращаясь из военной экспедиции против султана Дамаска в 1100 году, герцог Буйонский умер в возрасте примерно 39 лет, если согласиться с датой его рождения в 1060 году. Известно несколько версий его смерти. По одной из них, Годфрид был отравлен плодом, преподнесенным ему эмиром Кесарии.
Герцога Буйонского якобы похоронили в церкви Святого Гроба у подножия Голгофы, а соратники по походу высекли на его надгробии:
Здесь покоится
знаменитый герцог Буйонский Годфрид,
который отвоевал эту землю христианской церкви.
Да воспарит его душа во Христе.
Аминь.
Могила не сохранилась, по преданию разрушенная сильным пожаром.
В бельгийских городах с давних пор существуют общественные организации — «инициативные синдикаты», в которые входят любители родной истории, местных традиций и природы. Они ставят целью сохранение и обогащение культурного наследия своих городов, распространение о них интересной и привлекательной информации, призванной способствовать развитию туризма и, соответственно, доходов от него.
Инициативный синдикат Буйона создан еше в 1906 году. Правда, так он называется лишь с 1936 года, а до этого был «Комитетом исторических мест и экскурсий». Организация мероприятий, посвященных 900-летию начала Крестового похода, обязана во многом его трудам. (При спонсорстве заинтересованных в привлечении туристов многочисленных буйонских гостиниц и ресторанов, естественно.)
Могу засвидетельствовать: затея с успехом удалась. В течение летнего отпускного сезона в Буйоне, во-первых, прошел блестящий рыцарский турнир в исполнении французских кинокаскадеров. На бешеной скорости неслись красивые кони. Эффектно падали с них сраженные рыцари. Верные оруженосцы снаряжали своих сеньоров.
Буянил и нарушал благородные правила Черный рыцарь, выступавший без гербов и девиза в наказание за прежние прегрешения на турнирах. Словом, очень похоже на правду к великому удовольствию зрителей, и в первую очередь детей, чей восторженный визг разносился далеко над лесистыми Арденнами.
Во-вторых, силами синдиката и его добровольных помощников был поставлен великолепный исторический спектакль из жизни герцога Буйонского.
Наконец, состоялся грандиозный, какому позавидовали бы столицы, фейерверк над замком-крепостью, возвышающимся над очень милым, симпатичным городом. Перед фейерверком на стенах крепости в лучах прожекторов самодеятельные актеры разыграли эпизоды из истории подготовки первого Крестового похода.
Берега Семуа, разрезающего город на две части, в ту ночь были заполнены таким количеством людей, съехавшихся сюда отнюдь не только из Бельгии, какого Буйон, видимо, не знал с 15 августа 1096 года, когда из него в Святую землю отправлялись многотысячные отряды крестоносцев. Кстати, устроители решили не подчеркивать победоносное завершение похода Годфрида.
...В июле 1099 года в побежденном Иерусалиме полегли 40 тысяч мусульман и иудеев. Забыв свои религиозные распри, они сражались с христианами с такой яростью, что вызвали уважение у крестоносцев. Уважение, однако, не помешало вырезать в Святом городе всех — и детей, и жен-шин, и стариков.
Даже священной войне не дано быть чистой.
Виктор Онучко / фото автора
Земля людей: Завтра в цирюльне
Здесь всегда жили люди: чистейшее озеро богатое рыбой, плодородные почвы, мягкий климат. Племена бригийцев, фригийцев, энелийцев... От них не осталось даже названий на карте. Потом пришли иллирийцы — большой народ, который вместе с фракийцами стал прадедушкой всех балканских народов. Озеро получило тогда имя Лихнос — Светлое озеро, а на берегах его появился город Лихнидос, чтобы через много веков стать Охридом.
В IV веке до Р. X. царь македонский Филипп II завоевал и расширил город. Потом пришли римляне, естественно, построившие дорогу. Появилась Византия. В III веке начало распространяться христианство. А еще через три столетия славянские племена, пересекая Дунай, растеклись по Балканскому полуострову. С IX века в византийских хрониках появляется имя «Охрид» — может быть, от славянского «во хрид» — «на холме».
Возникла и исчезла Македонская империя — уже славянская. Папа Византия. Пришли — увы, надолго — турки. Возникла Югославия, Появилась на карте мира независимая Македония. От каждой эпохи остались свои памятники и свои развалины. Только светлое Охридсхое озеро не менялось.
В гостинице «Метропол», где мы жили, проходила Всемакедонская конференция геодезистов. Оказалось, что в этой маленькой стране очень много геодезистов. Каждый вечер, когда мы возвращались, геодезисты плясали в фойе ресторана коло и рученицу. Отличить один танец от другого по мелодии нам было трудновато, но один исполняли, став в круг, а другой — змейкой, взявшись за поднятые руки.
Геодезисты танцевали с серьезными лицами, без тени той дурашливости, какая бывает у веселящихся взрослых людей, на короткое время вырвавшихся из дому. Иногда они, не прерывая танца, пели, и в песне часто повторялось слово «Македония».
Эти танцы я видел в Македонии всюду в местах, где люди собрались отдохнуть. Отдых по-македонски — «одмор», а место отдыха — «одморалиш-те». Необычные для нашего уха эти слова, однако, легко расшифровывать: если легко «у-морить», то можно и «от-морить», привести в человеческий вид — дать отдохнуть.
Свободное от Программы знакомства время я старался использовать для знакомства со страной — я бы сказал, на обывательском уровне. Он, вообше-то, дает тот аромат, без которого любое блюдо — пресно, даже если оно приготовлено по всем правилам науки.
С коллегами мы шлялись по старому Охриду, неторопливо, без цели, наслаждаясь узкими улицами. Над нами нависали верхние этажи домов. Земля на Балканах всегда была дорога, и первый этаж строили прочным, но тесным, второй — пошире, а третий — еще шире. Улицы без тротуаров были мощены разной формы плоским камнем, отшлифованным подошвами и веками.
В чаршии — торговом квартале, главная улица была широкой, к ней странным образом сходились улицы поуже, а от них уже отходили немощеные переулки. В ином — покосившийся забор мог занять половину проезжей части. Бросалось в глаза обилие парикмахерских. Некоторые назывались «берберницами», другие же — на западный лад — носили титул «фризьор». Магазины, лавки, мастерские-роботилницы, закусочные: «Кебапджилница», «Чайджилница»...
Можно было сделать шаг в любую сторону, присесть за столик и целый час просидеть за стаканчиком чая или чашечкой кофе, глядя на прохожих. Домашний запах дымка, неторопливая любезность хозяев — чайджии и кафеджии — создавали прочное чувство покоя и уюта.
Что это? На Европу не так уж похоже, но все-таки Европа. Частично, Восток? Наверное. Но не арабский и не азиатский.
Люди одеты по-европейски и не очень смуглы и черны. Из одного кафе слышна турецкая песня: ну да, рядом с ним люди пьют чай из грушевидных стаканчиков. Из двух других тянется македонская музыка и гости смакуют кофе.
Не стоит ломать голову: это Балканы с их особым балканским уютом. Где было ему так сохраниться, как не в этой небольшой стране в сердце Балкан: к востоку — Болгария, к югу — Греция, к северу — Сербия, а к западу — Албания...
Я, конечно, понимал, что под идиллически-уютной ряской водятся свои проблемы. Но... Люди улыбались, охотно — хотя и не всегда понятно — отвечали на вопросы, вежливо обслуживали, но не проявляли желания подсесть к столику и поговорить по душам.
...Как-то я шел по чаршии (она же главная улица) в Струге, крупном приозерном городе к северо-западу от Охрида. Чаршия была прямая, светлая и мощеная по-европейски брусчаткой. Правую ее сторону составляли довольно высокие, современные, но приятные на вид дома. Левая была ниже и старше. Терраса кафе на правой стороне вполне была бы уместна в Будапеште или в Вене.
Официант — в смокинге и бабочке. Обслуживал он без балканской некоторой фамильярности, очень по-центральноевропейски. Чай, увы, вкусом тоже напоминал одноименный напиток в Будапеште, где его обычно пьют только при простуде. За столиками сидело несколько приличного вида мужчин. Они пили кофе-эспрессо и разговаривали.
Разговаривали они с посетителями другого кафе — на противоположной стороне улицы. Там под английской (с небольшими ошибками) вывеской «Бар Голивуд» расположились на балконе второго этажа местные бонвиваны и беседовали с моими соседями. Разговор шел через мою голову, ибо я сидел близко к кромке тротуара, и время от времени в него вступал официант (что никак не отражалось на его готовности в любой момент прийти на помощь гостю).
Не могу сказать, что я понимал все (или даже многое), но смысл улавливал: люди обсуждали нечто криминальное, часто повторяя: «С чорапи на главите!» Я представил себе «чорап» — местный шерстяной чулок домашней вязки и ужаснулся: напялив на голову этот жесткий и не эластичный предмет национального костюма, человек становился способным на любое злодеяние. Правда, как его напялить, когда он на ногу-то налезает с трудом? Тогда я покинул уютное кафе да и город Стругу в неведении: влезать в чужую беседу было неудобно.
Я забыл, что существует одно место, где можно получить ценные сведения о стране, городе и соседях. Я имею в виду парикмахерскую, которых в Македонии, как я говорил, видимо-невидимо. Идти мне туда было незачем, хотя, проходя по улицам, я видел в открытых дверях этих заведений, что там не только стригут, но и бреют. Не знаю, осталось ли еще в Европе место, кроме Македонии, где брадобреи, в соответствии с первородным значением этого слова, брили бы клиентов.
И вот, проходя по охридской чаршии, я услышал из окна — как раз вровень с моим ухом — ту же реплику: «С чорапи на главите!» и остановился как вкопанный. Единственным основанием для того, чтобы войти, сесть и разговориться с мастером, были мои усы. Их стоило подправить. Я решил, что в чем-чем, а в усах на Балканах разбираются и относятся к ним серьезно — и не ошибся.
Меня усадили, подстригли усы и подровняли их прекрасно, и предварительно осведомившись, как долго я останусь в юроде, не взяли денег: отдам сразу за несколько раз. Но — главное — я сидел на равных со всеми и в меру взаимопонимания участвовал в беседе. Тут, кстати, не все ждали очереди, а просто собрались поболтать и даже попить кофе.
Я спросил: за что людей подвергли пытке, натягивая на головы жесткие чорапи? Оказалось, они сами натянули обычные чулки, которые тоже зовутся чорапами. Но зачем? Как зачем? Гангстори! Бандиты!
И я услышал историю, которую с содроганием обсуждала вся страна уже несколько месяцев. Два злодея в чулках на головах и с пистолетом зашли в «менувачницу», где меняют валюту, забрали тысячу «немских марок» и много денаров и скрылись. Через двадцать минут их поймали и выпороли в полиции — прежде чем выпороли родители, которым бандитов отдали под расписку. Теперь все обсуждают: отдадут их под суд или обойдутся двукратной поркой?
Я стал ходить в берберницу каждый день и в жизни не имел таких ухоженных усов.
...На этот раз мастер обещал мне встречу с учителем-краеведом: он живет рядом и по выходным приходит подстричься.
По случаю выходного дня набережная полна была приодетого народа — гуляли целыми семьями. Стояла на приколе моторная лодка, и в ней спал укрытый прекрасным блейзером с золотыми пуговицами человек, заслонив лицо капитанской фуражкой. Местные полиглоты-таксисты предлагали услуги на многих наречиях ближнего и дальнего зарубежья. К памятнику Кирилла и Мефодия подъехали новобрачные.
В парикмахерской обсуждали футбол и проблемы соседнего Косова. Учитель прийти не смог, но оставил для меня свою брошюру об Охриде. В ней он доказывал, что этимология имени города от слов «во хрид» — «на холме» или «в крепостных стенах», не совсем верна. Когда побежденные и ослепленные византийским императором македонские воины возвращались домой и ковыляли в гору, они стенали: «Ох, риде!», что значило «Ох, горе!»...
То, что обилие парикмахерских в Македонии явилось для меня открытием, — не удивительно. Сколько я ни читал географических справочников, нигде в них столь важный для общественной жизни институт, как парикмахерская, не отмечен («Страна обладает развитой сетью цирюлен...»).
Удивительным было другое. Македония остается загадочной страной, несмотря на обилие посвященной ей литературы. Впрочем, иной раз мне кажется, что не «несмотря», а именно благодаря этому обилию. Ибо каждый автор имеет свою точку зрения, напрочь исключающую другую.
Само имя страны — Македония — в нашем сознании прочно связано со славой Александра Македонского и великой его империей. А потому, на первый взгляд, бурная реакция соседней Греции, вызванная самим выходом на международную арену Республики Македония, представляется закономерной.
Называйтесь Славянской Македонией, Македонией (б. югославской), Вардарской (по имени реки, на которой стоит столичный город Скопье), в конце концов, но оставьте в покое нашу историю! Еще больший эллинский гнев вызвало намерение назвать здешнюю валюту «стартером», как в империи Александра.
Крик стоял такой, словно македонцы вознамерились пасти своих овец на горе Олимп! Миролюбивые македонцы решили не обострять и без того обостренные отношения и остались — как при Югославии — с динаром (правда, через «е» — «денар»).
Вот только когда вспомнишь, что древнюю Македонию — задолго до Александра и отца его Филиппа — не допустили на всеэллинские Олимпийские игры именно за то, что македонцы — не греки, начинаешь понимать, что проблемы на Балканах существовали вечно. И нелегко разрешимы...
Что лезть в глухую древность! Даже на такую простую вещь, как существование македонского языка, и то нет единого взгляда. Болгары, которые вообще-то относятся к македонцам хорошо, иной раз напрочь утрачивают свое прославленное в Габрове чувство юмора, стоит лишь их спросить: существует ли македонский язык? Аргументы, приводимые ими, как правило, просты и исчерпывающи.
Выясняется, что почти у каждого отец — македонец, или мать, или оба родителя, или, на худой конец, один из дедушек. Или бабушек. Тот же бедняга, у кого нет македонских предков, приведет в пример кого-нибудь из болгарских классиков или исторических деятелей, конечно же, македонцев.
— И после этого, — спрашивает болгарин, укоризненно глядя на собеседника, — вы будете говорить, что у них есть отдельный язык?
У македонцев же, наоборот, есть для такого случая прадедушка или бабушка родом из глубоко болгарских мест:
— Так он (она) до конца жизни толком говорить по-нашему не научился (-лась). Все смеялись, когда слышали «аз» и «хубаво».
— А как надо?
— «Яз» или «я», как по-русски и по-српски, и «убаво». А не «хубаво»!
«Хубаво» и «убаво» значит «красиво». Мне, в сущности, все равно, как это произносить, но с утверждением, что «Македония — много (х)убава», все соглашались. Тут и кривить душой не нужно. Чистая правда.
Не будем лезть в старинный, древний спор балканских славян между собою: в случае с болгарами и македонцами он, слава Богу, не выходит за филологические рамки. Скорее всего, разницы между славянскими наречиями тогда почти не было, да и тот язык, который создали для богослужения Кирилл и Мефодий, свободно понимали в Моравии и на Руси.
А древний язык в здешних местах развился иначе, утратил падежные окончания, усложнил времена и — в точном соответствии с развитием большинства языков Европы — ввел артикль. И сохранил такое количество слов, которые мы понимаем, но употребляем только в высоком — и даже былинном — штиле, что слышать их в обыденной речи приятно и трогательно. Но — вдруг — неожиданно. Вы входите в лавку, и продавец немедленно призывает вас: «Повелете!», что хотя и значит дословно: «Повелевайте», но имеет смысл: «Что вам угодно?»
Как-то мы прогуливались с коллегой — молодым, высоким и несколько склонным к полноте филологом. Увидев в витрине куртку из замшевых лоскутов — в два раза дешевле, чем в Москве! — коллега испытал непреодолимое желание приобрести ее. Или хотя бы примерить. Он попросил меня зайти с ним: элементы ломаного болгарского, которыми я пользовался, производили на многих македонцев впечатление попыток говорить на их языке. Но я только что закурил и остался на улице, а потому предложил коллеге начать торг самому, напомнив, что он может говорить по-русски, только медленно.
Через три минуты коллега, в туго сошедшейся куртке, выглянул на улицу и с отчаянием в голосе потребовал, чтобы я принял участие в сделке.
— Она говорит, что «много мало». Чего много? Чего мало?
Я поспешил на помощь. Выяснилось, продавщица хотела сказать коллеге, что выбранная курточка — маловата.
Буколическая порядочность, свойственная македонцам, мешала ей продавать заведомо неподходящий товар. Поглядев на меня, как на последнюю надежду, она произнесла:
— Този господин е много дебел!
Не успел я открыть рот, как коллега взорвался:
— Я — дебил?!
— Успокойтесь, — сказал я, — она вас вовсе не считает дебилом. Она сказала: «дебелый».
— Что?! — взревел коллега, — значит, я ей кажусь...
Пришлось напомнить филологу былинное «дебелый витязь».
— Она сказала, что вы слишком могучи для этой курточки.
Мы положили курточку и покинули магазин. Коллега, хотя и не сразу, успокоился; все-таки быть могучим — не обидно. Впрочем, продавщица была вежливой женщиной. И очень порядочной.
...Беспокоящее ощущение будили у меня эти древние слова в их первозданиости. Я не мог разобраться в нем, хотя чувствовал, что оно связано не только с языком.
Кажется, оно прояснилось в монастыре Св. Наума, тоже на берегу светлого Охридского озера, но не в городе, а на самой албанской границе.
От ворот вела в гору просторная дорога, ограниченная во многих местах погранично-предупреждающими надписями. На посту стоял македонский воин, а другой прошел мимо, окинув нас бдительным фракийским взглядом. Отовсюду виден был албанский городок с по-славянски звучащим названием Поградец.
Он так же карабкался в гору, как Охрид, но почему-то не залезал на вершину. Даже крест поградецкой церкви вырисовывался на склоне. Мы шли к церкви св. Наума. Наум был учеником Климента Охридского и врачевателем; здесь была его больница, здесь же в храме он и похоронен.
Поделиться книгой: