Все, что блестит

Ослепительная вспышка света сказала ей, что их опять сфотографировали, и Джессика невольно прижалась к нему поближе, желая скрыться. Его руки сжали ее плечи, нахмурившись, он посмотрел сверху вниз на ее побледневшее лицо.

Оглядевшись вокруг, Николас определил местонахождение фотографа, и, хотя он ничего не произнес, где-то позади них раздалось бормотание с извинениями.

Затем, крепко обхватив ее за талию, Николас вышел вместе с ней на улицу, где уже подогнали его автомобиль. Дав чаевые швейцару и молодому человеку, подогнавшему машину, Николас проследил, чтобы Джессика удобно устроилась на пассажирском сиденье и пристегнулась ремнем безопасности, и только после этого поинтересовался:

— Почему вы вздрагиваете от каждой вспышки камеры?

— Я не люблю публичности, — проговорила она.

— Думаю, дело не в том, нравится вам это или нет, — тихо произнес он. — Своими действиями и поступками вы в любом случае привлекаете общественность, и, безусловно, уже должны были привыкнуть к этому. Ваш брак вызвал немало пересудов.

— Я в курсе, — ответила она. — Меня называли сукой прямо в лицо, и, что еще хуже, за спиной, но это не значит, что я когда-нибудь привыкну к этому. Мне было восемнадцать лет, господин Константинос, — подчеркнуто произнесла она, — когда пресса выставила меня на всеобщее осмеяние. Я никогда не забываю об этом.

— Выходя замуж за такого известного человека, как Роберт Стэнтон, вы думали, что никто не обратит на это внимания? — сердито поинтересовался он. — Ради бога, Джессика, вы сами напрашивались на то, чтобы над вами смеялись!

— Я поняла это позже, — надломленным голосом произнесла она. — Мы с Робертом перестали появляться в обществе, когда стало очевидным, что меня никогда не примут в качестве его жены, хотя он легко относился к этому. Он хотел выяснить, кто его настоящие друзья, и некоторые таковыми оказались. Видимо, он ценил их, и никогда не заговаривал о том, что хочет, чтобы его жизнь была другой, — по крайней мере, в моем присутствии. Роберт был бесконечно добр, — тихо закончила она, осознав, что даже воспоминания о нем помогают ей успокоиться. Он смотрел на жизнь так ясно, без иллюзий и с большой долей юмора. Что бы он подумал об этом хищнике, сидевшем сейчас около нее?

Он молча вел машину, и она, усталая и совершенно измученная, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В конце концов, это был долгий день и самое худшее еще впереди, если только он не решил повести себя достойно и оставить ее в покое.

Но, в любом случае, она сомневалась, что Николас Константинос когда-либо действовал иначе, кроме как в угоду себе, поэтому она все же готовилась к войне.

Когда он свернул на дорогу, ведущую к ее дому, Джессика с облегчением заметила, что Салли и Джоэл у себя и еще не спят, хотя уже было поздно — часы показывали половину одиннадцатого. Николас выключил двигатель, положил ключи в карман, затем вышел из машины и обошел вокруг, чтобы открыть дверцу с ее стороны. Наклонившись, он помог ей подобрать подол длинного платья, затем почти на руках вынес ее из автомобиля.

— Я не инвалид, — язвительно заметила она, когда его руки обхватили ее за талию и притянули к себе.

— Именно поэтому я и держу вас, — прокомментировал он, хрипло рассмеявшись и слегка касаясь ее волос. — Чтобы вы не сбежали.

Вся кипя от осознания собственной беспомощности, Джессика наблюдала, как он взял ключ из ее сумки и открыл дверь, после чего подтолкнул ее внутрь, железной рукой придерживая за спину. Игнорируя его, она прошла на кухню, чтобы проверить, как дела у Саманты. Встав на колени, она почесала собаку за ушами, получив в ответ любовное облизывание рук. Щенок, покой которого нарушили, пискнул, и его, в свою очередь, лизнули теплым языком. Затем Джессика вздрогнула, ощутив две крепкие руки, обхватившие ее за плечи и заставившие подняться на ноги.

С нее было достаточно. Она устала от него и его высокомерия. Она взорвалась от ярости и стала хлестать его по лицу, извиваясь в его руках, когда он попытался удержать ее.

— Нет, черт бы вас побрал, — закричала она. — Я сказала, что не буду!

Саманта встала на лапы и зарычала при виде того, как грубо обращаются с ее хозяйкой, но щенки начали тревожно скулить, поскольку мать оставила их, и она вернулась назад, чтобы присматривать за своим потомством. Николас тем временем подхватил Джессику на руки и прошел через кухонную дверь, закрыв ее плечом. У него даже не сбилось дыхание во время схватки, и это еще больше разозлило ее. Она выгнула спину и с силой толкнула его, в попытке вырваться из его рук. Она без разбору колотила его по широкой груди, и, когда это не остановило его, открыла рот, чтобы закричать. Он быстро прижал ее голову к своему плечу и заглушил все звуки. Ослепленная и задыхающаяся от ярости, Джессика издала сдавленный вскрик в момент, когда он внезапно бросил ее.

Мягкие подушки смягчили падение, а затем он упал на нее и накрыл своим телом, пригвоздив к кровати.

— Успокойся, черт побери, — прошипел Николас, вытянув руку над ее головой. На какой-то момент она с ужасом подумала, что он ударит ее, и затаила дыхание, но удара не последовало. Вместо этого он включил лампу, стоящую у изголовья дивана, и мягкий свет залил комнату. Джессика не осознавала, где они находились, пока он не включил свет, и теперь она оглядывалась вокруг себя, узнавая свою уютную, хорошо обставленную гостиную. Она повернула голову, с недоумением взглянув в разъяренное смуглое лицо, склонившееся над ней.

— Что с тобой? — рявкнул он.

Джессика моргнула. Он не собирался бить ее? Он явно грубо обращался с ней! Даже сейчас его тяжелая нога давила на нее, и она знала, что ее юбка задралась выше колен. Она беспокойно задвигалась под ним, и он еще сильнее придавил её своим телом, предупреждая не сопротивляться.

— Ну? — проворчал он.

— Но… я думала… разве вы не собирались ударить меня? — нахмурившись, спросила Джессика. — Я думала, что вы ударите меня, и Саманта тоже так решила.

— Если бы я ударил тебя, ситуация могла измениться, прежде чем я зашел бы слишком далеко, — фыркнул он. — Проклятье, Джессика, ты не знаешь, как ты соблазнительна… и как умеешь приводить в бешенство…

Николас замолчал, взгляд его черных глаз обратился к ее губам. Она заерзала и отвернулась, выдохнув еле слышное «нет», но он обхватил ее голову руками и снова повернул лицом к себе. Его губы уже почти коснулись ее, и она опять попыталась увернуться, но было уже слишком поздно. Твердый рот прижался к ее мягким губам, заставляя их раскрыться, и его теплое, пахнущее вином дыхание заполнило ее рот. Затем он просунул язык между ее губами, лаская и изучая ее, порхая над ее языком, заставляя весь ее мир пошатнуться.

Она испугалась, когда его большое, твердое тело придавило ее своей тяжестью, и какое-то мгновение ее руки упирались ему в плечи, пытаясь оттолкнуть от себя. Но его рот был таким горячим, сейчас он не причинял ей боли, и никогда прежде ее не целовали так. Минуту, только одну минуту, пообещала она себе, извиваясь в его руках и отвечая на поцелуи. Ее руки скользнули по его широким плечам, обхватив за шею, язык неуверенно коснулся его — и после этого она лишилась выбора, отвечать на его ласки или нет. Николас вздрогнул, а его руки до боли сжались вокруг нее, изо рта вырвался дикий стон, он с жадностью целовал ее, лишая возможности вздохнуть. Он что-то страстно прошептал по-французски, и до ее затуманенного сознания лишь спустя минуту дошло значение его слов. Тогда же ее лицо вспыхнуло, и она попыталась оттолкнуть его, но обнаружила, что все так же беспомощна перед ним.

Он незаметно скользнул рукой ниже ее шеи и ловко развязал бретели, удерживающие лиф платья. Как только его губы оторвались от ее рта и спустились к шее, она смогла выдавить из себя приглушенное «нет», на которое он не обратил никакого внимания.

Губами сдвинув развязанные бретели лифа вниз, он в тот же момент неистовыми поцелуями покрыл ее плечо и ключицу, полизывая чувствительное местечко на впадинке плеча, так что она почти позабыла о растущем в ней страхе и задрожала от удовольствия, ухватившись за него слабыми руками. Он заторопился с бретелями, находящимися на пути его блуждающего рта, и грубо рванул их, стремясь обнажить ее тело до талии, и паника вспыхнула в Джессике с силой вулкана.

Сдавленно вскрикнув, она начала неистово вырываться из его объятий, удерживая лиф одной рукой, в то время как другой пыталась оттолкнуть его голову от себя. Он зарычал от отчаяния и дернул ее за руку и завел ее за голову, схватив за платье другой рукой. Ее сердце замерло, нечеловеческим усилием она вырвала руку и стала наносить удары по его спине.

— Нет! — закричала она, почти в истерике. — Нет, Николас, нет! Я прошу вас!

Он заглушил эти слова, закрыв ей рот поцелуем, и она с ужасом осознала, что не может контролировать его — он был одержим желанием взять ее. Рыдания вырвались из ее горла, и она выпустила лиф платья, чтобы отбиваться от него обеими руками, горько плача и умоляя приглушенным от рыданий голосом:

— Нет, нет …

Он оторвался от нее, и она простонала:

— Пожалуйста! Николас! Не надо!

Необузданные движения его рук прекратились, он замер, и только грудь неровно вздымалась от тяжелого дыхания. Она содрогалась от рыданий, ее маленькое лицо было залито слезами. Из его горла вырвался стон, и, соскользнув с дивана, он встал возле него на колени, положив темноволосую голову на подушку рядом с Джессикой. В комнате снова воцарилась тишина, и она попыталась подавить рыдания. Она нерешительно дотронулась до головы Николаса, пропуская его густые волосы сквозь пальцы, не понимая своего желания успокоить его, но не в силах противиться этому порыву. Он мелко задрожал от прикосновения ее рук, и она почувствовала терпкий аромат его влажной от пота кожи, ощутила ее мужскую шероховатость и поняла, как он был возбужден. Но он остановился; он не взял ее силой, и она чувствовала, как исчезает его враждебность по отношению к ней. При всей своей неопытности она достаточно знала о мужчинах, чтобы понимать, что для него это было настоящим мучением — остановиться, будучи настолько возбужденным, и она была очень благодарна ему за это.

Николас медленно поднял голову, и она затаила дыхание, увидев напряженное, мрачное выражение его лица.

— Поправьте платье, — хриплым голосом произнёс он, — или будет слишком поздно.

Джессика поспешно завязала бретели платья и одернула подол. Она хотела сесть, но Николас находился так близко, что это было бы

неловко, поэтому она осталась лежать на подушках, пока он не подвинулся. Он устало провел рукой по волосам.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — сказал он через минуту, вставая. — Мы не были подготовлены, и я знаю, что вряд ли смог бы… тебя испугало именно это, Джессика? Мысль о риске нежелательной беременности?

Ее голос был хриплым, когда она ответила:

— Нет, это… дело было не в этом. Ты просто…. пугаешь меня.

Она села и вытерла ладонями мокрые от слез щеки. Николас посмотрел на нее и с мрачным выражением лица извлек платок, который она использовала ранее, чтобы осушить слезы с глаз, когда он приехал в первый раз. Неужели это было всего лишь несколько часов назад? Она приняла льняной прямоугольник и вытерла лицо, потом вернула ему.

Он издал короткий, резкий смешок.

— Значит, я испугал тебя? Я хотел бы проделать с тобой разные вещи, но не пугать. Ты опасная женщина, моя дорогая, смертельная в своем очаровании. Ты оставляешь мужчину опустошенным, умирающим от желания, сначала притягивая, а затем отталкивая от себя.

Он глубоко вздохнул и начал застегивать рубашку, и только тогда она заметила, что его пиджак каким-то образом оказался отброшен в сторону, а рубашка расстегнута и вытащена из брюк. Она не помнила, как вышло, что рубашка получилась расстегнутой, но только она сама могла сделать это, поскольку его руки были слишком заняты ею.

Его лицо все еще оставалось напряженным, и, поддавшись порыву, Джессика произнесла:

— Мне очень жаль, Николас.

— Мне тоже, моя дорогая, — его темный, пристальный взгляд метнулся к ней, и напряженная улыбка коснулась губ. — Но зато теперь ты называешь меня Николасом. Хотя бы этого я смог добиться.

Он заправил рубашку в брюки и опустился на диван рядом с ней.

— Я хочу снова встретиться с тобой в ближайшее время, — сказал он, взяв ее за руку. — Ты поедешь со мной завтра поплавать под парусом? Я обещаю, что не буду набрасываться на тебя, я не буду пугать тебя так, как сделал сегодня вечером. Я дам тебе время, чтобы узнать меня, понять, что со мной ты в полной безопасности. Кто бы тебя ни напугал, эти мужчины заслуживают быть расстрелянными, но со мной все будет не так, как с ними. Я обещаю, — ободряюще добавил он.

В безопасности! Будет ли она когда-либо в безопасности с этим человеком? Она сильно сомневалась в этом, но он вел себя лучше, чем она ожидала. Джессика не хотела его сердить, поэтому постаралась произнести как можно мягче.

— Я так не думаю, Николас. Не завтра. Это слишком рано.

Его рот зловеще сжался в тонкую линию, затем он вздохнул и поднялся на ноги.

— Я позвоню тебе завтра, и не пытайся делать глупостей, например, прятаться от меня. Я все равно найду тебя, и тебе не понравятся последствия. Я не буду откладывать это снова. Понимаешь?

— Я понимаю, что ты угрожаешь мне! — решительно ответила она.

Он вдруг улыбнулся.

— Ты в безопасности, до тех пор, пока не вынудишь меня прибегнуть к крайним мерам, Джессика. Я хочу тебя, но могу подождать.

Джессика тряхнула головой.

— Ждать, возможно, придется долго, — предупредила она.

— А может, и не очень, — парировал он. — Как я и сказал, я позвоню тебе завтра. Подумай о прогулке на яхте. Тебе понравится.

— Я никогда не плавала на яхте и ничего не знаю об этом. Что, если я страдаю морской болезнью?

— Будет забавно научить тебя тому, чего ты не знаешь, — сказал Николас, подразумевая больше, чем прогулку на яхте. Он наклонился и запечатлел на ее губах теплый поцелуй, затем отстранился, прежде чем она смогла ответить или начать сопротивляться. — Не надо меня провожать. Спокойной ночи, Джессика.

— Спокойной ночи, Николас.

Она испытывала странное чувство, прощаясь с ним, как если бы этих моментов страсти и ужаса никогда не было. Она видела, как он поднял свой пиджак с пола и вышел, его высокое, поджарое тело двигалось с дикой, тигриной грацией. Когда он ушел, дом показался пустым и слишком тихим, и она поникла, чувствуя, что Николас Константинос собирается перевернуть ее жизнь вверх дном.

Глава 4

Несмотря на тревожное чувство, владевшее ею перед сном, Джессика спала глубоко и проснулась в хорошем настроении. Глупо было позволять этому человеку действовать ей на нервы, и впредь она постарается избегать его. Чарльз мог бы заняться всеми деталями по продаже акций.

Напевая, она покормила Саманту и похвалила гордой матери её щенков, а потом сделала тост и для себя. Джессика не приобрела английской привычки к чаю, так что вместо этого выпила кофе. Она размышляла над тем, не налить ли себе еще чашечку, когда Салли постучала в окно черного входа. Джессика встала, чтобы отпереть дверь и впустить соседку, и заметила хмурое выражение, которое омрачало обычно улыбающееся лицо подруги. В руках Салли держала сложенную газету.

— Что-то не так? — спросила Джессика. — Но, прежде чем расскажешь, может, выпьешь чашечку кофе?

Салли скривилась:

— Кофе, девочка моя? Да ты так и не приобщилась к цивилизации! Нет, Джесс, думаю, ты должна увидеть это. Это неприятно, и как раз в то время, когда вся та история стала забываться. Я не принесла бы этого, — Джоэл считает, что я не должна, — но, понимаешь, ты будешь поражена, когда выйдешь из дома, и я подумала, что будет лучше, если ты увидишь это в стороне от чужих глаз.

Джессика молча протянула руку за газетой, но она уже знала, что там было. Салли сложила газету так, чтобы на лицевой стороне виднелись две фотографии. На одной из них, разумеется, Николас целовал ее. Она равнодушно заметила, что это была хорошая фотография: склонившийся над столом Николас — такой загадочный и сильный, она — гораздо более хрупкая, их слившиеся в поцелуе губы. Другая фотография была сделана в тот момент, когда они покидали ресторан, и Николас положил свои руки ей на плечи, глядя на нее с таким выражением, от которого ее бросило в дрожь. Примитивный голод явственно читался на его лице, и это напомнило ей, что произошло после того, как он привез ее домой и опять удивил, когда остановился, поняв, что она испугалась.

Но Салли указала на колонку под фотографиями, и Джессика села за стол, чтобы прочесть ее. Это была остроумная, изощрённая статья, местами едкая, но в определенный момент журналист стал откровенно жестоким. Преодолевая подкатившую тошноту, Джессика пробежала глазами заметку:

«Вчера вечером можно было наблюдать, как печально известная лондонская «черная вдова», начала плести свою паутину, опутывая очередную беспомощную, восхищенную ею жертву. Николас Константинос, неуловимый греческий миллиардер, казалось, полностью капитулировал перед очарованием вдовы. Возможно, она исчерпала фонды, оставленные ей покойным супругом, уважаемым Робертом Стэнтоном? Конечно, Николас в состоянии поддержать ее привычный образ жизни, но вся известная об этом человеке информация позволяет заключить, что его не так легко очаровать, как она проделала это со своим первым мужем. Остается только гадать, кто же, в итоге, выйдет победителем. Кажется, что вдова не остановится ни перед чем, но выбранная ею жертва может оказаться ей не по зубам. Мы будем с интересом наблюдать за развитием событий».

Джессика бросила газету на стол и сидела, слепо глядя через всю комнату. Она не должна позволить этому беспокоить ее, она ждала, что это случится. И конечно, надо бы уже привыкнуть к такому после пяти лет, но вместо того, чтобы зачерстветь, теперь она стала еще более чувствительной, чем несколько лет назад. Тогда у нее был Роберт, чтобы защитить ее, облегчить боль и заставить рассмеяться, но теперь у нее никого не было. Любую боль она переносила в одиночку. Чёрная вдова. Это определение немедленно приклеилось к ней после смерти Роберта, да так и осталось. Прежде ее, по крайней мере, называли по имени. Газетные заметки всегда были омерзительны, но не доходили до клеветы, хотя она все равно не стала бы обращаться в суд. Громкое судебное дело стало бы еще б?льшим кошмаром, и Джессика предпочитала жить тихой жизнью, общаясь со своими немногочисленными друзьями и довольствуясь малыми радостями. Она даже вернулась бы в Штаты, если бы не деловые интересы Роберта, — она хотела позаботиться о них и использовать знания, которые дал ей Роберт. Она знала, что Роберт тоже хотел бы этого.

Салли с тревогой наблюдала за ней, поэтому Джессика, глубоко и судорожно вздохнув, заставила себя заговорить.

— Ну, что ж, это, конечно, немного неприятно, верно? Я почти забыла, насколько это все гнусно… Но я не собираюсь расстраиваться из-за такой глупости. Это того не ст?ит.

— Но ты не можешь прятаться всю свою жизнь, — запротестовала Салли. — Ты так молода. Это несправедливо — смотреть на тебя, как на прокаженную!

Прокаженная — что за ужасная мысль! И все же Салли была отчасти права, хотя Джессику пока еще не выживают из города. Она все еще была желанной гостьей в некоторых домах.

Салли постаралась сменить тему, потому что, хотя Джессика пыталась небрежно отмахнуться от статьи, лицо ее побледнело, и выглядела она больной. Салли указала на фотографию в газете и спросила:

— Что насчет этого красавчика? Какой великолепный мужчина! Когда вы с ним познакомились?

— Что? — Джессика опустила взгляд, и, увидев фотографию, на которой Николас целовал ее, покраснела. — О… на самом деле, я только вчера познакомилась с ним.

— Ого! Он, без сомнения, быстрый малый! Выглядит сильным, своевольным типом, а его репутация просто ошеломляет! Каков он?

— Сильный, своевольный, ошеломляющий, — вздохнула Джессика. — Все так, как ты сказала. Надеюсь, мне не придется с ним снова встречаться.

— У тебя в голове каша! — воскликнула с негодованием Салли. — Честно, Джесс, ты невозможна. Большинство женщин отдали бы свою правую руку, только чтобы показаться с таким человеком, богатым и красивым, а тебя он не интересует!

— И потом, я опасаюсь богатых мужчин, — тихо ответила Джессика. — Перед тобой пример того, что будут говорить, и я не думаю, что смогу пройти через это снова.

— Ох! Прости, дорогая, — сказала Салли. — Я не подумала. Но нет, надо же! Николас Константинос!

Джессика не желала думать о Николасе, она хотела забыть тот вечер. Взглянув на бледное, отрешенное лицо подруги, Салли похлопала ее по плечу и, не попрощавшись, ушла. Джессика сидела какое-то время за столом, ни о чем не думая, но, когда она поднялась, чтобы поставить чашку с блюдцем в мойку, то вдруг не выдержала и горько расплакалась.

Когда слезы иссякли, обессиленная, она побрела в гостиную, чтобы прилечь на диван, но это напомнило ей о Николасе, лежащем там с нею, и вместо дивана она рухнула в кресло, подвернув под себя ноги и обернув вокруг них полы халата. Она чувствовала себя мертвой, опустошенной, и, когда зазвонил телефон, то долго сидела, молча уставившись на него, прежде чем снять трубку.

— Алло, — вяло произнесла она.

— Джессика, вы…

Она отнесла трубку от уха, услышав этот глубокий голос, и равнодушно уронила ее на рычаг. Нет, она не могла сейчас говорить с ним, ей было слишком больно.

Когда какое-то время спустя в дверь позвонили, она продолжала спокойно сидеть, решив не открывать, но через минуту услышала голос Чарльза, зовущий ее по имени, и поднялась на ноги.

— Доброе утро, — поздоровалась она, в то время как он внимательно ее рассматривал. Она выглядела измученной.

— Я прочитал газету, — осторожно сказал он. — Пойди наверх, умойся и одень что-нибудь, тогда мы с тобой сможем поговорить об этом. Я собирался позвонить тебе вчера, но мне пришлось уехать из города, не то я, возможно, сделал бы что-нибудь. Ну, ступай, дорогая, ступай наверх.