Поход Яна Гамильтона

В одиннадцать часов генерал Бродвуд получил записку от лорда Робертса, в которой было сказано, что теперь не имеет значения, какой дорогой двинется колонна Гамильтона, поскольку враг не удерживает позицию. Я решил тогда, что, раз сражения не будет, надо посмотреть на захват Кроонстада. Так как у меня был свежий пони, купленный мною в Винбурге, я вскоре оставил позади кавалерию, нагнал обозы Такера, проделал миль пять вдоль линии марша его дивизии, затем нагнал хвост одиннадцатой дивизии и наконец поравнялся с головой пехотных колонн милях в трех от города.

Лорд Робертс вошел в Кроонстад около полудня со всем своим штабом. Одиннадцатая дивизия, включая гвардейскую бригаду, прошла мимо него по рыночной площади, а затем, выйдя из города, устроила привал на его северной окраине. Остальная армия остановилась к югу от Кроонстада. Кавалерийская бригада Гордона расположилась в миле от него, а седьмая дивизия и силы Яна Гамильтона — в трех милях, в просторной долине среди покрытых кустарником и изрытых траншеями холмов, которые буры не решились защищать. Френч, при совершении обходного маневра вновь наткнувшийся на упорное сопротивление, дошел до железнодорожной линии к северу от города слишком поздно, чтобы перехватить какие-либо подвижные составы. Мало того, когда майор Хантер Вестон, дерзкий и предприимчивый инженер, добрался до моста, который он намеревался взорвать, он обнаружил, что тот уже взорван противником.

Таким образом, одним длинным броском из Блумфонтейна был взят Кроонстад, новая столица Свободной Республики. [503]

Хейлъброн, 22 мая 1900 г.1900 г

Прибыв в Кроонстад, лорд Робертс решил задержаться до тех пор, пока его армия не пополнит припасы и не будет отремонтирована железнодорожная линия до Блумфонтейна. Кроме того, ожидая генерального сражения у этого города, он сконцентрировал все силы и подтянул правый фланг поближе к основной армии. Прежде чем начать наступление на вражеские позиции на реке Реностер, он хотел растянуть свой фронт вширь, как делал это во время предыдущих операций. Наступление по схеме сходящихся колонн требует паузы после каждой концентрации, прежде чем маневр может быть повторен; поэтому в то время как сам фельдмаршал оставался на месте, его энергичный помощник вновь выступил в поход.

Генерал Ян Гамильтон, с теми же войсками, что и прежде, к которым добавились четыре малокалиберные пушки, вышел из своего лагеря у Кроонстада 15 мая и после короткого перехода встал лагерем к востоку от города, готовясь двинуться на Линдли, куда отступил президент Стейн. Вопросы снабжения вызывали большое беспокойство, так как нелегко было пройти 50 миль через враждебную территорию, имея с собой провизии и фуража только на три с половиной дня. Мясо в достаточном количестве можно было найти повсюду, но запасы муки, которые можно было обнаружить на фермах, были явно недостаточны. Но даже изобилие мяса несколько обесценивалось нехваткой дров, ибо даже баранья нога едва ли может служить утешением для голодного солдата, если ему не на чем ее приготовить. Прибытие небольшого обоза мало способствовало решению проблемы снабжения, поскольку он, как оказалось, доставил в основном бактерицидные средства для постоянных лагерей и, что очень важно в стране, где и без того много травы, прессованное сено.

Тем не менее, будучи исполнен решимости и имея все основания доверять своему интенданту, капитану Атчерли, Гамильтон выступил 16 мая, и пехота сделала привал в восемнадцати милях от Кроонстада, на дороге на Линдли, которую, впрочем, скорее следовало бы назвать тропой. Кавалерийская бригада с одним корпусом конной пехоты под командованием Бродвуда прошла на десять миль дальше и захватила добротный железный [504] мост, не отмеченный ни на одной карте, он был переброшен через небольшую, но важную речку у Каалфонтейна. Здесь была получена достоверная информация, что большое соединение буров с пушками отступает перед колонной Рандла (восьмой дивизией) на север, к Линдли, в связи с этим следовало занять город до их прихода. Гамильтон приказал своей кавалерии поторопиться и занять высоты к северу от города. Это был двойной переход, при том что и обычные переходы были очень длинными. Результат, однако, оправдал все усилия. Бродвуд «застал врасплох» — выражение, заимствованное из бурского донесения, — Линдли 17 мая. Для его защиты едва набралось пятьдесят буров. После короткой стычки город сдался. Британцы потеряли трех человек ранеными. Бродвуд затем вернулся, согласно приказу, на холм к северу от города, господствующий над ним, и встал там лагерем. Этот холм для удобства мы будем дальше называть холмом Линдли. Пехота и обоз также проделали длинный переход 17 мая, но поскольку на дороге встречались препятствия, к наступлению ночи они все еще были в четырнадцати милях от Линдли. Даже транспорт тащился с трудом, и большая его часть добралась до места только после полуночи, причем, и люди, и животные были страшно утомлены. Интересно, многие ли в Англии представляют себе, что такое овраг, ручей или речка, и как они влияют на военные операции? Жители цивилизованных стран привыкли к тому, что дороги идут по ровной местности, и редко замечают мосты или водопропускные трубы, по которым проходят. В Южной Африке все иначе. Длинные колонны транспорта тащатся по равнине. Вельд кажется гладким, ровным и легко проходимым. И вдруг на пути возникает препятствие. В чем же дело? Давайте проедем вперед, где вереница вагонов вливается в общую кучу, где сцепились телеги, запряженные мулами, повозки с волами, капские вагоны, санитарные повозки, артиллерия, где все чего-то ждут, а возницы нетерпеливо переругиваются между собой. Впереди овраг — глубокая, около пятидесяти футов, расселина в земле, шириной около ста ярдов. Берега крутые и непроходимые, кроме одного места, где спускается вниз неровная тропинка. Дно болотистое, и как ни стараются инженеры выровнять и улучшить дорогу, все равно получается что-то среднее между стремниной Эрлс Корт и Болотом Уныния. Один за другим, после горячих споров за первенство, вагоны [505] продвигаются вперед. Тормоза закручены до предела, иначе тяжелые повозки покатятся вниз по склону и налетят на волов. На дне, как пуховая перина, лежит слой грязи. В ней застревает каждый третий вагон. Мулы, недостойные гибриды, сдаются после первой же попытки. Волы тянут вперед с несгибаемым упорством. Но, в конечном счете, вытаскивать все это приходится человеку. Вперед выходят рабочие отряды усталых людей — солдаты и так уже проделали долгий путь с полной выкладкой. Привязываются канаты и, с потом, кровью, растянутыми сухожилиями, под щелканье длинных бичей, вздохи белых и крики туземцев, очередной вагон выволакивается на противоположную сторону. А транспортная колонна растянулась на семь миль!

Утром 18 мая было решено, что Смит-Дорриен останется там, где был, в двенадцати милях к западу от Лидни, со своей собственной бригадой, одной батареей и корпусом конной пехоты, чтобы помочь ожидавшемуся конвою, а затем срежет угол и соединится с колонной в конце ее первого перехода по направлению к Хейльброну. Ян Гамильтон с остальными войсками направится в Лидни. Маршрут проходит через такую же местность, как и раньше — приятное, покрытое травой нагорье, хотя и не изобилующее водой от природы, но обещающее богатую награду тому, кто даст себе труд соорудить здесь хотя бы простейшую оросительную систему. Ручьи бегут во всех направлениях, и нужна лишь обыкновенная дамба, наподобие бундов, какие строят в Индии крестьяне, чтобы украсить каждую долину сверкающим живительным озером. Но в настоящее время эта местность так мало населена, что усилия ее обитателей не могут сколько-нибудь заметно изменить ландшафт. Недружелюбный характер буров, который заставляет их избегать вида соседских сараев, так широко разбросал их фермы, что только кое-где можно видеть небольшие участки возделанной земли, а в промежутках между ними лежат мили пустыни, и из владений в шесть тысяч акров порой возделаны клочки общей площадью не более двадцати, что весьма печально.

Наконец тропа, которая вилась между небольшими волнистыми холмиками, обогнула большой холм с довольно крутыми склонами, и мы увидели стоящий в миле от нас прелестный маленький городок Линдли. Дома с белыми стенами и серыми железными [506] крышами теснились на дне чашевидной впадины правильной формы и были отчасти скрыты темно-зелеными австралийскими деревьями. Сперва мы направились в штаб Бродвуда, следуя вдоль телеграфного кабеля, который тянулся туда по земле. Прибыв туда, мы узнали новости. Были обнаружены бурские лагеря и бурские патрули, разбросанные по всей территории к юго-востоку и северо-востоку. На линии пикетов время от времени происходили перестрелки. В городе, после очень тщательных поисков, была реквизирована провизия на два дня, и, что важнее всего, Пит Де Вет, брат знаменитого Христиана, прислал письмо, в котором заявил о готовности сдаться вместе со всеми, кто последует его примеру, при условии, что ему позволят вернуться на его ферму. Бродвуд тут же дал ему соответствующие заверения, и Гамильтон, сразу по прибытии, телеграфировал лорду Робертсу, полностью поддерживая взгляды своего подчиненного и настаивая, чтобы это соглашение было утверждено. В ответ была получена срочная депеша с требованием безусловной капитуляции. Де Вет, подчеркивалось в ней, не принадлежит к тем, на кого распространяются льготные условия прокламации лорда Робертса бюргерам Свободной Оранжевой Республики, поскольку он командовал частью вооруженных сил Республики. Поэтому ему не может быть позволено вернуться на ферму. Нечего и говорить о том, какое изумление вызвало такое решение. К счастью, посланник, который вез благоприятный ответ, был вовремя перехвачен при переходе линии наших пикетов, и официальное письмо было заменено. Де Вет, который ожидал ответа на ферме в десяти милях от Линдли, оказался перед выбором: продолжать войну или отправиться на остров Св. Елены или, может быть, на Цейлон. Как показали последующие события, он предпочел первое потере свободы, чести и денег.

Линдли, это типичный африканский городок с большой рыночной площадью посередине и расходящимися от нее четырьмя или пятью широкими немощеными улицами. В нем имеется небольшой чистый отель, основательная тюрьма, церковь и школа. Два самых крупных здания — большие склады-магазины. Отсюда фермеры, живущие за много миль от города, получают все необходимое. Магазинами владеют и содержат их англичане или шотландцы, разнообразие имеющихся у них товаров весьма [507] примечательно. У одного прилавка можно купить пианино, кухонную плиту, широкополую шляпу, бутылку шампуня или банку сардин. Эти магазины — что-то вроде местных конкурирующих «Уайтлиз», и в зависимости от того, насколько они способны удовлетворить разнообразные запросы, растет число их клиентов и их богатство, которое даже ленивый бур может без особого труда извлечь из этой плодородной земли.

Лично мне хотелось купить картофель, и после долгих расспросов мне указали на человека, у которого, по общему мнению, имелось мешков двенадцать. Это был англичанин, с радостью увидевший, наконец, британские штыки. «Вы себе представить не можете, как мы ждали этого дня», — говорил он.

Я спросил, не доставляли ли ему неприятностей буры во время войны.

— «Нет, на самом деле обращались с нами неплохо, только когда мы отказались воевать, они стали забирать у нас имущество, сперва коней и повозки, потом пищу и одежду. Кроме того, страшно было слушать все их вранье, и, конечно, нам приходилось держать язык за зубами».

Было очевидно, что он ненавидит буров, жить среди которых ему пришлось волею судьбы. Эта инстинктивная неприязнь, которую британский поселенец питает к голландским соседям, представляет собой одну из сложных проблем Южной Африки и не особенно обнадеживает. Наконец мы дошли до дома, где хранился картофель. Над входом висел Юнион Джек. Я сказал: «Посоветовал бы вам снять его».

— «Почему?» — недоуменно спросил он. — «Разве британцы не собираются удержать за собой эту страну?» — «Эта колонна не может остаться здесь навсегда». — «Но ведь они наверняка оставят здесь несколько солдат, чтобы защищать город».

Я ответил ему, что это маловероятно. У нас боевая колонна. Потом, может быть, придут другие войска, чтобы нести гарнизонную службу. Но до того может пройти неделя. Тогда я еще не мог предвидеть жаркие баталии, которые будут разыгрываться вокруг Линдли в течение следующих трех месяцев. Он был весьма расстроен, и как оказалось, не без причины.

— ««Это очень плохо для нас, — сказал он. — Что будет, когда буры вернутся? Они сейчас прямо за холмами». — «Вот почему [508] на вашем месте я бы спустил флаг. Если вы не сражаетесь, не лезьте в политику, пока война не закончилась».

Он был очень разочарован и, я думаю, спрашивал себя, до какой степени скомпрометировал себя своим энтузиазмом.

На следующее утро перед завтраком случилась перестрелка на линии пикетов к югу от Лидни. Раскаты выстрелов разносились по долине, а на противоположном склоне, как потревоженные муравьи, скакали британские пикеты. Я был в тот момент с генералом Гамильтоном. Он некоторое время наблюдал за отдаленной стычкой из-под полога своей палатки. Затем сказал: «Разведчики и кафры говорят, что бурские лагеря находятся там, там и там (он указал в разные стороны). Либо я атакую их сегодня, либо они атакуют меня завтра. Атакуя сегодня, я утомлю войска. Если я этого не сделаю, нам придется вести тяжелые арьергардные бои, чтобы выбраться отсюда завтра».

Он не сказал тогда, какой путь изберет, но я был уверен в том, что он не станет отводить войска слишком далеко на юг или на юго-восток, чтобы напасть на неуловимые лагеря. Мы действовали по расписанию, и нам необходимо было соединиться с основной армией. Итак, я не был удивлен тем, что в тот день мы ничего не предпринимали.

20 мая бригада поднялась очень рано, и как только стало достаточно светло, кавалерия Бродвуда заструилась по северным гребням. Пушки и большая часть пехоты незамедлительно последовали за ней, так что к семи часам длинная транспортная колонна уже огибала угол холма Линдли на пути в Хейльброн.

Как только при свете дня стали видны отходящие войска, наблюдавшие за ними буры начали прощупывать и теснить линию пикетов: прерывистая ружейная стрельба постепенно распространилась вокруг города, охватив его с трех сторон. В восемь часов наши войска оставили город, а в девять, когда конвой уже был у холма Лидни, стали подтягиваться пикеты. Это стало сигналом для усиления огня. Как только наши аванпосты оставили город, буры, по двое-трое прискакали туда и стали обстреливать нас из домов. Разные достойные пожилые джентльмены, весьма любезно принимавшие нас накануне, доставали ружья из всяких тайников и стреляли в нас с веранд. Город так быстро перешел в руки врага, что Сомерс Сомерсет, курьер «Таймс», едва не был [509] пойман. Он прибыл накануне ночью и, найдя удобную постель в отеле, отправился спать, не задавая вопросов. Следующее, что он помнит, — это хозяин отеля, ворвавшийся в его комнату в страшном возбуждении с криком «Буры в городе!» Он натянул одежду, вскочил на коня и поскакал по улицам. История умалчивает, сохранил ли он достаточное присутствие духа, чтобы оплатить счет в отеле.

Генерал и его штаб наблюдали за началом сражения с того места, где перед этим был лагерь, — замусоренной площадки, по которой меланхолично бродили беспризорные лошади и мулы. Как только отступающие пикеты собрались к северу от города, он сел на коня и направился на вершину холма Линдли. С этой господствующей вершины видна была вся сцена боя, вся окружающая территория. Внизу у наших ног, за покинутым лагерем видны были дома Линдли, откуда периодически раздавалась ружейная стрельба. По сторонам, на востоке и на западе, поднимались два больших холма, они удерживались ротами конной пехоты, которые уже вступили в бой с противником. Хвост Транспортной колонны изгибался вокруг основания нашего холма, уходя от опасности. Вдали, на просторе, медленно скакали вперед отряды голландских всадников, а вдоль дороги за восточным холмом тоже двигалась длинная вереница людей на конях. Они передвигались, как это принято среди буров, маленькими группами по четыре-пять, а иногда по десять или двенадцать человек. Там и сям одинокие всадники порой выезжали из общего потока. В какой-то момент на пыльной дороге появилась группа человек в тридцать. Но для опытного глаза все это движение было полно зловещего значения.

Было ясно, что они сосредотачивают силы где-то среди холмов к востоку отсюда. Генерал, который служил на индийской границе, разбирался в арьергардных маневрах, и его лицо было серьезным. Буры знали, что им нужно. В их движениях сквозила решительность, которая не обещала ничего хорошего арьергарду или правому флангу. Были отправлены посыльные: один — чтобы предупредить правый корпус конной пехоты, другой — чтобы передать основной массе войск приказ замедлить шаг, еще один отправился на восточный холм, которому угрожал противник, чтобы выяснить ситуацию. Батарея арьергарда была поднята [510] на плоскую верхушку холма и вступила в действие. Это был, я думаю, ключевой момент всей ситуации. Батарея, установленная на холме Линдли и метавшая снаряды то в одном, то в другом направлении, заставила нападающих соблюдать дистанцию и помогла пикетам отойти назад, на новые, более безопасные позиции.

Но теперь, когда арьергард оторвался от города Линдли, место генерала было с его основными силами, и мы отправились, то рысцой, то галопом, преодолевая те семь миль, что разделяли голову и хвост нашего войска. Стрельба на фронте прекратилась еще до того, как мы подъехали.

Мы уже поздравляли себя с успехом этой любопытной операции — любопытной, поскольку в уставах не рассматривается случаев, когда обе стороны одновременно ведут арьергардные бои — как вдруг полдюжины лошадей без всадников прискакали откуда-то издалека, с правого фланга. Очевидно, там шли тяжелые бои; наплыв буров предвещал неприятности. Мирный ландшафт ни о чем не говорил. Не было слышно ни стрельбы, ни шума сражения. В этой разбросанной войне одна часть армии могла с легкостью быть уничтожена, при том что остальные не услышали бы и выстрела. «Зачем же их разбрасывать?» — спросит кабинетный стратег. «Да затем, что, если не разбросать солдат, к тому же достаточно инициативных, чтобы действовать разрозненно, вас уничтожат всех вместе».

Генерал послал арьергарду приказ связаться с прикрытием фланга и приготовил еще один корпус конной пехоты, чтобы поддержать либо тех, либо других, если возникнет необходимость. Затем он занялся подготовкой к переправе бригад через реку Реностер. Между тем показалась голова колонны Смита-Дорриена, которая благополучно прошла с привала при Каалфонтейне, и армия правого фланга вновь объединилась, — факт, требующий некоторого разъяснения ее функций в общем плане наступления лорда Робертса.

После того, как Кроонстад был занят, республиканские силы, стоявшие на железной дороге, отступили к линии Реностера. В полумиле на север от этой реки с гладкой равнины резко поднимается длинная цепь скалистых холмов, и на этой выгодной позиции буры решили занять оборону. Всякая армия, наступающая вдоль железной дороги, встретит серьезные затруднения [511] при переправе через реку, а выбить врага с этой позиции очень трудно — это дорого обходится. Другие низкие холмы, расположенные на флангах, заставляют сильно растягивать любой обходной маневр, делая его практически бессмысленным, так как противник, находясь внутри кольца, может быстро сконцентрировать силы и противостоять атаке, в какую бы точку она ни была направлена. Однако река Реностер поднимается значительно южнее того места, где она пересекает железную дорогу. Как только силы Яна Гамильтона переправятся через нее, для буров, удерживающих позицию на низких холмах, возникнет угроза оказаться отрезанными. Таким образом, результатом нашей переправы через Реностер между Линдли и Хейльброном должно стать освобождение прохода для основной армии. Все вышло так, как ожидал лорд Робертс. Хотя буры сделали большие приготовления для защиты Реностера, соорудили глубокие траншеи и построили боковые пути для разгрузки тяжелых пушек, они оставили всю эту позицию без единого выстрела в результате маневра, проведенного нашей колонной в сорока милях от их левого фланга.

Все, кто представлял себе масштаб и слаженность операции, радовались перспективе переправиться через реку Реностер. Несмотря на фланговые и арьергардные бои, генерал был решительно настроен переправить свою армию вместе с обозом той же ночью. Были найдены два подходящих брода, и пехота, кавалерия, пушки и обоз стали переправляться на другой берег. Обоз увеличился с прибытием Смита-Дорриена, который привел с собой столь необходимый конвой с достаточным количеством припасов, которых нам должно было хватить до Хейльборна и даже дольше.

Поздно вечером пришли известия от прикрытия правого фланга. Они ждали, опасаясь оставить арьергард неприкрытым для фланговой атаки. Бдительные буры, выбрав момент, прорвались внутрь и обратили в бегство лошадей одной из рот конной пехоты. Последовала горячая и яростная схватка, арьергард, услышав стрельбу, бросился на помощь. Наконец буров удалось задержать, что позволило арьергарду и прикрытию фланга сомкнуться и отойти. По общему мнению участников, все это было довольно неприятным делом. Преимущество осталось за бурами, которые перестреляли или захватили в плен большую часть [512] эскадрона, включая двадцать раненых. Что касается последних, Пит де Вит прислал ночью парламентера с предложением выдать их обратно, если мы пришлем санитаров и отдадим нескольких захваченных нами раненых буров. Это было исполнено. Армия сделала привал на северном берегу Реностера, в двух, переходах от Хейльброна, на который она наступала.

Хейлъброн, 22 мая 1900 г. (продолжение)

Хейльброн лежит в глубокой долине. Рядом с ним со всех сторон ступенями поднимается покрытое травой плоскогорье Свободной Республики — одна гладкая зеленая волна над другой, как мертвая зыбь после большого шторма на море. Здесь, среди этих волн, почти скрытый от взоров, стоит город — каменные домики среди темных деревьев, сгрудившиеся вокруг церкви с высоким шпилем. Это маленькое, спокойное, сонное местечко.

Президент, его секретари и советники прибыли сюда однажды утром из Лидни, привезя с собой «столицу» в капском вагоне. В течение недели Хейльброн оставался столицей. Затем вся эта мимолетная знать столь же быстро, как и появилась, покинула город. Стейн, секретари, советники и капский вагон поспешили на восток, оставив после себя слухи о наступающем противнике и — что было мной засвидетельствовано — три бутылки превосходного шампанского. Это было в воскресную ночь. Жители смотрели и удивлялись весь следующий день.

Утром во вторник, вскоре после восхода, появился Христиан Де Вет с шестьюдесятью вагонами, пятью пушками и 1000 очень усталых бюргеров, которые шли всю ночь от Кроонстада и были рады найти место, где можно подкрепиться и отдохнуть. «Что слышно об англичанах?» — спросили пришельцы, и местные жители ответили, что англичане приближаются, приближается и Рождество, а вся территория на десять миль к югу совершенно пустынна. Тогда усталые командос распрягли волов и сели пить кофе. Через сорок минут передовые патрули бригады Бродвуда стали появляться на холмах к югу от города.

Состав британских войск был, с любой точки зрения, весьма внушительным: Королевская кавалерия, 12-й уланский полк, [513] 10-й гусарский полк с батареями Р и Q, Королевская конная артиллерия (где также имелись батареи Р и Q), две малокалиберные пушки (пом-пом), два пулемета Максима в конной упряжке, и за всем этим спешили легкая кавалерия, конная пехота, девятнадцатая и двадцать первая бригады, тридцать полевых пушек и еще несколько малокалиберных, два больших 5-дюймовых осадных орудия, запряженных волами («коровьи пушки», как их называли в армии), и Ян Гамильтон.

Кавалерия на время задержалась на холмах, поскольку генерал хотел дождаться формальной капитуляции Хейльброна и таким образом избежать уличных боев и бомбардировки. Для переговоров были отправлены офицер с белым флагом и трубач: послание срочное, ответ следует дать в течение двадцати минут. Однако все это занимает время. Парламентеры с флагом (как предписывает закон войны) должны приближаться к линии вражеских пикетов шагом, а полторы мили шагом — это двадцать минут. Затем двадцать минут для ответа, еще двадцать минут на обратный путь — и час прошел. Итак, мы ждали, с нетерпением глядя, как две фигурки с белым пятном над ними подходят все ближе и ближе к линии противника. «Теперь, — сказал бригадир, — выдвиньте две пушки и замерьте расстояние».

У командос и конвоя была тем временем возможность уйти незамеченными, так как дорога на север при выходе из города сперва поворачивает на восток и идет по дну долины, где ее не видно. Но их выдали клубы пыли.

— ««Эй, что это, черт возьми, значит?» — крикнул офицер.

— ««Что?» — спросили все остальные.

— «Да вон там! Посмотрите на пыль. Они там. Это бурский конвой. Они уходят».

И с этими криками началась погоня. Я никогда не видел на войне ничего более похожего на охоту на лису. Запах сперва был слабый, гончие теряли след и останавливались. Перед нами встал длинный ровный покрытый травой склон, и на его гребне можно было отчетливо различить фигурки всадников. Хвост поезда уже исчезал за гребнем. Но кто мог сказать, как много ружей имеется на этом холме? Кроме того, там было несколько заграждений из колючей проволоки, способных, как известно, испортить любой ландшафт. [514]

Сперва медленно, к тому же молча, но гончие все же взяли след. Поп-поп-поп — передовой эскадрон, Синие, нашли какую-то цель, и кто-то начал отстреливаться. Пип-поп, пип-поп, возвращалось двойное эхо бурских ружей. Бам — артиллерия открыла по гребню огонь шрапнелью, и с первых же ударов стало ясно, что противник не выдержит атаки. Всадники исчезли с линии горизонта.

Мы пересекли первую большую изгородь, и запах усилился. За первым гребнем был еще один, а за ним, теперь значительно ближе, высоко поднимались густые клубы пыли. Генерал сам поскакал вперед к только что занятой позиции и подробно осмотрел ее: «Скажите бригаде, чтобы шла сюда немедленно».

Но теперь вся охота переместилась к северу, к линии довольно безобразно смотревшихся холмов. Бродвуд кисло посмотрел на них: «Пусть четыре орудия следят за этими холмами, на тот случай, если они начнут стрелять с них из своих пушек». Не успел он произнести эти слова, как сверкнула вспышка, со стороны оного из холмов взвился коричневый дымок, снаряд с воем пролетел над нашими головами и разорвался среди наступающей кавалерии. В ответ наши пушки немедленно открыли огонь по цели.

Бурские артиллеристы успели сделать пять выстрелов, но затем это место стало для них слишком жарким — после Наталя, я должен сказать, слишком жарким даже для них. Им пришлось высунуться, чтобы убрать свою пушку, и орудийный передок с шестеркой лошадей был хорошо виден на склоне холма. Мы очень надеялись разбить им колесо или убить лошадь, чтобы захватить настоящий трофей. Но в этот критический момент наши малокалиберные пушки опозорились. Мы знали дистанцию, мы видели цель. Артиллеристы выпустили четыре снаряда, наводка была хорошей. Но это четыре снаряда, жалких снаряда. Только пом-пом, пом-пом. И все. Если бы у буров была такая возможность, они выпустили бы всю ленту, дали бы очередь из восемнадцати-двадцати снарядов. Нам больно было видеть, как оружие, столь страшное в руках врага, становится немощным и неэффективным, когда его используют наши артиллеристы.

После этой демонстрации буры убрали артиллерию с нашего правого фланга и наступление стало разворачиваться быстрее. Батареи и эскадроны понеслись галопом. Сам Бродвуд [515] рванулся вперед. Мы преодолели последний подъем. Там, по противоположному склону, четко очерченные на белой дороге, вереницей ползли вагоны — вагоны, запряженные волами и мулами, а позади них — тележка, которую тащили две лошади. Все они из последних сил пытались уйти от преследователей. Но тщетно. Батареи развернулись и приготовились к бою. К ним подбежали артиллеристы со снарядами, некоторые с лентами для малокалиберных орудий. На замер дистанции ушло какое-то мгновение, а затем… Снаряд за снарядом рвались среди вагонов. Одни взрывались на земле, другие — в воздухе, вздымая пыль вокруг людей и мулов. Малокалиберные пушки, очнувшись от апатии при виде такой вкусной цели и к тому же получив кое-какие инструкции от генерала, выпустили очереди маленьких бомб. В течение нескольких минут вагоны продолжали мужественно двигаться вперед. Затем, один за другим, остановились. Возницы побежали к ближайшим укрытиям, а животные сходили с дороги или оставались стоять на месте, не понимая, какая опасность им грозит.

Так обстояло дело под Хейльброном, это тем более примечательно и весело, что, насколько мне известно, ни один человек — ни с той, ни с другой стороны — не был убит. Были ранены только один солдат и пять лошадей. Затем мы вернулись назад.

Хейльброн запомнился мне благодаря еще одному эпизоду, о котором уместно будет здесь рассказать. В местном отеле, обычном деревенском постоялом дворе, я застал нескольких британских подданных, которые помогали голландцам, работая санитарами, а некоторые, возможно, и с оружием в руках. Я не хочу обсуждать благопристойность их поведения. Они оказались в таких обстоятельствах, в какие в мирное время люди не попадают, к тому же сами по себе они были людьми довольно подлыми.

Когда республиканцам, казалось, сопутствовал успех, они работали на голландцев, несомненно говорили о «проклятых красношеих» и произносили другие подобные слова; как только стало побеждать оружие Империи, они поменяли позицию: отказывались идти в командос в каком-либо качестве и заявляли, бросая вызов федеральному правительству, что британцы никогда не будут рабами.

Мы говорили о войне в Натале, за которой они наблюдали с другой стороны. В разговоре всплыло дело при Эктон Хомс. Вы [516] помните, что наша иррегулярная бригада очень гордилась тем, как нам тогда удалось устроить засаду бурам, — единственный эпизод за всю кампанию на Тугеле, когда мы обыграли их вчистую.

— ««Да, — промурлыкали мои ренегаты, — вы тогда здорово подловили чертовых голландцев. Мы были рады, но, конечно, не решались показывать это». Пауза. «Это там убили Де Ментца».

Де Ментц! Это имя напомнило мне яркую сцену — старый фельдкорнет, седой и суровый, неподвижно лежащий в луже крови на куче пустых гильз, с письмом от жены, сжатом в застывших пальцах. Он «ушел воевать», у него не было сомнений, какой путь выбрать. Я понял, увидав его лицо, что он хорошо все обдумал. Теперь они рассказали мне, что не было в Хейльборне другого человека, столь ожесточенно ратовавшего за войну, и что его письмо в «Volksstem» с призывами африкандерам изгнать из страны английских подонков произвело глубокое впечатление.

— ««Пусть они, — писал он, — приведут 50 000 человек, пусть приведут 80 000, пусть даже 100 000, что маловероятно, но мы все равно победим». Однако они привели более 200 000, и это опрокинуло все его расчеты, а сам он был убит, неся все бремя ответственности за то, что завел своих людей в засаду, которой можно было бы избежать, действуй они чуть более осмотрительно. Такова месть войны. Его вдова, очень бедная женщина, живет по соседству с отелем, выхаживая своего сына, которому в том же бою прострелили легкое. Будем надеяться, что он поправится; он храбрый парень.

Иоганнесбург, 1 июня 1900 г.

24 мая войска Яна Гамильтона, двигаясь на запад от Хейльброна, дошли до железной дороги и соединились с основной колонной Лорда Робертса. Длинные переходы без дневных привалов, урезанный рацион, на который пришлось перевести солдат, усталость лошадей и транспортных животных, казалось бы, требовали передышки.

Но гораздо более настойчивый голос призывал: «Вперед!», и на рассвете покрытые дорожной пылью бригады тронулись с места — в разорванных в клочья башмаках, с умирающими от [517] усталости лошадьми, тащившими пушки, с обозом, тщетно пытающимся не отстать: «Вперед, на Вааль!».

Теперь армия правого фланга стала армией левого: Яну Гамильтону велено было пересечь железную дорогу и двигаться к переправе через реку около Бошбанка.

Мы благополучно и мирно переправились через Вааль 26 мая. Бродвуд со своей кавалерией захватил переправы накануне [518] ночью, и когда к реке подошла пехота, противоположные склоны уже были в руках британцев. К тому же инженеры, которым помогали сильные руки Синих и лейб-гвардии, прорезали крутые берега реки и построили широкую удобную дорогу.

Переправившись, мы стали искать место для привала. Двадцатичетырехчасовой отдых означал, что мы дождемся обоза с полным рационом и фуражом для лошадей. Но утром прискакал посыльный от фельдмаршала: основные силы переправляются у Вереенигинга, противник деморализован, только одна секция моста взорвана, возможно, Иоганнесбург будет взят в течение трех дней — во всяком случае, «попытайтесь», несмотря на все напряжение нервов и мышц и нехватку провизии.

Опять вперед. В этот день Гамильтон прошел со своими людьми восемнадцать миль и, кроме того, сумел протащить за собой изнуренный обоз, десять миль, как сказано в учебниках по военному делу, — это хороший переход для дивизии с обозом, а у нашей армии, которая сама несла свои припасы, обоз был в десять раз больше, чем у европейской дивизии. К счастью, кавалерия нашла немного фуража — небольшие поросли странной пушистой травы, называемой манна. Она, несомненно, была послана небом — лошади питались ею и не оставались совсем голодными. Весь день солдаты шли вперед, и солнце уже садилось, когда устроили привал.

Сперва, после того, как мы переправились через Вааль, местность была ровной и травянистой, как в колонии Оранжевой реки, но по мере того, как колонна продвигалась на север, она становилась пересеченной и изломанной — более живописной и более опасной. Темные синие холмы поднимались на горизонте, волнистые вздутия пастбищ становились все более резкими и неровными, заросли деревьев или кустов нарушали плавную линию равнины, а из травы, как кости из-под кожи кавалерийских лошадей, выступали гладкие скалы золотоносных кварцевых конгломератов. Мы подходили к Ренду.

Вечером 27 мая авангард Гамильтона соприкоснулся с Френчем, который с одной бригадой конной пехоты и двумя кавалерийскими бригадами двигался впереди, слева от нас, занимая по отношению к нам то же положение, что мы занимали к основной армии. [519]

Информация о противнике была следующая: воодушевленные тем, что рельеф местности давал им преимущество при обороне, буры заняли удобные позиции либо на Клип Ривьерсберге, либо вдоль линии золотых приисков вдоль гребня Ренда. 28 мая, ожидая на следующий день сражения, Гамильтон сделал короткий переход. Френч же, наоборот, вырвался вперед, чтобы сделать рекогносцировку и, по возможности, прорваться сквозь линию противника.

Я ехал с генералом Бродвудом, чья бригада прикрывала продвижение колонны Гамильтона. Войска вступили в холмистую область, холмы ограничивали обзор со всех сторон и представляли опасность для колонны.

В девять часов мы дошли до прохода между двумя крутыми скалистыми хребтами. С вершины одного из них открывался дикий пейзаж. К северу, поперек нашего пути, лежала черная полоса Клип Риверсберга, тянущаяся на восток, насколько хватало взора, и представляющая на всем своем протяжении серьезное препятствие для наступающей армии. На западе эти хмурые горы постепенно переходили в травянистые склоны, и среди них вставал длинный гладкий хребет Витуотерсренд, подходы к которому были затруднены несколькими сморщенными гребнями. Многочисленные пятна горящей травы, которые сопровождали движение войска в сухую погоду, — следствие нашей неосторожности или умысла врага — окутывали весь этот пейзаж дымом, заставляли воздух дрожать и искажали пространство, как миражи в Судане. Но одно было видно достаточно четко, чтобы привлечь наше изумленное внимание: весь хребет Ренда был утыкан фабричными трубами. Мы прошли 500 миль по стране, которая, хотя и выглядела многообещающей, европейскому глазу представлялась дикой пустыней, а здесь мы свернули за угол, и перед нами предстали свидетельства процветания, производства, неугомонной цивилизации. Казалось, будто я издали смотрю на Олдхэм.

Это впечатление было развеяно грохотом открывших огонь пушек. Френч занимался делом. Мгла и расстояние мешали нам наблюдать за действиями его кавалерии. Все что мы видели, ограничивалось темными силуэтами британских кавалеристов и белым дымом голландских пушек. Впрочем, заметно было, что дела у Френча идут не очень успешно. [520]

Ко второй половине дня громкое эхо тяжелых орудий оповестило нас, что буры раскрыли свою основную позицию, и мы знали, что нужно нечто более основательное, чем кавалерия, чтобы выбить их оттуда. Вечером мы видели, как бригада Френча возвращается через реку Клип и спускается под частый барабанный бой пулеметов Виккерса-Максима, прикрывающих ее отход, это определенно говорило о том, что на утро в бой вступит пехота.

В двенадцать часов Гамильтон получил донесение из кавалерийской дивизии. Посланец Френча рассказал, что у кавалерии в тот день был жаркий бой и ей противостояли 40-фунтовые пушки буров, однако сам этот стойкий полководец только информировал Гамильтона о приказах, полученных им из главного штаба: двигаться через Флориду на Драйфонтейн, не просить помощи и не ссылаться на какие-либо затруднительные обстоятельства. Действительно, как мы узнали позднее, его операция 28 мая свелась практически к артиллерийской дуэли, которая, к счастью, несмотря на большой расход боеприпасов, привела лишь к очень небольшим потерям.

Буры, увидев, что кавалерия стала отходить на закате, решили, что они отбили первую атаку, отчего их уверенность в своих силах и неприступности позиции на Ренде увеличились.

Приказы из генерального штаба на 29 мая подразумевали, что в случае, если противник будет пытаться удержать позиции, следует вступить в сражение. Френч со своей кавалерийской дивизией должен был, обойдя Иоганнесбург, направиться в Драйфонтейн; Ян Гамильтон отправлялся во Флориду; основная армия, под командованием фельдмаршала, собиралась вступить в Гермистон и захватить железнодорожный узел, откуда расходились дороги на Наталь, в Капскую Колонию и Потчефстроом. Эти передвижения, которые начальник отметил флажками на карте, теперь, насколько это возможно, должны были выполнить солдаты на реальной местности.

Операции основной армии выходят за пределы моей темы, однако необходимо здесь вкратце сказать об их результатах, чтобы читатель мог понять их смысл и не забыл об их масштабах и значении, вдаваясь в мелкие детали.

Внезапно предприняв быстрое наступление через Эландсфонтейн, лорд Робертс застал буров врасплох в Гермистоне, и [521] после небольшой стычки они в беспорядке отступили из города, который он занял. Столь спешным было бегство врага и столь стремительным британское наступление, что мы захватили девять локомотивов и много прочих подвижных составов, а линия от Гермистона на юг до Вереенигинга оказалась неповрежденной. Трудно переоценить значение этих преимуществ для успеха операции. Проблема снабжения сразу стала менее острой.

Френч на ночь встал лагерем к югу от реки Клип, всего на расстоянии пушечного выстрела от вражеской позиции, и 29 мая в восемь утра двинулся на запад, пытаясь прорвать или, вернее, обойти барьер, стоявший на его пути.

Территория, которую он отвоевал накануне, удерживалась конной пехотой, и, замаскировав таким образом вражеский фронт, он пытался прорваться сквозь него, если не удастся обойти правый фланг противника. Тех сил, которые были у него для выполнения этой задачи, — три конные батареи, четыре малокалиберные пушки и около 3000 кавалеристов — было явно мало, и они для нее не подходили. Но он знал, что Ян Гамильтон с осадными пушками, полевыми батареями и двумя бригадами пехоты находится неподалеку, позади него и рассчитывал на него.

Стрельба началась около семи часов, когда буры атаковали корпус конной пехоты, который удерживал позицию, захваченную 28 мая, и практически прикрывал фланговое движение остальной кавалерийской дивизии и продвижение колонны Гамильтона. Конная пехота, которая была очень слаба, вынуждена была постепенно отходить назад; ее теснили с фронта, и в какой-то момент она попала под продольный обстрел двух пулеметов Виккерса-Максима.

Однако она оказывала сопротивление достаточно долго, чтобы успеть перебросить силы с правого фланга на левый. К десяти часам Френч проник достаточно далеко на запад и, обойдя по краю глубокое болото, резко повернул свой полк направо, на север и двинулся к Ренду и его предгорьям.

Энергично используя свою конную артиллерию, он очистил от противника несколько стоявших на пути холмов и продвинулся почти на две мили к северу от русла реки Клип, когда неожиданно был остановлен. Эскадрон, посланный к цепи низких скал, возвышавшихся на конце длинного травяного гласиса, был встречен [522] ружейным огнем и вернулся, преследуемый пулями, сообщив, что дальше двигаться верхом невозможно.

Тем временем приближался Гамильтон, который собирался преодолеть хребты Доорнкоп; его пехота, обоз и пушки были рассеяны по всей плоской равнине к югу от реки Клип. Френч остановил свои бригады и подождал его. Инструкции из главного штаба очень четко и подробно определяли отношения, которые следовало соблюдать между собой обоим генералам. Они должны были сотрудничать, однако их командование было полностью раздельным. Если они одновременно атаковали один холм, Френч, как генерал-лейтенант, старший по званию, автоматически принимал на себя командование.

Гамильтон присоединился к Френчу в девять часов, и тот объяснил ему трудности, связанные с дальнейшим прямым наступлением. Он должен продвинуться еще дальше на запад. С другой стороны, Гамильтон, у солдат которого провизии осталось только на один день, не мог делать длинных обходов и должен был прорываться там, где стоял, атакуя — если надо — противника во фронт. Поэтому кавалерийская дивизия двинулась влево, чтобы взаимодействовать с атакующей пехотой, создавая угрозу правому флангу буров. Чтобы их давление было более эффективным, Гамильтон одолжил Френчу на день бригаду Бродвуда и два корпуса конной пехоты. Сам он приготовился атаковать ту позицию, что была прямо перед ним, всеми оставшимися у него силами.

К двум часам кавалерия коричневой стаей умчалась на запад, обе пехотные бригады сосредоточились под укрытием на подходах к хребту Ренд, а обоз собрался в обширной впадине у переправы через Клип — здесь всего лишь болото, которое превращается в реку дальше к востоку. Начавшаяся утром артиллерийская дуэль затихла. Стрельба справа, где все еще держалась конная пехота, периодически возобновлялась. Рекогносцировка была завершена. Сражение вот-вот должно было начаться, и в промежутке наступило короткое затишье — затишье перед бурей.

Ровно в три часа кавалерия пошла в атаку. Генерал-майор Брюс Гамильтон руководил атакой на левом фланге, командуя двадцать первой бригадой, на правом фланге был полковник [523] Спенс с девятнадцатой бригадой. Всей дивизией командовал генерал Смит-Дорриен. Час был поздний, поэтому почти не оставалось времени на артиллерийскую подготовку, и артиллерия вступила в бой всего за несколько минут до того, как пехота попала под огонь.

Следует заметить, что комбинация батарей и та поддержка, которую они давали атакующим, едва ли были столь эффективны, как можно было бы ожидать при таком количестве пушек. Но генерал, командующий смешанными силами, должен доверять различным специалистам, находящимся под его началом, по крайней мере, до тех пор, пока опыт не покажет, что они лишены необходимых способностей и энергии.

Каждая бригада занимала фронт шириной примерно в милю и три четверти, и ряды застрельщиков первой линии выступали вперед не менее чем на тридцать шагов. Брюс Гамильтон, атакуя слева, начал чуть раньше, чем правая бригада, и с Городскими Императорскими волонтерами в первых рядах, вскоре развернул всю свою команду на открытой поросшей травой равнине.

Через несколько минут после трех пушки Френча загрохотали на левом фланге, одновременно снова усилилась стрельба на правом, так что в течение получаса сражение кипело по всей линии фронта, растянутой более чем на шесть миль.

Атака слева, проводившаяся с большой энергией генералом Брюсом Гамильтоном, шла вдоль низкого отрога; она должна была стать чем-то вроде внутреннего поворота, поддерживавшего левый фланг в согласии с действиями кавалерии, развивавшимися полным ходом. Городские Императорские волонтеры двинулись вперед с большим воодушевлением и, несмотря на огонь, беспокоивший их слева, выбивали буров с одной позиции за другой. Конечно, напор Френча позади них существенно поддерживал их продвижение, однако успехи, столь быстро достигнутые двадцать первой бригадой, целиком являются ее заслугой и заслугой ее командира. Камеронские горцы и Шервудские егеря поддерживали атаку. Однако самый жестокий бой шел на правом фланге.

Передовым батальоном девятнадцатой бригады оказались, поскольку выбора не было, горцы Гордона, и я не без трепета смотрел, как этот знаменитый полк пошел в наступление. Они развертывались [524] и продвигались вперед с механической точностью. Офицеры объяснили людям, чего от них требуется. Они должны были быстро наступать под ружейным огнем, а затем либо броситься вперед, либо не бросаться — в зависимости от приказа.

Постепенно весь батальон вышел из-под прикрывавшего его гребня и длинные пунктирные линии коричневых фигурок заполнили равнину. В этот момент две батареи и две 5-дюймовые пушки открыли огонь с правой стороны линии и, вместе с артиллерией Френча и Брюса Гамильтона, устроили громкую канонаду.

Голландцы немедленно ответили из трех или четырех пушек; одна из них была тяжелым орудием, установленным на главном хребте Ренда, а еще одна пушка вела огонь с холма, против которого была направлена атака горцев Гордона. Но бурские стрелки, прятавшиеся среди скал, придерживали огонь для более близкой цели. По мере того, как войска подходили к позиции противника, две бригады, не замечая того, стали постепенно расходится. Батальоны полковника Спена растянулись вправо гораздо дальше, чем того ожидали Ян Гамильтон или Смит-Дорриен. Брюс Гамильтон, продвигаясь вперед на левом фланге, все больше подставлял обстрелу слева и с тыла свой арьергард. Все это следовало исправить. Горцы Гордона были направлены влево одним офицером, капитаном Хиггинсоном, который храбро прискакал на линию огня, несмотря на вихрь пуль. Брюсу Гамильтону было приказано забрать вправо и не обращать внимания на растущее давление за его левым плечом. Тем не менее оставался широкий зазор между бригадами. Ян Гамильтон, однако, сумел извлечь выгоду из этого упущения. Смит-Дорриен уже направил единственный оставшийся батальон — Суссекцев — заполнить промежуток, а главнокомандующий выдвинул через него вперед батарею, установив ее почти на одном уровне с передовыми линиями пехоты, слева и справа.

Огонь этих пушек, вместе с растущим напором со стороны развернувшихся войск Брюса Гамильтона и Френча, которые продвинулись уже далеко вперед на западе, ослабил позицию противника на том холме, который атаковали горцы Гордона. Тем не менее, даже с учетом всего умелого управления и храброго предводительства, основная заслуга, равно как и цена этой победы, [525] в большей мере, чем всем остальным войскам вместе, принадлежат шотландским горцам Гордона.

Скалы, которые они атаковали, оказались в конечном счете сердцем вражеской позиции. Трава перед ними горела или уже выгорела, и на этом темном фоне хорошо были различимы фигуры в хаки. Голландцы не открывали огонь до тех пор, пока они не подошли на 800 ярдов, а затем сосредоточенный ружейный огонь загремел громче, чем артиллерийская канонада. Черный склон густо покрылся серыми клубами пыли. Там, где пули врезались в землю среди наступавших солдат, падающие там и сям фигурки свидетельствовали о тяжелых потерях, но атака не замедлялась и не, ускорялась.

Безжалостно шагая вперед, не поддаваясь ни страху, ни энтузиазму, горцы упорно наступали, слегка меняя направление — то влево, чтобы избежать, насколько возможно, продольного огня, то вправо, чтобы развернуться на краю гребня перед атакой — и наконец все вместе ринулись в атаку. Черный склон неожиданно засверкал штыками. Изломанная линия горизонта ощетинилась фигурами в килтах, когда эти дисциплинированные солдаты с высокомерным молчанием обрушились на врага.

Буры не выдержали этого натиска. Яростно разряжая свои магазины, стреляя в упор, они в беспорядке бежали на главный гребень, исход боя уже не оставался нерешенным.

Но сражение продолжалось. По всему фронту пехоты сверкал страшный ружейный огонь. Далеко слева артиллерия Френча обстреливала отступающих буров. Передовые батареи Гамильтона стреляли без остановки. Бой продолжался с наступлением темноты. Длинные полосы горящей травы отбрасывали на поле странный зловещий свет, и при этом освещении противники продолжали свой спор еще в течение часа.

Наконец, однако, канонада ослабла и затихла, ружья вскоре тоже последовали примеру артиллерии. Прохлада и тишина ночи пришли на смену горячей суматохе дня. Полки собрались и перестроились, санитарные и багажные вагоны подошли с тыла и скучились у передовой линии, горящий вельд был затоптан, и сотни костров, на которых готовилась пища, горели в ночи гораздо более уютными огнями. [526]

Генерал выехал вперед, чтобы отыскать шотландцев Гордона, сгрудившихся среди скал, которые они отбили. Храбрый Берни, который командовал передовой линией, был тяжело ранен. Сен-Джон Мейрик был убит. Девять офицеров и восемьдесят восемь солдат пали в этой атаке — но оставшиеся в живых были горды и счастливы, зная, что они добавили еще один подвиг к тем, что украшали анналы их полка. Ян Гамильтон произнес несколько коротких слов благодарности и похвалы: «Полк, которым командовал мой отец, и в котором я родился» и сказал им, что через несколько часов слава об их подвигах разнесется по всей Шотландии. Шотландия действительно могла гордиться ими, ибо никто из людей ни одной расы не мог бы вести себя более по-солдатски.

Благодаря умелому проведению атаки потери, за исключением горцев Гордона, не были тяжелыми — всего около 150 убитых и раненых. Вся остальная часть сражения, битвы при Иоганнесбурге, как мы его назвали, была сплошным отступлением противника на запад от города, под командованием Дерарея, и на север, к Претории, под командованием Вильджоэна, и, в соответствии с маневром фельдмаршала, сдачей всего Витуотерсренда.

Френч, который продолжал свой поход на Драйфонтейн, захватил одну пушку и несколько пленных. Ян Гамильтон вошел во Флориду и обнаружил там и в Марайсбурге достаточное количество припасов, чтобы продержаться до прихода обоза.

Иоганнесбург, 2 июня 1900 г.

Пришло утро, и армия поднялась, готовая, в случае необходимости, продолжить сражение. Но враг бежал. Главный хребет Ренда все еще лежал у нас на пути. Его защитники оставили все свои позиции под покровом темноты. Эскадрон Френча уже карабкался вверх по склону на востоке и гнал своих лошадей на север, на Эландсфонтейн. Войска Гамильтона, которым предстояло проделать всего шестимильный переход до Флориды, не спешили, и у нас было время осмотреть место вчерашнего сражения. Проехав днем по той местности, где проходила атака шотландцев Гордона, мы были еще более поражены теми трудностями, которые им пришлось преодолеть. На том месте, с которого я [527] наблюдал за сражением, мне казалось, что буры удерживают длинную черную гряду высотой около сорока футов, которая резко поднимается над травянистой равниной. Теперь же оказалось, что иллюзия крутизны склона была вызвана тем, что на этом месте была выжжена трава, — это укорачивало перспективу. На самом же деле там почти не было никакого подъема, а то, что мы принимали за вражескую позицию, было лишь скальным выходом, который отделяла от настоящей позиции полоса голой земли шириной около 200 ярдов.

Я не проехал еще и сотни ярдов, как увидел печальную картину. Около груды камней лежали в ряд восемнадцать мертвых шотландцев, их ноги в серых носках — ботинки с них уже сняли — выглядели очень жалко. Они лежали здесь, застывшие и холодные, у знаменитой рудной жилы Банкет Риф. Я знал, насколько более драгоценной была их жизнь для их соотечественников, чем все эти золотые копи, из-за которых, по утверждению лживых иностранцев, шла война. И все же при виде этих мертвых и земли, на которой они лежали, ни я, ни бывшие со мной офицеры не могли сдержать необъяснимую злость, и мы хмуро посмотрели на высокие трубы Ренда.