Происхождение тютельки

Хватает проблем и без этикета. В 1897 году Генеральная ассамблея штата Индиана утвердила билль 246, согласно которому число «пи» принималось равным 4. Нет сил это комментировать. Неудивительно, что, когда конгрессмен Гэлбрайт предложил законодательному собранию штата Огайо для экономии топлива обсудить законопроект о переносе января и февраля куда-нибудь поближе к лету, в повестку дня это таки включили. Но не приняли – все же Америка. Скажем, за Думу я бы не поручился…

Ну что тут поделать – все равно на всех избирателей не угодишь, нужно считаться с общественным мнением. Наполеон, правда, говорил, что общественное мнение – публичная девка, британский политик Морис Картер считал его последним убежищем политиков, которые не имеют своего, культуролог Кшиштоф Теплиц полагал, что это – мнение тех, чьего мнения не спрашивают, а Зигмунд Графф говорил, что общественное мнение похоже на привидение в старинном замке: никто его не видел, но всех им пугают. Да и трудно ли бросить кость общественному мнению?

Просто надо держаться уверенно и не теряться. Когда израильскому премьеру Бен Гуриону в панике доложили, что в Земле обетованной появились первые проститутки, он только пожал плечами и сказал: «Видите, теперь у нас все как у людей!» Так и надо – коротко и ясно. А то Виктор Черномырдин хочет выразить хорошую мысль относительно того, что решения правительства выполняются, и гордо заявляет: «Мы выполнили все пункты, от А до Б», чем повергает филологов в полное недоумение – а куда делась еще 31 буква русского алфавита?.. Все-таки он великий афорист – его «Хотелось, как лучше, а вышло, как всегда» уже давно стало народной мудростью, и не все уже помнят, кто сказал это впервые.

В утешение общественному мнению хотел бы заметить, что не только его обманывают. Британский политик Герберт Асквит говорил, что военное министерство готовит три вида отчетов – для того чтобы обманывать три разные группы людей: первый – чтобы обманывать общественность; второй – чтобы обманывать кабинет министров, а третий – чтобы обманывать само военное министерство. Свое, а не вражеское!

Неудивительно, что заниматься политикой трудно. Чтоб хоть как-то отвлечься от этого замечательного дела, политики так часто теряют нить, что Франклин Рузвельт даже выработал специальный прием борьбы с этим. Когда ему казалось, что собеседник слушает его невнимательно, он говорил: «Вчера я убил свою бабушку». Обычно в ответ ему кивали и говорили: «Да-да, конечно».

Каждый пишет, как он слышит

Тяжело быть писателем. Читателем легче. Прочтешь – и ругай себе в свое удовольствие. А писатели трудятся, рискуют: вот за неудачную оду Калигула заставлял оную оду съесть, а пергамент отнюдь не бумага – жесткий и невкусный. Зато в том же Риме удобства для работы были потрясающие: рядом с писателем должен был шествовать раб-пигмей с обритой головой. Если что в голову приходит, можно сразу на лысине у этого пигмея мелом и записать, белым по черному. Пигмеи, чай, не славяне, чесать в затылке привычки не имели. Не сотрут.

Труднее было творцам при дворе восточных деспотов. С одной стороны, всегда есть беспроигрышная тема – величие и мудрость вышеупомянутого деспота, превосходящие всякое вероятие. С другой – нравы были настолько просты, что роль литературного критика вполне могли доверить по совместительству и придворному палачу, а у него аргументы сами знаете какие. Приходилось проявлять творческие способности еще и в таком импровизационном жанре, как ответы на критические замечания властителя, не влекущие за собой немедленной казни. Вот великий поэт Хафиз как-то необдуманно написал, что за родинку некой прекрасной турчанки готов отдать и Самарканд, и Бухару. Кто бы мог подумать, что Тимур возьмет его родной Шираз, прикажет привести к нему Хафиза и скажет: «О несчастный! Я потратил полжизни на украшение Самарканда и Бухары, а ты готов отдать их за бровь какой-то потаскухи?!» Державный гнев утих только после ответа Хафиза: «Из-за такой щедрости я и пребываю в такой бедности». Тимур пришел в восторг и отпустил поэта с богатым подарком, дабы дать ему возможность проявить первое качество, не впадая во второе.

Впрочем, у арабских литработников были свои сложности, а у европейских – свои. У арабов не 5 основных стихотворных размеров, а 27, потому что у верблюда в отличие от лошади много разных аллюров и, чтобы приспособиться к тряске, нужно читать стихи ей в такт. А у нас в Европе зато была инквизиция – тоже неплохой творческий стимул. Кардинал Ришелье, который был осведомлен о проблеме с двух сторон (как церковник и как писатель), просто утверждал, что кого угодно можно признать еретиком за любые три слова. «Даже за слова «верую в Бога»? – поинтересовался некий скептик. «За это, пожалуй, просто сразу сожгут, – успокоил его кардинал. – Вы только что заявили, что не веруете в Святую Троицу, месье».

Легче жить стало после того, как Генри Филдинг посвятил свое очередное творение не какому-то лорду, а новому кормильцу – читающей публике. Ну и правильно, хватит унижаться. А то напишешь оду императору, а он, вместо того чтобы раскошелиться, отвечает тебе своей одой. Заплатить бы ему, мерзавцу, чтоб знал, как насмешничать, да денег нет – очень на свою оду в этом плане рассчитывал, а тут такое непотребство… Да и газеты появились – не пропадешь, прокормишься. Дюма вот с газетных гонораров целый замок построил. Немудрено – он в 1860 году роман Лажечникова «Ледяной дом» написал, а через год – повесть Бестужева-Марлинского «Мулла Нур». Издал под своей фамилией, как положено, – жалко, что ли, диким московитам? Сами понимаете, нажитое таким путем долго в кармане не залежалось – незадолго перед смертью больной Дюма выложил перед сыном два луидора из своего кошелька и посетовал: «Почему все меня обвиняют в мотовстве? Когда в двадцать лет я приехал в Париж, у меня в кошельке было два луидора. Так вот же они!»

Впрочем, что с французов возьмешь! Когда один психиатр обещал показать гостю города Парижа интересного душевнобольного, тот застал у психиатра в гостях двоих – тихого человечка, не говорящего ни слова, и истеричного крикуна, орущего, не переставая, о своем величии и гениальности. «Как вам псих?» – поинтересовался потом врач. «Интересно, но очень уж шумный, – робко ответил гость. – Я все боялся, вдруг набросится». «Что вы, это Бальзак в гости забежал!» – признался психиатр. Ничего удивительного – когда в разговоре с Бальзаком речь заходила о нем, он вставал и снимал шляпу. Из уважения. Впрочем, французский классик его заслуживал – по самым разным причинам. Знаете, как он выяснял, сколько в незнакомой ему Австро-Венгрии надо платить извозчику? Клал тому на ладонь монетку за монеткой, пока физиономия извозчика не расплывалась в улыбке, после чего забирал одну монетку и уходил. Можете за границей применить эту методу: сработало у Бальзака – пройдет и у вас.

Да и окружение у Бальзака тоже было всякое. О Викторе Гюго Жан Кокто так и говорил, что Виктор Гюго – это псих с тяжелым случаем мании величия, вообразивший себя Виктором Гюго. Страна такая. Какой-то французский писака в конце прошлого века поведал миру, как его герой целовал даме сердца ручку, белую и пухлую, как у Венеры Милосской. Так вот она какая была…

То ли дело англичане! Английский юмор всегда был спокоен и прост. Артур Конан Дойл послал десяти своим приятелям, весьма уважаемым людям, одну и ту же короткую телеграмму: «Все раскрыто, немедленно беги» – и на следующий же день все они покинули Англию. Что бы сделали лично вы, получив такую телеграмму? Не торопитесь, подумайте. Крестный отец великого сыщика, письма к которому не устает каждый день разгребать сберкасса АО «Abbey National Building Society» (сами виноваты – кто снимает для офиса помещение на Бейкер-стрит, 221б, должен знать, чем это чревато), глубоко понимал людей. Он мог войти в салон и с уверенностью сказать: «Здесь недавно пробежала мышь!» На вопрос: «Как вы догадались?» – он с улыбкой отвечал: «А как вы еще объясните следы женских туфелек на креслах, сэр?»

Да что нам Европа – у нас свои проблемы. Жизнь смешнее, чем у российских, советских и постсоветских писателей, найти можно, но искать долго – работа такая. Про цензуру не говорю – даже ее отсутствие мешало работать. Лескову, пытавшемуся в типографии просмотреть гранки своих «Мелочей», гордо ответили: «Не дадим – у нас бесцензурный статус!» Удалось ли Лескову доказать, что он не цензор, – история умалчивает (были же цензорами Тютчев и Гончаров!). Но и цену наши писатели себе знали. Грин в зените славы положил на стол издателя рукопись, назвал цену и добавил: «Это не читая, захотите прочесть – возьму дороже». Редактор взял и, как всегда, не ошибся. С современниками не рекомендовал бы я так рисковать…

Есть, правда, писатели проверенные, рукописи которых всегда дорого стоят. Некоторые рукописи Пушкина после революции попали на Запад, и владелец категорически отказывался их продать Советскому Союзу. Тогда Горький сразу же предложил, исходя из своего богатейшего жизненного опыта, простой и эффективный способ возвращения рукописей. «Да украсть их надо, и всех-то дел!» – поставил он задачу борцам за коллективную собственность на все. Этой идее Алексей Максимыч был настолько привержен, что Герберт Уэллс, выслушав его филиппики на эту тему, робко поинтересовался: «А зубные щетки тоже будут общие?» А о нем самом известный шутник Карл Радек говорил, что, поскольку именем Горького называли парки, самолеты, улицы и колхозы, в его честь следует назвать всю жизнь советских людей Максимально Горькой.

О таком произведении Горького, как Союз писателей, разговор особый. Как еще говорить об организации, один из боссов которой работал официантом на банкетах в Кремле (сами понимаете, от какой конторы)? Соавтор сценариев комедий Гайдая Морис Слободской охарактеризовал его весьма лаконично: «Он не только из половых, но еще и из органов». И кадры для такого союза готовились еще с Литинститута. Профессор Лебедев рассказывает, что в день похорон Пастернака студенты решили прогулять занятия и поехать в Переделкино. Угрозы и запреты не помогали. И тогда институтский парторг воспользовался неким историческим лозунгом с точностью до наоборот. Догадайтесь, что он воскликнул? Правильно, «Коммунисты, назад!»

Так что не зря Корней Чуковский, которого все 30-е годы стирали с лица земли за то, что он дезориентировал советских детей, восхваляя вреднейших мух и комаров и клевеща на полезных пауков (Маршак вспоминал, что единственным наркомом, который не обругал Чуковского, был занятый своими делами министр почт и телеграфа), сформулировал замечательное правило: «Писатель в нашей стране должен жить долго!» Слава богу, он следовал ему сам и дожил до Ленинской премии. Да и то не без приключений. Вручая Корнею Ивановичу премию, Хрущев вместо «Поздравляю!» сказал: «Вот кого я ненавижу!» И продолжил свою мысль: «Прихожу с работы усталый, а внуки сразу мне его книжку суют – деда, читай!»

Зато кого из писателей любили, так уж любили. Зощенко, например, получал в СССР в начале двадцатых годов сотни счетов из гостиниц, из комиссионных магазинов, даже повестку в суд по уголовному делу, к которому не имел ни малейшего отношения. Десятки самозванцев бродили по стране, выдавая себя за него, женщины, которых он в глаза не видел, требовали у него алименты. Как вы знаете, в итоге ЦК это надоело…

Впрочем, слава сама по себе может быть полезна даже писателям. Когда в московскую квартиру Чингиза Айтматова забрались воры, их постигла неудача. Ни одной из ценных вещей, находящихся в квартире – ни ковра на стене, ни фарфорового сервиза, ни вазы, – нельзя было украсть. Не имело смысла. Все с дарственными надписями. Правда, некоторым хотелось еще большей славы. Расул Гамзатов как-то пожаловался Иосифу Кобзону, что не может получить квартиру в Москве. Кобзон, чтоб ему помочь, пошел с просьбой к мэру Москвы Промыслову, но тот сказал, что Гамзатову предлагали уже три роскошные квартиры в престижных районах – на улицах Горького, Алексея Толстого и Чайковского, – но тот отказался. Кобзон выразил Гамзатову удивление, однако причина оказалась достаточно убедительной: тот считал (думаю, не без оснований), что эти улицы не станут переименовывать в его честь.

Почерк в шутке блестяще остроумного Михаила Светлова легко опознаваем и трудно повторим. Чисто светловский стиль – послать в запаздывающее с гонораром издательство телеграмму: «Вашу мать беспокоит отсутствие денег». Похвалить молодого поэта за то, что он написал два стихотворения, которых бы никогда не смогли написать Гейне и Пушкин, – одно о кино, другое о радио. Пригрозить поэту, стихи которого он перевел с молдавского: «Будешь сильно меня торопить с их публикацией – я тебя обратно на молдавский переведу!» Сделать официанту ресторана ЦДРИ заказ: «Всем по сто граммов водки, по салату и по сто рублей денег!» Ответить с ходу на назойливый вопрос: «Так кем же на самом деле был ваш отец?» (имелось в виду, не дворянин ли) чистосердечным признанием: «Только для вас и по секрету – он был крепостным у Шолом-Алейхема». И за считанные дни до смерти приглашать друзей к себе в больницу: «Приходите, приносите пива, а рак у меня свой».

Правда, не вся писательская слава доставалась членам СП. Вот типичный телефонный разговор конца 60-х: «Ты уже съел пирог, который дала тебе моя жена?» – «Съел». – «И жена съела?» – «Да, съела». – «Передай Мише, он тоже хочет попробовать». Что же имелось в виду? Да «Архипелаг ГУЛаг» исключенного из СП Солженицына. Не зря же Юлий Ким вспоминает о такой неслыханной в филологии вещи, как русско-русский разговорник. Что же это такое? Ничего особенного – карандаш и лист бумаги, чтоб не говорить в своей же квартире, где Те, Кому Надо, могут тебя подслушать, а писать. В частности, о том же «Архипелаге».

Вот она, слава – когда о твоей книге не говорят, а пишут! Впрочем, есть на это специальные люди, критики называются. Карел Чапек хорошо объяснил, кто они такие – люди, которые объясняют, что бы они сделали не так, как автор, если бы вообще умели что-то делать. Но книгопродавцы к ним прислушиваются. Один австрийский издатель, например, измерял качество книг с помощью линейки – по суммарной длине рецензий на эти книги в газетах. Издатели такой народ, что могут и писателя поправить в случае чего, и неплохо, кстати, на этом заработать. «Пышка» Мопассана разошлась в Америке в 1925 году тиражом всего в 1500 экземпляров. Издатели потерпели убыток, но книгу считали хорошей и выпустили ее еще раз под названием «Любовь и другие истории». Было продано 37 000 экземпляров. Издатели поняли, что шансы не потеряны, и в 1927 году издали ее под заглавием «Как свершилось заклание одной французской проститутки», распродав 54 700 экземпляров. Так же и с «Воспоминаниями» Казановы – на них сначала только потеряли деньги, но потом озаглавили «Величайший в истории совратитель женщин» – и продали весь тираж, да еще 20 000 экземпляров пришлось допечатывать.

Не умели все-таки классики придумывать названия. Представляете, как бы распродавались книги «Совратитель проститутки – каторжанин-доброволец», «Костер для сыноубийцы», «Сексуальный маньяк – любитель земноводных», «28 лет с козами вместо женщин»… А у них что? «Воскресение», «Тарас Бульба», «Царевна-лягушка», «Робинзон Крузо» – кто же такое купит? Детективы надо писать – ведь признал же сам Черчилль, что Агата Кристи заработала на преступлениях больше, чем Лукреция Борджиа! Тем паче что литературная группа «Улипо» недавно составила таблицу всех возможных детективных ситуаций и обнаружила только одну, еще никем не реализованную, – когда убийцей является читатель. Представляете, какой сенсационный успех ждет эту книгу?

А в заключение повторю вслед за братьями Стругацкими, что писатели похожи на покойников – они любят, чтоб о них говорили либо хорошее, либо ничего. Когда живехонький Генрих Гейне прочел в одной немецкой газете собственный некролог, его возмутило только одно: почему не на первой странице? А итальянский коллекционер Пио Каселли, собравший коллекцию невыносимо скучных книг в 8600 томов, закрыл к ней доступ после того, как один из удостоенных столь великой чести вызвал его на дуэль. Выходит, не так уж был неправ первый директор одесского литературного музея Никита Брыгин, предупреждавший своих сотрудниц: «Помните, девочки, что нет на свете существа более амбициозного, подозрительного, самоуверенного, ранимого, скандального и обидчивого, чем русский писатель. Только русский актер может с ним в этом сравниться». Впрочем, к писателям и актерам, читающим эти строки, последняя цитата, разумеется, не имеет никакого отношения…

Отдать швартовы всегда готовы!

Не так-то уж легко быть моряком – многие одесситы и даже одесситки хорошо это знают. Еще в античные времена говорили, что люди бывают трех видов – живые, мертвые и плавающие в море. Один из семи мудрецов древности Анахарсис даже говорил, что моряки – это люди, находящиеся на четыре пальца от смерти. Почему четыре? А это стандартная в те времена толщина корабельной доски. Да и не в толщине досок тут дело – когда Гераклит Понтийский, ученик Платона, рассказал, что жители понтийского города Диоскурии не только не убивают моряков, приставших к их берегам, но и гостеприимно встречают, нормально обращаются, торгуют и могут даже подкинуть деньжонок на дорогу домой потерпевшим кораблекрушение, ему никто не поверил. «Как же это не ограбить и в рабство не продать, ведь деньги прямо из рук уплывают!» – думали все прочие греки, судя о других по себе. Чего еще было ждать от общества, где профессия пирата считалась не более противозаконной, чем, скажем, профессия плотника?

Впрочем, с пиратами не удалось толком справиться и до сих пор. Так что совершенно неудивительно, что, выслушав слезную жалобу гамбуржцев на докучающих им бюргеров удачи, император Карл IV дал им добрый совет: «А изловите-ка вы этих негодяев и предайте справедливому суду!» – чем свою помощь и исчерпал. Пришлось жителям соседнего Штральзунда самим разбираться с пойманными пиратами. Им просто предложили залезть в бочку из-под селедки, а на жалобы, что бочечка-то махонькая, отвечали: «Не помещаетесь? Не беда! Все, что в бочку не влезет, наш палач с удовольствием отрубит!» Какая, однако, жестокость! Не учли даже то, что для получения каперского свидетельства в Англии нужно было представить справки от родителей и священника о безукоризненном моральном облике кандидата в Билли Бонсы – без справки пиратские завкадрами в море не брали…

Но не все древние мореходы были пиратами. Бравые античные судоводители, наконец-то сообразив, что по Черному морю приятнее плавать не в ноябрьские штормы, а малость пораньше, и переименовав на радостях наше самое синее в мире из Аксинского (Негостеприимного) в Эвксинский (Гостеприимный) Понт, кормили всю Грецию скифским хлебом и соленой рыбкой (то, что лепешки для строителей Акрополя пекли из пшенички, выросшей под Беляевкой или Арцызом, более чем вероятно). А карфагенянин Ганнон 3000 лет назад даже Африку обогнул – всего за шесть лет. Приставали к берегу, распахивали поля, сажали хлебушек, а как уберут – плыли дальше, и только вдоль берега, ибо компас китайцы изобрели существенно позже.

Да и первую морскую карту некий Мариний из Тира составил только во II веке до нашей эры. До этого же вся навигация сводилась к нехитрой схеме Ноя: выпустить птицу и плыть туда, куда она полетела, резонно предполагая, что уж она-то знает, где берег. Все мореходы, доплывшие таким образом до берега, уверяли, что птичка летела правильно, а мнение прочих, сгинувших из-за птичьих ошибок в пучине, учесть никак не удавалось. По мне, лучше уж полагаться на навигационный прибор викингов – ложку с длинной ручкой. Главный викинг перегибался через борт, зачерпывал этой ложкой водичку, задумчиво прихлебывал и с авторитетным видом изрекал: «Правильно плывем – вода не такая соленая и родными помоями припахивает!» Кстати, хотите верьте, хотите нет – тоже доплывали… Вот полинезийцы вообще легко решали эту проблему, подвешивая на мачту продырявленную во многих местах скорлупу кокосового ореха, и по тону свиста определяли, куда пирога плывет. Но в Европе кокосовых орехов не росло, вот и обходились, как могли…

В Колумбовы времена профессия моряка стала самой героической – ну как у нас космонавта. И, кстати, не менее опасной. Колумб ведь не просто, как остроумно заметил Арт Бухвальд, отправился открывать одно, а открыл другое, что назвали именем третьего, – он чуть не погиб на обратном пути из того, что принимал за Индию, чудом уцелел после ужасной бури. Чтобы добытые им сведения не пропали, он законопатил свои карты в бочонок и бросил за борт. В музее города Каргополя этот бочонок есть. Несмотря на шторм, все карты и записи выполнены каллиграфическим почерком, хорошими анилиновыми чернилами. Как и в прочих таких бочонках – время от времени они всплывают на рынке антиквариата, особенно если покупатель подоверчивее. Уже все каравеллы Колумба хватило бы этой тарой загрузить.

Да, жизнь мореходов всегда была опасна. И именно поэтому вплоть до прошлого века, до изобретения фотографии, не богатеи и не люди искусства, а именно они были в Дании главными заказчиками собственных бюстов, чтоб хоть дети помнили лицо отца, если вдруг чего. А когда доплывшие до цели моряки Магеллана отслужили благодарственный молебен за спасение в церкви Нуэстра Сеньора де ла Попа (и нечего хихикать, это богородица попутных ветров, «попа» – по-испански корма), на них еще и церковную епитимью наложили – за то, что воскресенья праздновали не когда положено. Кто ж из них знал про линию смены дат?

Парусные корабли были не просто прекрасны – красота их была строго функциональна. Фигуры тритонов и морских дев на носу галеонов просто скрывали самый обыкновенный сортир, ибо если поставить его на корму, попутный ветер сдует все неуставные брызги мореходу прямо в фейс, а на носу все уносится тем же ветерком за борт. От слов «галеонная фигура» и родился международный морской термин «гальюн». А вообще, в российской морской терминологии масса голландских слов – это Петру Алексееву, плотнику саардамскому, прирабатывающему по совместительству царем, спасибо. «Все наверх» по-голландски «овер алл» – отсюда слово «аврал». Типичная на парусном судне опасность – когда сверху что-то падает, по-голландски – «фалл ундер», отсюда наше «полундра». Имеется, правда, и английская терминология. Когда матрос на приказ начальника отвечает «есть!», он вовсе не покушать у него просит: это так видоизменилось английское «йес». Дал кое-какие термины и язык родных осин: на старинных русских судах-расшивах провинившихся сажали в клетушку, где хранился такелаж, откуда и пошло слово «каталажка».

А время на море тоже не часами меряют, а склянками – одна, две и так до восьми, полчаса на склянку, четыре часа – вахта. Вообще-то, насчет склянок писатель Бестужев-Марлинский сомневался. Так и писал: «В морских заморских романах, я чай, не раз случалось вам читать: четвертая склянка, осьмая склянка. Это мистификация; это попросту значит, что моряки хватили три бутылки, что они пьют уже восьмую». Ему виднее, не зря же ходила в те времена поговорка: «Умные в артиллерии, щеголи в кавалерии, дураки в пехоте, а пьяницы во флоте» (конечно, среди сухопутных крыс – моряки говорят исключительно «на флоте»).

Продолжим о парусных кораблях, подаривших миру первые небоскребы (да, именно так назывались верхние треугольные паруса в английском флоте еще 200 лет назад!). Скорость больших семимачтовых барков под всеми парусами доходила до 22 узлов (кстати, хотите прослыть среди моряков посмешищем? Скажите где-нибудь «узлов в час» – у моряков свой язык). А для того, чтоб не сбрасывать попусту скорость и гнать под полными парусами до последней возможности, когда вот-вот мачту снесет, доблестные капитаны стояли на мостике с пистолетом и в последний момент, когда мачту вот-вот унесет за борт, стреляли в парус. Ветер мгновенно разрывал дырку от пули, и мачта оставалась на месте.

Понятно, что на доблестных парусных кораблях женщинам было не место. После посещения Екатериной Второй флагманского корабля адмирала Ушакова на судне произвели уборку, причем гораздо более тщательную, чем обычно: хоть и царица, а все-таки баба! Сама Екатерина действительно не обладала должным знанием флотских артикулов, что история и зафиксировала. Когда адмирал Спиридов начал объяснять Ее Величеству ход одного морского сражения, то несколько увлекся. Громовым командирским басом растолковав императрице все тонкости своих нестандартных сексуальных отношений с самим турецким пашой, его матерью, всем его гаремом и флотом, флагманским кораблем и самой большой пушкой, он в ужасе понял, кому и что он сейчас говорил, и застыл как статуя. Но Екатерина сразу успокоила его, милостиво произнеся: «Продолжайте, адмирал, все равно я ваших морских терминов не разумею». Кстати, даже представить трудно, что такое «более тщательная уборка, чем обычно», – в допароходные времена корабли вылизывались, как кошки. Старший помощник на барке «Крузенштерн», капитан III ранга Шишин, содержавший корабль в идеальном порядке и чистоте, уверял, что такое внимание уборке уделялось не зря, ибо все пиратские бунты возникали из-за того, что у матросов появлялось свободное время. Не хочешь, чтобы матросы бунтовали, ветошку в руки – и вперед, от фальшборта до обеда!

Пищу на корабле тоже принимают не так, как на сухом пути. Готовит ее не повар, а кок, и не в кухне, а в камбузе. Макароны по-флотски у нас еда как еда, а на флоте – поощрение за тяжелую работу, так как готовились в день бункеровки, чтоб добавить силушки потаскать мешки с углем. Вместо официантов там стюарды (оттуда и летчики словечко содрали!), и чашечку кофе капитану в свое время опытный стюард ни в жисть не наливал – только полчашечки, чтоб не расплескать при качке. Кстати, накрывался стол при качке мокрой скатертью, чтоб не сползла на пол вместе со всем сервизом. А в штормовую погоду морской закон велит выкатить на палубу бочку с солеными огурцами – от качки всех тошнит и на кисленькое тянет, вне зависимости от пола. Заодно и на закусь сгодятся, потому что выпить моряки тоже любят. Академик Крылов, гостя у английских коллег-корабелов, на вопрос: «Что вы пьете?» – ответил честно и прямо: «Все, кроме воды и керосина, а если есть только эти две жидкости – тогда лучше керосин, лишь бы не воду!» Впрочем, нелюбовь моряков к воде можно понять и объяснить…

Правда, уходят в прошлое те еще недавние времена, когда военные корабли были символом мощи страны. Но еще недавно, чуть больше ста лет тому назад, Англия грозно предупреждала Россию, что не потерпит закладки российским флотом сразу пятнадцати современных броненосцев – вплоть до «правительство Его Величества оставляет за собой свободу действий» (так изящно угрожают войной на языке дипломатии). В России тоже испугались: кто это без ведома царя и морского министра столько кораблей строит? Оказалось, что все очень просто: действительно заложили броненосцы «Три святителя» и «Двенадцать апостолов». 3+12=15, это уж точно. Осталось только порадоваться, что броненосец «Сорок мучеников» решили закладывать годом позже…

А вообще, моряки – люди особые, не такие, как все. На одном из совещаний Сталин недовольно обратил внимание сидевшего рядом с ним адмирала Кузнецова, что некий присутствующий на встрече адмирал на его руководящие указания практически не реагирует, – не враг ли, мол? Кузнецов, человек храбрый и самостоятельный (вопреки прямому указанию вождя привел флот в боевую готовность в ночь на 22 июня, чем спас очень многое и многих), не испугался объяснить лучшему другу физкультурников, что адмирал толковый, заслуженный и расхождений с генеральной линией не имеет, – просто военная специальность такая, морской артиллерист, а как не оглохнуть, сидя в стальной коробке, в которой еще и двенадцатидюймовые пушки бухают? Сталин, видимо, был в хорошем настроении и так же вполголоса сказал: «Да, зря я такого заслуженного человека обидел. И наград у него маловато, а вы говорите, что хорошо служит… Может, ему орден дать?» На другом конце стола адмирал вскочил и заорал на всю комнату: «Служу Советскому Союзу!» Такая уж особенность слуха у военных моряков. Да разве только у моряков?

Скрипичный ключ под ковриком

В музыке каждый понимает по мере веса слона, в детстве наступившего ему на ухо. Президент США Улисс Симпсон Грант (тот, который с полтинника) вообще говорил, что знает только две мелодии, одна из которых – «Янки дудл». А на вопрос, какая же вторая, гордо отвечал: «Не «Янки дудл». Впрочем, лучше, когда руководитель так разбирается в музыке, чем, скажем, как Жданов, который учил композиторов, какая должна быть музыка, – чтоб ему, Жданову, было приятно ее напевать. Так что лучше, чтоб руководитель своих музыкальных вкусов не демонстрировал. Разве что как Елизавета Английская, даровавшая некому доктору Джону Булю (интересное, кстати, совпадение) герб с надписью «Sol, mi, re, fa» – за сочинение английского гимна «Боже, храни королеву». А то вот Николай I не любил Глинку и разрешал заменять провинившимся офицерам гауптвахту… посещением оперы «Руслан и Людмила». Кстати, некоторое время мелодия Глинки прослужила российским гимном – не месть ли это гонителю декабристов?

А вообще-то говоря, музыка в государственной мощи дело не последнее. Еще Наполеон говорил, что в российской кампании у его войска было два главных врага – морозы и русская военная музыка. Да и генералы Великой Французской революции, прося подкрепления, писали: «Пришлите два полка солдат или тысячу экземпляров «Марсельезы». Музыка – дело смертоносное, причем не только для людей. Недавно в одном старинном английском замке состоялся рок-концерт, после которого из замка начисто исчезли крысы. Ни кошки, ни отрава не смогли добиться того же, что чарующие звуки современной музыки. Это еще раз доказывает, что люди сильнее крыс и слухи о живучести последних несколько преувеличены.

Правда, и люди не всякую музыку любят. Арабы, например, никогда не насвистывали мелодий, называя свист «музыкой дьявола». А иногда не музыка, а сами музыканты виноваты в том, что добиваются не совсем того успеха, о котором мечтают. Россини как-то в опере ругал горе-певца на чем свет стоит, но уйти отказывался – не хотел пропустить третьего акта, где того по сюжету убивали. Когда один бездарный композитор предложил Равелю послушать его последнюю работу, тот радостно сказал: «Действительно последнюю? Тогда поздравляю вас от всей души!» А когда более дипломатичного Массне спросили, почему он хвалит композитора Рейса, который всегда его ругает, тот ответил: «Не обращайте внимания, мы оба не говорим того, что думаем!» Карузо тоже был вежлив – выслушав заявление некоего козлетона: «Мой голос звучал во всех ярусах театра!», он спокойно признал: «Да, я сам видел, как публика освобождала ему место».

Несколько трудней критиковать женщин-музыкантов – надо еще и политес соблюдать. Не всякий осмелится, как Генрих Нейгауз, в ответ на слова: «Посмотрите, какая красивая пианистка – вылитая Венера Милосская!» – честно признаться в своей мечте о том, чтоб ей для полного сходства еще и отбили руки… Вот Леопольд Стоковский, выслушав экзерсисы дочери одного богача, всего-навсего тактично заметил, что она играет по библейским заветам, и лишь потом пояснил, что имеет в виду – «ее левая рука не знает, что делает правая». А Густав Малер, когда его спросили, как выступила на конкурсе некая безголосая певица с большими связями, сказал, что для победы ей не хватило только одного голоса – ее собственного. Вообще, женщинам не музыка важна. Стоя в кулисе Большого на «Евгении Онегине», одна хористочка сказала: «Как Татьяна могла полюбить этого пижона Онегина – Ленский гораздо лучше!» На это исполнитель роли Онегина Оленин скромно возразил: «Пушкин же не знал, что Ленского будет петь Собинов!»

Зато когда любят музыку, так уж любят. Например, пауки: заиграешь перед ним на скрипке, он и выползет, и это не легенда, а научный факт. Паутина, знаете ли, от звуков колеблется, паук и думает, что муха попалась. Так что нет смысла играть перед пауками на скрипке – им все равно аплодировать нечем. Не то что, скажем, итальянцам – в 1792 году на премьере оперы Чимароза «Тайный брак» хлопали так громко, что артисты были вынуждены исполнить на «бис»… всю оперу целиком.

Бетховена, к примеру, даже приняли в Академию несмотря на то, что не было вакансий. Председательствующий убедил пойти на формальное нарушение красивой пантомимой: налил полный стакан воды так, что капли нельзя было добавить, а потом аккуратно положил сверху лепесток розы. Ни капли не пролилось – и Бетховен был принят. Сами музыканты как раз нередко не очень-то и обращают внимание на почести. Когда Россини сообщили о том, что на прижизненный памятник ему собрали по подписке много денег, он стал уговаривать памятник не строить, а просто отдать деньги ему, обещая постоять на пьедестале сколько положено. Да и стоит ли обольщаться славой? Когда перед самым представлением оперы «Паяцы» внезапно захворал исполнитель партии Арлекина, его согласился заменить сам великий Карузо. Пел он, как всегда, блистательно, но публика хлопала сугубо из вежливости – разве что, заглянув на всякий случай в программки.

Кто из музыкальных знаменитостей жил не скучно – так это великий Карузо! В его честь даже стрижка «под Карузо» появилась. Как-то раз он зашел в парикмахерскую и попросил постричь его «под Карузо», на что парикмахер ответил: «Ни в коем случае! Вас это просто изуродует!» Когда у Карузо ремонтировали дом, подрядчик специально просил его во время ремонта поменьше петь – а то рабочие заслушиваются и нарушают вовсю капиталистическую трудовую дисциплину. А вот в банке, куда Карузо явился получить по чеку без всяких документов, напротив, пришлось петь. Выслушав арию из «Тоски», кассир согласился, что это удостоверяет личность получателя лучше любой бумажки, и выплатил деньги, а Карузо потом признался, что никогда так не старался, как в этом случае.

Журналисты осаждали его, как любую звезду, спрашивая во время интервью обо всем на свете. Один даже поинтересовался перспективами итало-американских торговых отношений, о которых Карузо имел не большее представление, чем Тутанхамон об Интернете. Великий тенор не стал делиться своими домыслами, а вежливо ответил, что узнает свое мнение по этому поводу, когда завтра прочтет в газете свое интервью. Слава Карузо превосходила все, что мы можем по этому поводу заподозрить. Правда, не все поклонники певца знали его творчество – некий фермер, дом которого случайно посетил Карузо, узнав, кто он такой, был вне себя от восторга: «Неужели я действительно принимаю великого путешественника Робинзона Карузо?» Но его импресарио отлично представлял масштабы таланта своего клиента и после его смерти отвечал всем амбициозным певцам, претендующим на то, чтоб заменить покойного Энрико: «Да, вы могли бы это сделать при одном условии – если бы умерли вместо него».

Что говорить, трудно стать хорошим певцом. Я уж не говорю о певцах папской капеллы – те могли получить свою престижную работу только после маленькой операции, в результате которой их беспрепятственно допустили бы в гарем любого восточного владыки. Достаточно вспомнить о старинном способе выработки ровного дыхания – петь лежа с тазом воды на груди. Не сделал плавного вдоха – иди сушись. Да и стоит ли стараться, голос ставить? Шаляпин и Горький практически в одно и то же время пробовались в хор. Горького взяли, Шаляпина – нет. Представляете, какой у Горького был голос? Даже не ясно, почему не пошел по певческой линии. Может, потому, что профессия в принципе нестоящая. Какой-то ямщик спросил однажды у его конкурента Шаляпина: «Чем занимаешься, барин?» «Пою», – честно ответил Федор Иванович. – «Ну, это не работа, я, когда выпью, тоже пою. Занимаешься-то чем?» – упорствовал вокалист-любитель.

Но композиторам даже труднее жить, чем певцам, ибо жизнь ставит перед ними нестандартные задачи. Гайдн, например, обычные литавры использовал достаточно оригинально. Есть у него симфония, где во второй части музыка такая нежная, тихая, и вдруг на общем пиано ударник в литавры – хрясь! Так он отвел душу на гостях своего работодателя князя Эстергази, которые имели манеру засыпать на его концертах. Но Моцарт превзошел Гайдна, поспорив с маэстро, что напишет и исполнит произведение, которое Гайдн даже по нотам сыграть не сможет. «Действительно, не могу, – признался Гайдн, – чтоб такой аккорд зацепить, третью руку отрастить надо». Однако Моцарт обошелся без третьей руки, зацепив трудную ноту… кончиком носа!

Он был человек легкий, не то что Вагнер. Тот на премьере своей «Валькирии» в Вене уперся рогом: на сцену должны выезжать настоящие лошади, причем только черные, иначе спектаклю не бывать, и все тут! А дрессированные лошади придворных конюшен, от которых хотя бы не ждали прямо на императорской сцене нарушения приличий, все серые, как нарочно… Положение спас австрийский дипломат фон Ринг, предложив не спорить с композитором, а просто покрасить имеющееся конское поголовье. Почему бы нет – премьера прошла на ура, композитору приятно, а лошадям все равно.

Со временем техника начала вмешиваться в музыку. Еще в конце XIX века скрипач Ян Стефани первым догадался вместо аккомпаниатора возить с собой валики фонографа, на которых были записаны партии фортепиано его скрипичных концертов. Никаких неприятностей по этому поводу у изобретателя первых «минусовок» не возникало. Наверное, потому, что свою партию он исполнял вживую, без записи. А пианист Гендерсон воспользовался другим благом прогресса – страхованием. Но поскольку сумма страховки рук маэстро была 650 000 долларов, ему пришлось обязаться не мыть посуду, не делать стоек на руках, не фехтовать, не выполнять тяжелых ручных работ и не подавать руки людям весом более 100 кило. Очевидно, его всегда сопровождал человек с весами…

А в советскую эпоху композиторов чтили почем зря. Даже пароходы в их честь называли – по Волге в свое время плавал теплоход, на носу которого было написано «К. Дунаевский». Но Дунаевского звали Исаак Осипович! Однако, когда это сообщали команде парохода, моряки уверяли, что все правильно. Пароход просто назывался «Композитор Дунаевский», а такое длинное название на носу не умещалось. А вот многолетнему главе Союза композиторов Тихону Хренникову Сталин загодя обещал, что улицу в его честь не переименуют. Во-первых, фамилия такая, всякое могут подумать, а во-вторых, по мнению Сталина, такая улица в Москве уже была. Неглинка.

Зато в нынешние свободные времена все поют, чего хотят. То, что в результате все слушают, чего не хотят, получается как-то само собой. Телевидение берет на вооружение опыт Тома Сойера, взимавшего плату за разрешение выполнить порученную ему работу по покраске забора, и вместо того, чтоб платить музыкантам, само требует с них денег. Продюсеры покорно платят и строго-настрого велят певцам демонстрировать указанные ими одежду, прическу, манеры и сексуальную ориентацию, а для недовольных качеством пленительных мелодий напевают строчку из современного шлягера: «Я тебя слепила из того, что было…»

Вот и духовную музыку теперь никто не преследует. Один мой знакомый ухитрялся в своем городе зарабатывать вполне приличные деньги пением. В воскресенье – в церковном хоре, в субботу – в синагогальном. Папа у него был русский, а мама еврейка, так что и ребе, и батюшка ничего против не имели. К религии, как видите, он относился спокойно, но был человек до неприличия добросовестный. И как-то пристал, как банный лист, к кантору – должен ли он в соответствующие праздники поститься, несмотря на убеждения. Кантор даже не сразу догадался, что ему ответить, а потом разразился тирадой, которую я цитирую дословно. «Слушай! Я тебе есть в посты категорически запрещаю, ты понял? Но я тебя совершенно не контролирую, ты понял?» Он понял.

Без брака, но по расчету

Время, когда инженеры были по-настоящему смешными, уходит в прошлое. Помните анекдот о грабителях? «Давай деньги!» – «Нету, вот смотрите…» – «Снимай часы!» – «Нет у меня часов» – «Пиджак снимай!» – «Пожалуйста, только он у меня единственный…» – «Документы давай! А, инженер… Ванька, дай ему десятку – и пусть катится». И о документах было: как определить инженера по паспорту? Да очень просто, инженер на всех трех фотографиях в одном и том же костюме. В общем, пополнили словом «инженер» число ругательств, которых в великом, могучем, правдивом и свободном предостаточно и без него.

Были ли еще когда-то такие времена? Первый одесский градоправитель Эммануил де Ришелье (да, тот самый Дюк) был родовит до предела, числил в своих предках не только маршала Франции, но и, как по фамилии догадается каждый, самого знаменитого ее первого министра, мог и образование получить соответственное, как и большинство знатных французских дворян. Об одном из них рассказывали, что учитель геометрии никак не мог объяснить ему, что сумма углов треугольника равна двум прямым углам, пока в отчаянии не воскликнул: «Ваше высочество! Даю вам честное слово дворянина, что это так!» «Что же вы раньше мне так просто не объяснили? Теперь верю, конечно», – ответил титулованный оболтус. Так вот, Ришелье в отличие от вышеупомянутого получил прекрасное образование. За это его очень не любили прочие герцоги и маркизы (чего, мол, выпендривается?) и в качестве убойного оскорбления звали за глаза не иначе как «инженер».

Впрочем, ему поделом. Способный администратор, сделал блестящую карьеру, дошел до поста самого своего титулованного предка – стал первым премьер-министром Франции после Наполеона, да таким дельным, что установил во взбудораженной стране гражданский мир (кстати, когда он умер и его сменил тупица Полиньяк с его хамскими законами о печати, династия Бурбонов прекратила существование, глазом моргнуть не успев, – «инженер» знал, что нельзя слишком плотно захлопывать кипящий котел, а просто герцог и знать не хотел). Как такого не ругать? Инженер он – в смысле больно умный… Вот в чем были сходны французский маркиз и советский обыватель. За это их страны и поплатились.

А если серьезно, инженеры могут поспорить с журналистами и сами знаете кем за титул «древнейшей профессии». Пожалуй, наличие в обществе инженеров является каким-то рубежом, за которым начинается цивилизация. Древнейшие государства для нас то, от чего остались строения, храмы, пирамиды, зиккураты и всякое такое. А кто их проектировал? То-то… Самого слова еще не было – поскольку Парфенон строили в основном плотники, руководил строительством старший плотник. Плотник по-гречески – «тектор», старший плотник, естественно, – «архитектор». А инженеры, получается, уже были.

Более того – дело это было престижное и непростое. Греко-македонский царь Деметрий лично не брезговал конструировать осадные машины в десятиэтажный дом высотой, корабли-монстры с семью рядами весел и прочие там баллисты, причем вполне успешно – даже прозвище за военные успехи получил Полиоркет, то есть Градоосаждатель. Правда, антисейсмичные постройки у него возводить не получалось – самое известное его сооружение простояло более ста лет, но потом при землетрясении рухнуло, а обломки его с трудом погрузили на 900 верблюдов. Называлось оно Колосс Родосский и было причислено всего-навсего к семи чудесам света – для царя недурно! Кстати, об этих самых чудесах: кто их проектировал, если не инженеры?

Бывали и другие коронованные особы, одержимые страстью к инженерному ремеслу. Несчастный Людовик XVI конструировал и сам изготавливал великолепные замки, посвящая этому занятию большую часть своего досуга. Рассказывают, что когда его судили, он хранил презрительное молчание и не отвечал на реплики обвинителей. Только когда какой-то бестолковый депутат заявил: «Я голосую за казнь Людовика Капета, потому что в свободной Франции, где каждый будет зарабатывать себе пропитание своим трудом, он все равно умрет с голоду», Людовик не выдержал и ответил: «В стране, которую вы описали, месье, я с моими навыками слесаря и часовщика зарабатывал бы своим трудом гораздо больше, чем вы!» И опять замолчал.

Но вернемся к античности. Вершиной ее инженерного хитроумия заслуженно считаются труды Герона Александрийского. Что только не делают его самодвижущиеся устройства (кстати, «самодвижущийся» по-гречески – «автоматос»)! И двери храма непонятным для верующих образом распахивают, и святую воду за свободно конвертируемые драхмы продают (газированной тогда еще не было, а жаль: при тамошней жаре она полезна представителям всех конфессий, а святая – только одной), и, как звери, воют, и плачут, как дитя… Одно только из описанных Героном чудес современники считали совершенно бесполезным в отличие от крайне нужных в каждом приличном храме изобретений, перечисленных выше: «Эолипилл» – «Эолов мяч». Паровая машина один к одному. Хуже современников разбираются в происходящем только очевидцы.

А вот коллеги Герона – римские инженеры изобрели массу вполне современных удобств: и центральное отопление, и водопровод, и даже таксометр (пока наемный экипаж ехал, в специальную урну падали камешки). Правда, до некоторых элементарных улучшений быта они не додумались, и потому в римских термах было не два, а три крана – для горячей, холодной и теплой воды. Смеситель почему-то оказался для них техникой будущего. Возведенный ими купол Пантеона украшает Вечный город две тысячи лет. А покорившие римлян готы для гробницы своего вождя Теодориха везли в Равенну между двумя кораблями полукруглую крышу его гробницы – монолит толщиной один метр, окружностью тридцать три метра и весом около трехсот тонн. Необходимость такого инженерного подвига возникла потому, что готы не научились у покоренных римлян строить купола. Впрочем, чему удивляться? Это средневековые москвичи удивлялись Аристотелю Фиораванти, строившему Кремль «в кружало и в правило». А у нас каждый школьник чертит «в кружало и в правило». То есть циркулем и линейкой.

Однако давайте поближе к нашим временам. Бывало, что профессия инженера оказывалась довольно почетной, – например, в России XIX века. В эпоху реформ Александра II инженеры были не только богаты и уважаемы, но и строго блюли собственный кодекс чести. Для путейских инженеров, построивших мост, во время прохождения по нему первого поезда было принято наблюдать этот торжественный момент именно под вновь возведенным мостом. Рухнет мост – и создателя своего придавит. Халтурщики и непрофессионалы при таком подходе выметались из профессии сами собой. Нам уже трудно их понять, как и горных инженеров, которые стрелялись, когда не сходились туннели, прокладываемые с двух сторон горы. «Зачем? – удивляемся мы. – Так ведь еще лучше, будет сразу два туннеля».

А в те времена честные инженеры меняли географические карты. Как вы думаете, почему улица в центре Новосибирска, идущая от вокзала, носит имя писателя Гарина-Михайловского (скажем прямо, несколько отстающего по литературным достоинствам от Толстого и Чехова)? На самом деле это дань благодарности человеку, без которого никакого Новосибирска просто не было бы. Легенда гласит, что честный путейский инженер-шестидесятник (кстати, автор романа «Инженеры») Гарин-Михайловский думал, что живет в новой России, которая должна усилиями всех ее граждан быстро измениться к лучшему (и смешно, и грустно), и поэтому, в частности, совершенно не брал взяток. Ни при каких обстоятельствах. А ведь на сумму, которую предлагали ему тобольские купцы за то, чтобы прокладываемая им трасса Транссибирки прошла через Тобольск, тоже можно было бы небольшой городок построить! Но честный инженер повел дорогу, как присягу давал, – тщательно и с максимальной выгодой для казны, – после чего Тобольск захирел и впал в ничтожество, а на новой трассе возникла железнодорожная станция Новониколаевск. Ныне Новосибирск. Сейчас, честно говоря, роль Гарина-Михайловского в этом решении оспаривается, но, как говорят итальянцы, «если это и неправда, то хорошо придумано».

Правда, не стоит думать, что все инженеры давних времен были таковы. Инженерная работа Абрама Федоровича Иоффе началась с ремонта ветхого моста. Свежеиспеченный инженер-технолог сразу предложил такой план ремонта, чтобы мост не только чинили, но и приводили в состояние, при котором он простоял бы десятилетия, вообще не требуя никакого ремонта. «Да что вы, сопляк, мелете! – возмутился его начальник. – Ведь в этом случае все возможности ремонта будут исчерпаны и нам придется жить на одно жалованье!» В итоге бедному Иоффе, чтобы прокормиться на одно жалованье, пришлось сменить работу, и через некоторое время он стал получать жалованье за другую работу – создание атомной бомбы. Вот о таком печальном следствии взяточничества, как создание атомной бомбы, я как-то раньше не задумывался…

Правда, несмотря на высокую зарплату, эта работа была чревата – и не только радиацией. После успешного испытания советской атомной бомбы у куратора проекта Берии встал вопрос: кого как награждать за успешную разработку. Решать нужно было срочно, а критерии Берия ни с кем не обсуждал. К счастью, оказалось, что в его столе давно лежит бумага, где расписано, что делать с работниками проекта при его провале – кого расстрелять, кому влепить 25 лет, кому 15… Она и помогла: кандидатам на расстрел дали Героев, имеющим шансы на «четвертак» вручили орден Ленина, ну и так далее… В общем, тоже типичное инженерное решение.

Видите, что бывает с инженерами? В итоге все эти неприятные случайности, неизбежные в их работе, так им надоели, что они сами четко сформулировали, в чем дело. В 1948 году один американский военный инженер испытывал некое несложное устройство. После блистательного провала испытаний он вспомнил, что в схеме есть пара проводов, которые можно подключить всего двумя способами – правильным и неправильным. Он не только догадался, что в данном случае избрали именно неправильный способ, но и предположил, что так будет делаться всегда, при малейшей возможности. Его фамилию вы все знаете. И это, кстати, не единственный закон Мэрфи. Дело не только в том, что дела завтра будут обязательно хуже, чем сегодня. Еще пессимистичней второе следствие из этого закона: «Если вам кажется, что дела не ухудшились, значит, вы чего-то не заметили».

Законы Мэрфи и родственные им правила неумолимы. Не обойти правила Шоу, согласно которому, если вы создадите такую простую систему, которой может пользоваться любой дурак, только дурак и станет ею пользоваться. Все мы часто наблюдаем следствия закона Мескимэна, по которому никогда не хватает времени, чтоб сделать работу как следует, но всегда есть время исправить допущенные в спешке ошибки. Есть даже закон Хеопса: «Ничего не строится вовремя и в пределах сметы», есть и правило Линча: «Когда дело принимает дурной оборот, все смываются».

Зато инженер всегда может объяснить, как работает то или иное устройство. Правда, починить его он никогда не может. Но это же совсем другое дело! Как гласит обобщение Шэттерли: «Если неприятность никак не может случиться, она все равно случается». Вот и я сдаю эту статью с опозданием, хотя вовсе не собирался этого делать. А в моем дипломе так и написано – «инженер-теплоэнергетик по автоматизации»…

И Родина щедро поила меня…

Знаменитый кулинар Похлебкин писал, что, по представлению многих языческих народов, загробный мир находился под землей. Чтобы попасть туда, надо было переплыть реку, охраняемую подземным речным божеством, его самого – задобрить, подкупить, а еще лучше – усыпить его бдительность. Именно для этого, полагает Похлебкин, люди изобрели алкоголь.

Правда, божеству доставались капли – живые распробовали тоже. Древние персы даже принимали важные политические решения исключительно мертвецки пьяными – чтоб растормозить подсознание. А чтоб оно не растормозилось совсем, выполнялось только то решение, с которым принявшие его соглашались на следующий день, хорошо проспавшись и откушав местного огуречного рассола. Раньше я писал о том, что так поступали и противники персов, древние скифы – значит, и у них персы чему-то научились… Завоевавшие персов македонцы тоже нашли в этом обычае рациональное зерно. Александр Македонский даже конкурсы проводил – кто больше выпьет. Из 300 участников одного из таких конкурсов 152 выбыло из строя задолго до финала, 58 тяжело заболели и остались калеками на всю жизнь, 44 умерли до финала, 39 после, 6 сошли с ума и только один остался жив-здоров. Так что победителя определили без труда.

Греки, правда, пили разбавленное вино, считая, что водичку не доливают только скифы, то есть мы с вами. Даже специально поили рабов до полной потери человеческого облика и водили по городу – вот, мол, смотрите, что бывает с неразбавляющими. Помогало это так себе: спартанский царь Клеомен так и спился, несмотря на наглядную агитацию. Впрочем, что там пьяный раб! В Древнем Египте во время особо пышных возлияний вообще ставили на угол праздничного стола скелет, обвешанный погребальными украшениями, – вот, мол, что с тобой будет, если выпьешь больше дозволенного Осирисом. А толку-то?..

Да и римляне именно с этим элементом греческой культуры испытывали немалые затруднения. Сначала на римском пиру надо было выпить три раза – в честь трех граций, потом девять – в честь девяти муз. А потом уж начинали пить за здоровье хозяина – столько раз, сколько букв в его имени. А если его зовут Публий Корнелий Сципион Назика Коракулюс, то в кого же столько влезет? Не зря древние римляне поговорку «истина в вине» дополняли ныне забытой второй частью – «здоровье в воде».

Не отстали от римлян и наши предки – даже религию выбрали потому, что «веселие Руси есть пити», а Магомет этого не велит. Видите ли, когда Магомет перенесся на седьмое небо и предстал перед Аллахом, он получил на выбор два сосуда. Он выбрал молоко, а вино с тех пор пить мусульманам не велено (про водку и коньяк, что интересно, в Коране ни слова, а слово «самогон» небось вообще на арабский не переводится – в старых русских словарях его поясняли, как «погоня за дичью только на лыжах, без лошадей и собаки», а откуда в Аравии лыжи?). У князя Владимира лыжи были, и насчет самогона у нас теперь все в порядке. Даже Арманд Хаммер пишет, что во время его путешествия в Россию самогон представлял для него большую опасность, чем волки. Впрочем, не все американцы относились к самогону плохо – двое даже уплатили Остапу Бендеру двести рублей за рецепт.

А «веселие Руси» все ширилось и ширилось. Непьющих обвиняли в прямой ереси – действительно, была такая секта аквариев, которая проповедовала причастие водой вместо вина. Так что непьющего могли ненароком и сжечь. Не говоря уже о том, что русские цари сравнительно рано додумались до водочной монополии, а когда посадишь бюджет на такую иглу, соскочить довольно трудно. Во времена построже любому, кто отговаривал посетителя кабака пропивать последнюю рубаху, просто отрубали руку и ногу – по одной, не варвары, чай, но все-таки… Это быстро привело к тому, что пришлось при Петре даже утверждать специальную медаль «За пьянство»: была она из чугуна, весила 17 фунтов и носить ее полагалось не снимая. Правда, где же логика в том, что одним из официальных наказаний чиновников за упущения было лишение казенной чарки? Не говоря уже о петровском «Всешутейшем и всепьянейшем соборе», где и сам царь, и все его приближенные вели титаническую борьбу с зеленым змием, в которой змий регулярно побеждал.

Кстати, знаете, как соборяне называли своего грозного противника? Ивашкой Хмельницким – уж не в поношение ли гетману всея Украины такое напридумали? Даже странно, что до сих пор еще и этот счет клятым москалям не предъявили… Но водка в России была хороша! Екатерина II не постеснялась предложить ее в подарок и Фридриху Великому, и Густаву III Шведскому, не говоря уже о мелких итальянских и германских государях. Она посылала русскую водку в подарок Вольтеру, нисколько не опасаясь стать жертвой его убийственного сарказма. Такой же дар получили Линней, Кант, Лафатер, Гете и многие другие. Великий Линней, попробовав подарок, был столь им вдохновлен, что написал целый трактат: «Водка в руках философа, врача и простолюдина. Сочинение прелюбопытное и для всякого полезное». Умный человек и пьет с пользой для дела, а не для одной головной боли…

Кстати, водок тогда было чуть ли не больше, чем сейчас. Их перегоняли с травами и плодами, готовили наливки и настойки, и эта культура родила своих гениев. Но обвинить Европу в отсталости по этому важнейшему делу тоже язык не поворачивается. С тех пор как предтеча Билла Гейтса, создатель весьма своеобразной модели компьютера Раймунд Луллий, пытаясь изобрести лекарство от всех болезней, повторил открытие неведомого мусульманского алхимика с типично арабским названием «аль-кохоль» (во дают – сами выдумали, сами и запретили!), в Европе такое началось – на трезвую голову не выдумаешь! Уже в XV веке любой немец, встретив трезвого человека, немедленно интересовался у него: «Ду ю спик инглиш?», поскольку, по его понятиям, трезвый человек не мог не оказаться иностранцем. А через двести лет в Голландии распорядились считать недействительными все деловые бумаги, подписанные после трех часов дня, ибо в представлении законодателя любой голландец после обеда просто обязан был надраться до положения риз и за свою подпись не отвечал по определению. А знаете, кто первый в истории напился до положения риз? Что интересно – Ной. Когда на радостях по поводу благополучного исхода плавания ковчега он малость принял на грудь и валялся в пещере голый и с залитыми зенками, его почтительные старшие сыновья зашли в пещеру спиной вперед, чтобы не видеть папочку в похабном виде, и укрыли его одеждой – положили ризы.

Впрочем, это только у нас напиваются до положения риз. А вот француз нажирается, как певчий дрозд (известно, когда петь хочется!), как монах (чем строже запрещают, тем больше пьют), как тамплиер, как ломоть хлеба в бульоне (красивый образ!), а после революции – как Робеспьерова ослица (очевидно, именно этим Робеспьерова ослица отличается от Валаамовой). Немцы напиваются, как береговая пушка, как волынка, как фиалка (наверное, по цвету носа), как тысяча человек и, когда уж совсем-совсем, как семеро шведов, о фантастической емкости которых помнят с Тридцатилетней войны. Красивей напиваются англичане: о тех, кто уже совсем хорош, говорят «пьян, как лорд». Наши стелька, доска и драбадан далеко не так аристократичны. Впрочем, времена меняются, и теперь английские политологи с удивлением отмечают, что пьянство является главной причиной парламентских скандалов именно для лейбористов – партии рабочей, а для аристократичных консерваторов главная причина попадания на первые страницы бульварных газеток в наши времена – все-таки секс.

Там, где пьют вино, запойных алкашей малость поменьше – недаром в советские времена гиды в городах закавказских республик первым делом сообщали туристам о том, что вытрезвителя в их городе нет. Но, провалив контрольные цифры по алкоголизму запойному, жители винодельческих краев прекрасно наверстывали на алкоголизме хроническом. Во французском языке есть даже идиома «сентябрьские дети»: в сентябре молодого вина было хоть залейся, и дети, зачатые в эти дни, не всегда могли научиться считать до трех. А во французской армии, согласно интересным воспоминаниям одного академика, было принято «пить девочек по метру» – это означало хлестать молодое вино и, пока длина выставленных в ряд бутылок не достигнет метра, этого занятия не прерывать. Кстати, этот французский академик, хотя и русского происхождения, судя по всему, не знал правил дифференцирования выпивки. А правило это очень простое: производная от выпивки есть количество выпивки, купленной на сданные бутылки (опытные алконавты изящно именуют их «хрусталем»). Согласно принятым среди одесских студентов в годы моей учебы традициям, выпивка считалась достойной внимания, если ее третья производная не была равна нулю. Кстати, для любителей математики могу предложить полезную в быту математическую формулу – Q = (Mґ100): %, где М – вес человека в килограммах, а % – крепость напитка в градусах. Ну а Q – это количество данного напитка в граммах, которое человек может в среднем выпить, не нажив слишком больших неприятностей.

Многим приходила в голову весьма простая идея: если алкоголь так вреден, не запретить ли его к чертовой матери? Мировой опыт показывает: лучше не надо. Самый известный в истории «сухой закон» – американский «прохибишен» как раз и породил большинство тамошних гангстерских империй. Об эффективности таких запретов говорит популярный в те времена анекдот. Некий человек, приехав в незнакомый город, интересуется у портье отеля: «А где у вас можно кофе выпить… ямайского или шотландского, вы меня понимаете?» «Видите здание напротив? Это церковь», – объясняет портье. «Как? Даже там?» – удивленно восклицает клиент. «Нет, только там нельзя, – успокаивает его портье, – во всех остальных домах можно».

А теперь я обращаюсь к вам, о не знающие своей дозы! Не ссылайтесь на благородные вина Бургундии и Крыма, на легкое «Шабское», терпкое «Мукузани» и его высочество мускат «Ливадия», после которого любая закуска, кроме медленного танца, кажется кощунством, – спиваются не на качественных винах, а на самогоне и шмурдяке. Не бойтесь рюмки вина, как черт ладана, – уже даже ВОЗ рекомендует для сохранения упругости сосудов стакан красного вина в день. Но не забывайте слов поэта: «Пить можно всем. Необходимо только знать точно, с кем, за что, когда и сколько» – и у вас всегда будет чем закусить. А это не менее важно, чем выпить.

Правда, тут можно и доиграться. С похмельным синдромом шутки плохи и считать это состояние мелкой и быстро проходящей неприятностью может только серьезный алкаш-хроник с полным распадом личности, которому в принципе уже все равно. Чтоб понять, насколько это милое состояние приближается по народной любви к, скажем, зубной боли, достаточно вслушаться в названия похмельного синдрома у разных народов. Французы, например, называют его «деревянное рыло». Немцы выражаются изящней – «кошачий плач». Простоватые норвежцы тем не менее нашли прекрасный образ: «с утра в голове плотники работают». Сербы же, по славянскому родству знающие, что это такое, особенно хорошо, называют его малопонятным словом «мамурлюк», которое и переводить не надо. Сочетание звуков говорит обо всем. Если с тобой случился мамурлюк – стоит принять меры. Даже если ты не совсем представляешь, что это такое.

Мамурлюк – состояние серьезное, и разные продукты помогают от разных его видов. У кого при похмелье желудочные неприятности, пусть пьет кефирчик. У кого зашалило сердце – принимайте всевозможные сердечные таблетки и запивайте минеральной водой. При угнетенном душевном состоянии – горячий чай с лимоном, а вместо сахара лучше добавить мед, там фруктоза, она гасит похмелье довольно быстро. У кого раскалывается голова – попробуйте аспирин, правда, он очень опасен при болезнях желудка, но при них-то и пить нельзя. Конечно, вам видней – может, и проще вызвать аспирином прободение язвы и не мучиться, но если жить пока хотите, а головка бо-бо – парацетамол, эффералган, панадол, активное вещество все равно одно и то же. Сразу 1 грамм, если не поможет – через 30 минут еще столько же. Можно даже принимать вместе с алкоголем. Еще лучше – вместо алкоголя, да кто же согласится… Ну и активированный уголь – он помогает при любых отравлениях, и алкогольное исключения не составляет. Противно? Так не надо столько пить!

Можно повспоминать и о физиопроцедурах, помогающих при этом состоянии. Древние греки просто надевали венок из петрушки и сельдерея. Кстати, не после выпивки, а до. Действие, конечно, скорее суеверное. В холодных краях в данном состоянии рекомендуется встать на лыжи и пройти километров пять. В Пуэрто-Рико прибегают к странному действию: разрезают лимон и половинками лимона натирают подмышки. Говорят, помогает. Дома можно просто набить целлофановый пакет льдом и приложить его к голове минут на пять. Пятнадцать минут холодного душа спасут любого, кто это выдержит, но где найти такое существо? Кстати, можно поднять уже совершенно бесчувственное тело, если ему налить на спину холодной воды, чтоб вдоль позвоночника текло. Правда, мата наслушаешься, да и простудиться можно, но простуду лечить мы умеем лучше, чем этот кошмар… Очень рекомендуется горячая ванна с лавандой и розмарином. Финны с похмельем борются, конечно же, в сауне. У нас за ее отсутствием рекомендуют переменный душ – теплый, потом горячий, потом холодный. Японец, перебравший саке, делает дыхательную гимнастику. Шесть секунд – медленный глубокий вдох, шесть секунд – задержка дыхания, шесть секунд – медленный выдох. Усвоить просто, можно и попробовать, японцы – народ неглупый.

Но, пожалуй, лучший рецепт знают женщины индейского племени варау. Индианка, обнаружив своего мужа в неприглядном виде, а спят они обычно в гамаках, берет и увязывает его в этот гамак, как мумию, так, что оно и шевельнуться не может. И оставляет висеть, пока оно не очухается. Говорят, помогает, и, самое главное, поделом. Есть еще старое милицейское средство – механическое воздействие на ушные раковины. Интенсивно массируете их так, чтоб кровь к ним приливала – недолго, до минуты. Трете быстро и сильно, но уши должны остаться на месте – если вы не милиционер, конечно… Хотите сохранить уши на голове – не напивайтесь, как свинья. Впрочем, почему, как свинья, – бедное животное уж в этом грехе ни сном ни духом неповинно. А у нас в основном напиваются в рамках профессии: плотник – в доску, стекольщик – вдребезги, извозчик – в дугу, сапожник – в стельку, пожарный – в дым, гробовщик – вусмерть, скотник – до поросячьего визга, повар – в сосиску, электрик – в отключку, поп – до положения риз, писатель – до ручки, журналист – до точки, девушки из меда – до потери пульса, а девушки из политеха – до потери сопротивления. Впрочем, проктологам в этом плане еще хуже…

Ну и в качестве последнего, экстренного средства – различные отрезвители. Чаще всего даже их названия достаточно ярко передают ощущения, возникающие у экстренно вытрезвляемых. Коктейли-опохмеляторы носят названия один другого красивее. Например, «Кровавая Мэри» – да, она прекрасно годится для этого и, собственно, именно для этого и придумана. Франция подарила нам коктейли «Распутин» и «Страдающий ублюдок» – его в свое время обожали в Париже Хемингуэй, Фитцджеральд и Сомерсет Моэм. Американские опохмеляторы называются «Утренняя шипучка», «В поисках утраченного апельсина», «Промывка для поросенка», очень эффективен изобретенный в 30-е годы в Лос-Анджелесе коктейль для опохмеления с говорящим названием «Зомби». А наш родной отечественный вариант носит милое название «Милиция на пороге» – быстро намешать в рюмку желток, пару ложек постного масла, ложку кетчупа, соли и красного перца, а потом все это выпить залпом – кто выживет, протрезвеет. Примерно так же действует простое и эффективное средство, созданное еще в позапрошлом веке – на стакан ледяной воды пять капель нашатырного спирта. Об элементарном опохмеле я здесь не говорю хотя бы потому, что если уж требуется опохмеляться, вы перешли ту опасную грань, за которой можно смотреть на эти развлечения сквозь пальцы – уже надо бить тревогу и бежать к врачам, пока не поздно. А если вы не алкоголик, вам опохмел и не поможет. Лучше уж возвратиться к истокам и использовать средство, описанное в книге болгарского священника Нефита Калчева: «Полейте конский навоз теплой водой, отцедите воду, влейте в рот пьянице – тот сразу отрезвеет». Думаю, что да – особенно если будет знать, что пьет…

Левша, Кулибин, далее везде…

Говорите, что хотите, но к изобретателям мы относимся несерьезно. Не зря же Ильф и Петров, населяя свой Колоколамск, совместили в одном лице городского сумасшедшего с городским изобретателем. Может, просто времена такие настали – изобретения вреднеют и мельчают. Грустно смотреть на список величайших изобретений двадцатого века, составленный «Комсомольской правдой»: синтезатор звука, гамбургер, духи «Шанель № 5», тампакс, клейкая лента «скотч», растворимый кофе, зажигалка «Зиппо» и, не к ночи будь помянут, автомат Калашникова. Это вам не колесо изобрести (правда, американец Сид Сизар считает изобретателя колеса идиотом, но признает гениальность того, кто изобрел остальные три колеса)…

Да и как попрешь против автомата Калашникова – во-первых, против автомата вообще не очень-то попрешь, и во-вторых, разве зря лаосское племя акха прибивает к воротам своих домов деревянные копии так вовремя сменившего булыжник орудия пролетариата, чтоб отпугнуть злых духов? Но именно поэтому трудно отрицать, что изобретения меняют лицо мира. Когда более двух веков назад Эли Уинти изобрел хлопкоочистительную машину, он не знал, что сделал неизбежной Гражданскую войну в США – без этой машины рабство в южных штатах издохло бы в судорогах из-за экономической убыточности. А несколько позже Джозеф Глидден изобрел колючую проволоку, представления не имея, что этим разжаловал из промышленности в фольклор такую колоритную прослойку населения, как ковбои, – а зачем они, если скот все равно не разбежится, разве что для родео.

Впрочем, трудно отрицать, что изобретения меняют лицо мира. Некоторые – к лучшему. Скажем, резкое увеличение числа грамотных двести лет назад обеспечил неведомый никому изобретатель обыкновенной классной доски – той самой, на которой вы писали в детстве мелом: «Мама мыла раму». Благодаря этому изобретению учитель смог заниматься с большими классами и увеличить вчетверо, если не впятеро, количество грамотеев, выпускаемых в свет. Да и читали они куда быстрее, чем, скажем, римляне или греки – только потому, что еще в Средневековье некий уже напрочь забытый гений додумался до такой простой вещи, как пробелы между словами.

Самые простые вещи, которым мы удивляемся не более чем собственному носу, кто-то изобрел. Шариковая ручка не сама по себе вытеснила перьевую – в 1943 году венгр Ласло Биро выполнил наконец заказ королевских ВВС Британии и придумал ручку, из которой в разреженном воздухе не вытекают чернила. И имени Виктора Миллса мы не знаем – побрезговал он дать собственное имя своему изобретению. А иначе, как справедливо заметил журнал «Деньги», дети всего мира узнавали бы его имя одновременно со словами «папа» и «мама». Миллс придумал памперсы. Пластиковых пакетов в вашем доме сейчас, наверное, не меньше десятка – как же иначе, если в мире их более четырех миллиардов? И вряд ли вы помните, что их придумал американец Гамильтон…

Изобретения нередко делают люди, известные и не как изобретатели. Мать Карла Великого не только воспитала славного государственного мужа – она, чтобы побаловать сыночка, стала стелить на его неудобное ложе чистые скатерти и в итоге изобрела простыни. Екатерина Медичи, пытаясь исправить нравы французского двора своей эпохи, придумала рубашку на обратной стороне карт, весьма затруднившую шулерам жизнь (увы, ненадолго). Великий тактик Фридрих Великий для демонстрации своих новых воинских построений использовал солдатиков из олова – и меньше чем через сто лет оловянный солдатик попал в сказку Андерсена как игрушка, распространенная во всем мире. Дорожные шахматы с дырочками придумал Льюис Кэрролл, блокнот с отрывными листками – Марк Твен. А вот у Сальвадора Дали ни одно изобретение в промышленных масштабах не изготовлялось – ни прозрачный манекен-аквариум, ни накладные ногти с зеркалами, ни очки-калейдоскоп, ни искусственные груди на спину (господи, это еще зачем?)…

А вот изобретение № 1 нашего тысячелетия (во всяком случае, так решил опрос Би-би-си) уже не совсем ясно кто изобрел – Иоганн Гутенберг придумал достаточно современный вариант книгопечатания, но был и голландец Лаврентий Костер на сто лет раньше, и китаец Би Шэн вообще в позапрошлом тысячелетии… О Франциске Скорине и Иване Федорове молчу, они скорее сойдут за проявления обнаруженного в 1971 году неким журналистом из «Ридерз дайджест» «эффекта Попова». В чем он состоит? А в том, что во Франции изобретателем радио считается Эдуард Бранли, в Югославии – Никола Тесла, в Германии – Генрих Герц и Фердинанд Браун, в России – Александр Попов, в Италии, естественно, – Гульельмо Маркони… и что самое интересное, все это правда. В отличие, скажем, от появившегося в книге с характерным названием «Русская техника», вышедшей в 1948 году, как раз под самое начало борьбы с низкопоклонством перед Западом, русского изобретателя деревянного велосипеда без единого гвоздя Артамонова. Позднейшие исследования уточнили и дату изобретения – 1801 год, и годы жизни народного умельца – 1776–1841, и профессию (слесарем он был, кем же еще?), и даже инициалы – Е.М., благоразумно оставив в тайне, был ли он Евгением Мироновичем, Евграфом Матвеевичем или Елпидифором Митродоровичем. Только в 1983 году удалось доказать, что главным источником сведений об Артамонове для всех разудалых борцов за приоритет были их собственные указательные пальцы, из которых они всю вышеуказанную информацию и высасывали. Но даже в подобных случаях на родине изобретателей никого переубеждать не советую – побьют.

А изобретательское дело и без того штука опасная, и примеров тому множество. Вот в 1589 году Елизавета Английская выгнала из дворца изобретателя машины для изготовления чулок, наивно надеявшегося на награду, крикнув вдогонку: «Зарабатывайте себе деньги честным трудом, а не праздными выдумками!» Бельгиец Жозеф Мерлин, испытывая на бале-маскараде изобретенные им роликовые коньки, въехал в дорогущее зеркало, разбил его вдребезги, сам покалечился и еще сломал скрипку, на которой для пущего паблисити играл во время движения. Изобретатель Владимир Бекаури погиб из-за придуманного им сверхнадежного сейфа: его детище понравилось Сталину, а Берии захотелось посмотреть, не хранит ли там вождь компромата и на него, – и неуступчивый изобретатель умер под пытками, не раскрыв секрета.

А сколько родственников самоубийц проклинало немца Каммерера, придумавшего в 1833 году фосфорные спички! Сие чудо техники упростило суицид до неприличия: наелся спичечных головок – и никто не спасет. Только австриец Шретер, придумавший через 12 лет спички, очень похожие на наши (шведскими, а не австрийскими их назвали потому, что именно в Швеции удалось наладить их производство), затруднил самоубийцам воплощение их пагубного замысла. На этом фоне уже не так жаль русского генерала Кербеца. Он придумал при постройке моста через Неву полезнейшую машину для забивания свай, экономившую массу сил и средств, но вместо ордена или табакерки с царским портретом получил от легендарного Клейнмихеля строгий выговор: почто ж ты, Кербец этакий, такую замечательную машину раньше не выдумал и тем самым казну в напрасные расходы ввел? Изобретатель бикини Луи Феар отделался вообще пустяками – ну назвал досужий борзописец его разработку «приглашением к изнасилованию», так что с того? Все равно Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину» появилась на экране в бикини – и кто потом того журналиста слушал? Да и врал он все, а то бы на одесских пляжах летом такое творилось – там же все в этих самых бикини…

Это все изобретения, безусловно, полезные, и пострадавшим изобретателям я искренне сочувствую. Но есть и такие чудеса изобретательской мысли, за которые достойную кару придумал Станислав Лем, и состоит она в обязанности пожизненно пользоваться собственным изобретением. Вот, скажем, футболка с нарисованной на спине шахматной доской, чтоб, если вдруг спина зачешется, можно было сказать жене: «Пусик, тебя не затруднит почесать мне спинку в районе G5 или даже F4?» Или изобретенный в Германии резиновый чехол на язык – чтобы легче было принимать горькие лекарства… А что вы скажете о прикрепляющемся к плавкам специальном устройстве, позволяющем в случае чего наверняка найти утопленника? Думаете, это изобретение по бесполезности рекордное? Куда ему до придуманного в Японии карманного фонарика, который работает только на солнечных батареях, то есть когда и без него светло! А ведь есть и вредные изобретения. Недавно японец Ачихиро Йохои получил очередную Ингобелевскую премию (эти премии вручаются с 1991 года в Гарварде «за исследования, которые не могут или не должны быть воспроизведены») «за похищение у человечества миллионов рабочих часов». По мне, изобретатель тамагочи никакой другой награды не заслуживает.

Тем обиднее за настоящих изобретателей. Их не понимают даже близкие: вот жена изобретателя фотографии Луи Даггера со слезами рассказывала врачам, что ее муж хочет ловить тени людей, а те настойчиво советовали бедной женщине упрятать мужа в парижский сумасшедший дом, где таких уже навалом. Слава богу, Французская академия признала открытие Даггера. А каково пришлось американским изобретателям перископа, когда родное ведомство их отфутболило ссылкой на роман Жюля Верна «20 000 лье под водой», где у капитана Немо действительно было нечто похожее? Мало ли что напишут эти писаки – или же наснимают снимаки вроде Уолта Диснея, у которого утенок Дональд поднимает затонувшую яхту, наполнив ее шариками для пинг-понга. Датчанин Кройлер, который поднял затонувшее в гавани Эль-Кувейта судно, набив его шариками из пенопласта, никакого патента не получил – отказали со ссылкой на утенка Дональда…

Немудрено, что многие делают изобретения, только оказавшись в отчаянном положении. В 1959 году американец Клеон Фрейз вывез семью за город на пикничок, прихватил с собой кучу еды (разумеется, в основном консервированной) – а консервный нож забыл! Как он вышел из положения, история умалчивает, зато уж позаботился, чтоб в будущем так не влипнуть, – придумал банки, открывающиеся без ключа. А когда ведущего конструктора «Сони» Акио Мориту достали громкой музыкой его собственные детки, он справился с проблемой без криков и запретов: просто изобрел плеер, который и детишкам понравился, и ему принес миллиардик-другой. Смотрим мы все, но видят немногие: так, секретарша Бетти Грэм увидела по дороге на работу двух маляров, красящих забор, – и придумала краску-мазилку, чтоб скрывать ошибки в машинописи. В 1978 году она продала предприятие по выпуску корректирующей краски корпорации «Жиллет» за 47 миллионов долларов. А вот зэки в наших колониях до сих пор играют в футбол двумя связанными зимними шапками. – «Эдик Стрельцов придумал и всех научил!» – с гордостью рассказывают они. Хоть такая польза из всей этой трагичной истории гибели дарования великого футболиста, не использовавшего своих уникальных способностей и на пять процентов…