Волхвы

Добровольский Алексей Александрович( Доброслав).

Волхвы.

Тысячу лет назад на Руси полыхали костры, на которых проповедники «любви и милосердия» заживо сжигали Волхвов. Суньте палец в огонь – и вы немного поймёте, что значит смерть «без пролития крови».

Кем же были эти великомученики? Что вообще мы знаем о подлинном славянорусском Язычестве?

Известный историк Ипполит Тэн справедливо упрекал Флобера в том, что последний в своём «Искушении св. Антония» рассматривает различные гностические течения (бывшие последними ручейками сильно христианизированного, упадочнического эллинского Язычества) через призму их злейшего врага – теолога Епифания (IV в.). Кстати сказать, наши романтические поэты и писатели: Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Гоголь и другие – под влиянием господствующего православия тоже вольно или невольно демонизировали образы так называемой «низшей мифологии», прежде всего, Русалок.

Творения гностиков известны нам только по немногим отрывкам и по чужому, крайне предвзятому изложению «отцов церкви». То же самое можно сказать и в отношении славянорусского Язычества, о котором людям известно, в основном, из церковной поучительной литературы, главная цель которой – борьба с Язычеством. Всё, что можно почерпнуть из этих «поучений», – это то, что Язычники – нехристи, нелюди, и жили они соответственно, «зверинским образом, по-скотски».

Что касается летописей, то писари-монахи так их писали и переписывали, что подчас сказка становилась былью, быль – сказкой, а иные, нежелательные события и личности вовсе исчезали. Ведь бумага, как говорится, всё терпит, и легко можно при помощи одной лишь запятой, вставленной в нужное место, сделать белое чёрным и наоборот.

Светские историки XVIII-ХХ вв., пытавшиеся исследовать дохристианские воззрения славянорусов, лишь анатомировали Языческие понятия, будучи лишены Вдохновения, которое является душой Язычества. Даже для наиболее непредубеждённых академических умов Язычники – это всего лишь «несчастные люди-дикари; на лицо ужасные, добрые внутри».

Для этих историков нет никаких сомнений в преимуществе христианства и необходимости перехода к нему. И уж конечно, Язы­ческие добродетели отваги и благородства были глупостью для тех, кому «лучше быть живым шакалом, чем мёртвым львом».

* * *

Тот, кто подходит к Языческой религиозности с убогими мерками иудохристианского вероисповедания и пытается судить о ней с уровня подобной «кочки зрения», тот никогда не поймёт и не оценит всего величия, глубины и красоты Языческого мировосприятия, основанного не на раболепном, болезненно-шкод­ливом нытье и пресмыкательстве перед «господом», а на доверительных отношениях сильных, мужествен­ных, прямодушных людей, сохранявших честь и достоинство перед ликом тех Могущественных Сил, коих они почитали своими Природными или Старшими Родичами.

Они сознавали всё несоизмеримое превосходство этих сверхчеловеческих Сил, но в то же время чувствовали своё естественное с Ними родство, а потому, не нуждаясь в посредниках, обращались к Ним напрямую.

Они не нуждались в «вере», что Живое Вездесущее Божество существует, ибо таким Божеством была сама ВЕЛИКАЯ ПРИРОДА-МАТЬ. Пантеистическое Язычество – это не какое-то вероисповедание, а естественные убеждения, вырастающие из самой Жизни: Религиозно-Этическое Учение, преподанное самой Природой – Матерью Мира.

Такое мироощущение кажется человеку, который не дошёл до него и не проникся его полнокровным душевным здоровьем, слишком бедным и бледным, слишком грубым и «земным». Иудохристиане привыкли видеть религиозность или «духовность» только в уповании на нечто «сверхъестественное», «небесное», «божественное», а религиозно-нравствен­ное восприятие живой Матери-Природы считают, как правило, чем-то безнадёжно-отсталым, незначительным, недоразвитым, неполноценным.

Даже самые благожелательно настроенные исследователи Языческой старины снисходительно видят в ней лишь милое, подчас забавное, подчас непристойное выражение первобытной дикости. Афанасьеву, Миролюбову и Рыбакову славянорусское Язычество представляется если и не совсем уж дремучим невежеством, как Карамзину, Аничкову и Нидерле, то чем-то детски-простодушным, в лучшем случае – предварительной ступенью перехода к более высоким библейским «ценностям». Всем подобным попыткам толкования Язычества, помимо их историчес­кой несостоятельности, присуще одно общее свойство: все они (одни явно, другие скрыто) преследуют цель облагородить, восхвалить, превознести иудохристианскую религию как якобы единственно «богооткровенную»[1].

Иудохристиане приписали себе исключительное право на обладание «истинной верой». Противоестественный семитический монотеизм с его внекосмическим, трансцендентным (по-русски – запредельным) богом – «чистым», духовным первоначалом всего сущего, оторванным и вознесённым над «нечистой», неодушевлённой Природой, был совершенно чужд анимистически-пантеистическому мировосприятию Язычников.

«Бог» монотеистов есть кошмарная фикция, чёрная дыра небытия, ужасающая своей бездонной пустотой. Это ущербный плод теологичес­кого нигилизма, отрицающего ценность ведовского мистического опыта. Потому-то всем искренним мистикам – искателям Божества, будь они христианскими «еретиками» или мусульманскими суфиями, – трудно было оставаться правоверными, ибо они не могли принять догму, будто Природа существует вне Бога, а Бог – вне Природы. Такой мертвящий монотеизм уже не религиозность, а умозрительные богословские построения.

Есть существенное различие между религией как живой иррациональной связью человека с Высшими Силами (его религиозностью) и религией как внешними, церковными попытками выражения этой связи (вероучение, богослужение и т.д.).

Сама РАЗУМНОСТЬ, ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ И КРАСОТА Природы иррациональна так же, как иррациональна стихийная непознаваемая сущность Жизни. По сути слово «Бог» ничего не даёт[2]. Это лишь словесное выражение для человеческого неведения, а ведь опереться можно только на вещий инстинкт, на безошибочное внут­реннее чутьё.

Страстная потребность и тяга нашего сердца ко всему таинственному, чудесному, непостижимому составляет изначальную сущность человека и есть самый глубокий пласт его психики, откуда и произрастает подлинный корень религиозности как переживания, пронизываю­щего человека насквозь и целиком, когда душа и тело не противостоят друг другу, а сливаются в едином жизненном потоке. Иррацио­нальное является таковым только для поверхностного головного рассудка, но не для Сердца с его способностью интуитивного познания.

* * *

Что представляла собой ранняя традиционная восточнославянская религия, послужившая основанием славянорусской культуры?

Всякие попытки непредвзятого, беспристрастного исследования этой религии сталкиваются с непреодолимыми, казалось бы, трудно­стями, главнейшая из которых – отсутствие достоверных письменных источников, на которых, прежде всего, основывается академическая историческая наука.

Сами наши Языческие Предки, по всей видимости, никаких летописей не вели: не было в том надобности[3]. А подав­ляющее большинство имеющихся в руках учёных письменных материалов, касающихся дохристианской религии восточных славян, принадлежит перу церковников, то есть беспощадных, смертельных врагов этой народной религии, не понимавших её, но стремившихся всячески опоро­чить её приверженцев: они, дескать, и такие, и сякие, тут всякое лыко в строку.

Крайне малочисленные, отрывочные, расплывчатые и разнородные сведения о «северных варварах» содержатся в текстах византийских полководцев, в анналах, хрониках и сообщениях чужеземных путешественников: западных миссионеров и мусульман-арабов. Все они были людьми предубеждёнными и весьма далёкими от того, чтобы пытаться вникнуть в нравы Язычников, а потому даже при всём своём желании не могли бы дать объективную картину иного, чуждого им религиозного мировоззрения.

Нет ни одного прямого, сколько-нибудь полного и главное – идущего изнутри (т.е. представляющего саму Языческую религию с точки зрения её традиционного последователя, а не её толкование извне посторонним наблюдателем) письменного источ­ника по исконной славянорусской религиозней культуре.

Что касается археологических памятников Языческой старины, то очень скудный и случайный археологический материал сам по себе ни о чём не говорит: в попытках понять назначение того или иного предмета религиозной культуре.

Что касается археологических памятников Языческой старины, то очень скудный и случайный археологический материал сам по себе ни о чём не говорит: в попытках понять назначение того или иного предмета религиозного культа учёным приходится прибегать к доволь­но-таки сомнительным предположе­ниям, допущениям, аналогиям и т.д.

Подчас трудно понять человека, который рядом. Ещё труднее проникнуть в душевный мир того, кто отделён плотным туманом тысяче­летий, дорожил иными ценностями и видел Вселенную иной.

Люди той далёкой эпохи совершенно иначе воспринимали то, что мы называем Природой. Исследователю необходимо отбросить наивно-рациона­листическую логику, обусловленную психологией поведения современного человека.

В нас дремлет первобытный анимист. Надо попробовать как бы перевоплотиться в него, вжиться в его мировоззрение; попытаться, насколько это возможно, взглянуть на мир его глазами, и тогда разрозненные, порой внешне противоречивые исторические сведения – осколки – слагаются в целостную, яркую картину былого, а недостающие пробелы заполняются интуитивными впечатлениями и откровениями, всплывающими из архаичных душевных глубин. «Включается» генетичес­кая помять. Очевидно, где-то в человеке, на каком-то сверхтонком субатомическом уровне, наследственная память эта каким-то неведо­мым образом записана, как на дискете компьютера. Находясь в неко­торых особых трансоподобных состояниях, человек «помнит» о своих прежних воплощениях и «знает», как выглядели и вели себя далёкие Предки[4].

У некоторых одарённых поэтических натур, предрасположенных к экстатически-трансовому наитию, подобные «воспоминания-видения» порой реализуются в качестве художественных образов, причём образы эти удивительно схожи с реконструированными на строго науч­ной основе. Конечно, прозрения этих людей предопределены не только врождённым гением и хмелём вдохновения, но и огромной творческой работой, мучительными поисками и раздумьями, переходящими, в кон­це концов, в озарение, интуитивную догадку, неосознаваемое пони­мание. Однако бывает, что и здесь Затейница-Природа не обходится без головоломки: в медицине отмечены случаи, когда способности к сверхчувственному восприятию появлялись у людей в результате черепно-мозговой травмы или удара молнии. Чем Чёрт не шутит!? (пословица эта, несомненно, дохристианского происхождения).

* * *

Пожалуй, единственным надёжным историческим памятником – источником сведений о подлинно народной религиозности – остаётся фольклор, прежде всего, фольклор ритуальный – живое, драгоценное наследие седой старины.

Славянская обрядовая поэзия хранит исконные черты индоевро­пейской духовной культуры в большей мере, чем обрядовая поэзия европейского Запада. В песнях, волшебных сказках, заговорах, заклятьях, закличках и загадках, в преданиях, поверьях и быличках запечатлён целый мир религиозно-нравственных представлений народа, причём часто наиболее архаических, близких к изначальным, ещё не замутнённых чужеродными наслоениями.

Примечательно, что в этом мире отсутствуют боги как таковые. Вместо них выступают некие Силы-Сущности; нечеловеческие, но внемлющие человеку, к которым он и обращается за советом или за под­могой. Люди тогда представляли себе Природу живой, одушевлённой, сочувствующей или неприязненной человеку, но никак не безучастной к нему.

Мировоззрение это уходит в недра славянства и праславянства, и ещё глубже – в единую общую основу культурно-религи­озных традиций всех индоевропейских племён, устои которой сложились не позднее 5-6 тысяч лет назад[5]. Но это далеко не всё: в славянорусском Язычестве сохранилось и многое из того, что следует отнести к ещё более ранним религиозным представлениям охотников каменного века. Например, прямое и безыскусственное почитание Матери-Сырой-Земли в его самом архаическом виде, восходящее к палеолитическим временам материнского родового строя. Земля была для наших Предков подлинно живым одушевлённым Существом, всеобщей Рожаницей – Прародительницей и любвеобильной Кормилицей. Поэтому, когда они величали Землю своей Матерью, то это было не просто метафорой, а чем-то гораздо большим; представлением, совершенно соответствующим первобытной психологии.

Блестящий знаток славянорусского фольклора В.Я. Пропп, досконально исследовавший генезис волшебной сказки и архаические образы, запечатлённые в ней, в своём энциклопедическом труде «Исторические корни волшебной сказки» (Л-д., 1946) убедительно выявил в огромном своде сказок, поверий, легенд и этнографических данных целый ряд тем, отражающих жизнь и переживания охотников каменного века, в частности тему ведовской «лесной науки», преподававшейся Бабой-Ягой[6].

В наибольшей чистоте и неприкосновенности древнейшие песни, сказания, предания сохранялись на Русском Севере: именно там запе­чатлелись такие глубоко архаические обряды, обычаи, традиции, кото­рые древнее не только античных, но даже и тех, что отражены в Ведах[7] и Авесте. Так считал выдающийся исследователь нашего Язычества проф. П.Г. Богатырев. То же убеждение высказывается в книге Н.Н. Ве­лецкой «Языческая символика славянских архаических ритуалов», в работе С.В. Жарнико­вой «Древние тайны Русского Севера», в труде Н.Р. Гусевой «Индуизм», в монографиях Н.И. Толстого, в других иссле­дованиях. Данные сравнительного религиоведения подтверждаются и данными сравнительной лингвистики.

* * *

Как свидетельствуют древнейшие виды фольклора, у восточных славян была очень слабо выражена персонификация представлений о Высших Силах. Преобладали неолицетворённые представления о неких безличных природных Силах-Сущностях; таинственных, нечеловеческих, но по-своему живых, окружающих человека со всех сторон и влияющих на него тем или иным образом.

Эти метафизические Сущности пантеистического порядка ещё не превратились в личностные антропоморфные существа. Грубой антропоморфности, уподобления стихийных духов и божеств человеку, в общем, не было. Поэтому, естественно, не существовало и их рукотворных предметных изображений, изваяний, рисунков и т.д. Раннее славянорус­ское Язычество не имело строго выработанного и сложного ритуала и не нуждалось поэтому в сильно развитом внешнем культе: особых хра­мовых зданий, тем более – крытых, не было[8].

Всё пространство Родимой Земли воспринималось как сакральное, насыщенное Дивным присутствием. Сама Природа была нарядным храмом, где потолок – гулкий свод небесный, полы – благоуханный зелёный ковер, стены – дремучий Лес, а звонкое птичье пение славило Жизнь, Любовь, Красоту[9].

Существуют свидетельства, что, по крайней мере, в Северной Руси не употреблялись ни идолы, ни искусственные храмы. Племена вятичей, кривичей, словен новгородских обожали Природу прямо и непосредствен­но через Её зримые, осязаемые проявления: Солнце, Землю, Ветер, Дуб, Родник и т.д. Нутром ощущая пульс могучих стихий, обнаруживали они почвенную связь с Праматерью как корень своего существования.

Простота и общедоступность культов не требовали для их обслуживания ни особых строений, ни пышного ритуала, ни «боговдохновенных» писаний, ни профессионального сословия жрецов-посредников.

Сохранился обычай (бытующий до сего дня не только у «диких тунгусов», марийцев, японцев[10] и многих других народов, но и у нас) вешать на ветви берёз, класть на камни у источника или к подножию старых дубов и лип нехитрые дары – приношения местным Хозя­евам и Хозяйкам. И это вовсе не жертвы с целью ублажения (Высшие Силы не нуждаются в жертвах), а просто знаки внимания и уважения. Разве нужны для этого какие-то особые жрецы-посредники?

И не было там никаких сооружений и изображений. О том, что ме­сто Свещенное, напоминали лишь ленточки и лоскутки, развешанные на деревьях, да охватывающее человека чувство благодатного умиротво­рения.

Наши Языческие Пращуры не персонифицировали богов, но обожествляли стихийные силы Природы в их первозданной самобытности. Язы­ческие Божества были с ними повсюду. Они населяли леса, горы, долы, реки и озёра, туманы и зарницы… Нужны ли были какие-то постройки, лишь мешающие единению, слиянию с Родными Силами?

У древних славян не было изображений Божеств и рукотворных храмов для них. Вообще изначально у индоевропейцев не было особых храмовых строений, понимаемых как местонахождение Божеств. Тацит свидетельствует, что германцы считали несовместимым с величием своих Божеств запирать их меж четырёх стен или же представлять их в об­разе человеческом: «Они посвящают им леса и рощи и называют «бо­гами» нечто таинственное, осязательное лишь для преклонения в ду­хе» (Германия, гл. 9).

Один из виднейших историков и религиоведов XX в. Ганс Ф.К. Гюнтер пишет в работе «Религиозность нордического типа» (1943 г.): «И то, что индогерманцы первоначально не имели изображений богов, также соответствует религиозности космически мыслящих людей, изна­чально имевшей тенденцию к пантеизму» (Ганс Ф.К. Гюнтер. Избранные работы по расологии. M., 2005. С. 407).

* * *

Согласно такому складу религиозного мышления и психологии, во­сточные славяне, как и германцы, не знали особой корпоративно-замк­нутой касты служителей культа[11].

Нет никаких известий о существовании у восточных славян обособленного, разветвлённого, многоступенчатого и влиятельного жре­ческого сословия. Жречества как такового практически не было[12]. Оно появляется как иерархия профессиональных служителей государствен­ного религиозного культа лишь в 980 г., когда нечестивый братоубий­ца Владимир поставил в Киеве истуканы шести антропоморфных богов во главе с Перуном, повелел молиться им и приносить кровавые жер­твы[13]. Тогда-то и понадобились жрецы – государственные чиновни­ки при культивируемых образах отдельных официальных богов, совершающие регулярные общественные жертвоприношения, надзирающие за постоянным и правильным исполнением ритуалов, руководящие всё более усложняющейся церемониальной стороной культа. Обряды приобретают форму сугубого богослужения, которое и становится их содержанием, а сама религия становится предметом веры.

В народной же религиозности основу составляли не верования и не всяческая боговщина, а Круг Свещенных Обрядов и Празднеств, орга­нически сочетающихся с циклами самой Жизни и непосредственно связующих человека с Природой, Предками-Покровителями и сородичами.

После утверждения иудохристианства именно эти древние народные культы, вся так называемая «низшая мифология» оказалась поразительно живучей и сохранилась в фольклоре и обычаях вплоть до наших дней, тогда как представления о великих богах, связанные с богатыми храмами, чудовищными истуканами и кровавыми жертвоприношениями, быстро и почти напрочь изгладились из народной памяти и лишь частично вошли в новые иудохристианские образы, как, например, Перун в Илью-пророка.

Упрощённо говоря, Язычество (в широком понимании слова) есть религия, соответствующая общинно-родовому строю, а иудохристианство – классовому.

«Языческая религия не похожа на религию классового общества. Религия родового строя не знает классов и не требует подчинения одного человека другому, не освящает господства одного человека над другим; классовая религия имеет другой характер», – писал наш известный оте­чественный учёный Б.Д. Греков в своём труде «Киевская Русь» (М., 1953).

Как известно, у восточных славян очень долго держался прочный общинно-родовой, вечевой уклад. Однако начавшийся его распад и разрушение традиционных родовых устоев уже наложили свой отпечаток на религию. Обособление жреческого сословия как профессиональных служителей культа явилось следствием разложения патриархальных родоплеменных отношений и возникновения отношений феодальных. Оно было связано с ростом имущественного и социального неравенства внутри общества. Как верно отмечает историк Аполлон Кузьмин в «Падении Перуна» (М., 1988), «иерархия богов создаётся вслед за выделением земных иерархий. Именно тогда появляется потребность или создаётся возможность и для выделения особой касты жрецов».

Одновременно в этот последний этап восточнославянского Язычества происходит то, что можно было бы назвать расслоением религии на жреческую и народную. У смердов как бы одна, своя религия, а у господствующих властей и жрецов – другая.

Жрецы становятся посредниками между «простыми людьми» и «великими богами», ходатаями перед последними, обладающими якобы могущественными магическими приёмами воздей­ствия на богов посредством искупи­тельных жертвопри­ношений. Эти искусственные ритуалы были, в основном, плодом творчества жрецов, так же как великие боги были, в основном, предметом культа жрецов и князей – правителей.

Но рядом с этой государственной религией сохранялись архаичные и чисто народные религиозные представления. Официальные боги ничего не давали неимущему люду, они никак не удовлетворяли повседневных нужд человека, придавленного феодально-княжеским гнётом. Народные массы чтили своих древних, излюбленных, родных, близких, природных и домашних Чуров и Берегинь. В каждой общине, в каждом роду, в каждой семье были местные Духи-Покровители, к которым обращались за помощью. В них видели своих заступников, защитников от произвола силь­ных. А о «высших богах», которым поклонялась вельможная знать, народ имел весьма слабое представление, и вообще до них людям было мало дела. Вот этих-то «высших богов», чьи имена сохранились только в книгах, и заменили иудохристианские «святые», в то время как образы «низшей мифологии» (домовые, лешие, русалки и т.д.) и семейно-родовой культ Предков дожили в самой толще народной вплоть до наших дней.

Конечно, Языческие кумиры были порушены продажными князьями и попами, но подспудными причинами, способствовавшими их скоропалительному и бесславному низвержению, было состояние самого Язычества, ослабленного внутренними противоречиями, а также весьма двусмысленная роль сло­жив­шейся жреческой бюрократии.

Вообще о жреческой коллегии тех времён можно говорить только довольно-таки условно. Историк-религиовед Л. Мирончи­ков, в исследова­нии «К вопросу периодизации древнерусского язычества по «Слову Григория об идолах» («Древности Белоруссии», Минск, 1969) убедительно доказывает, что непосредственно перед иудохристианизацией сакральные функции выполняли так называемые «старосты», бывшие одно­временно должностными лицами, т.е. чиновниками, выполнявшими об­щественные и административные функции, что являлось их основной обязанностью и за что они получали жалование.

И есть основания предположить, что эти «старосты» (а по совместительству – жрецы), холопствуя, добровольно приняли чуждую религию одними из первых не только из-за своего малодушия, но и потому, что их социальное положение обязывало не вступать в противоречия с крестив­шимися верховными властями во главе с Владимиром. Вполне вероятно, что те, кто ещё вчера приносили жертвы Перуну, на следующий день улюлюканьем провожали статую главного кумира, которую по приказу князя прилюдно поволокли с холма, привязав к конскому хвосту.

Нет сведений о воинственном противостоянии жречества христоносцам среди полян, в собственно Киевской Руси. Современный историк И.Я. Фроянов в монографии «Начало христианства на Руси» (Л-д., 1988) пишет, что «киевская, полянская община одобрила на вече замысел кн. Владимира обращения в христианскую веру».

В летописях упоминается лишь один случай решительного, кровопролитного сопротивления: в Северной Руси, где сильны были вольно­любивые традиции, новгородский жрец Богомил Соловей возглавил народ­ное восстание против «огня и меча» Добрыни и Путяты.

Всеми другими последующими антицерковными и одновременно антикняжескими, антифеодальными[14] «мятежами великими» руководили ВОЛХВЫ, которые «не боятся могучих владык». И здесь мы подходим к самому загадочному вопросу нашей истории: кем же были те, кого народ вели­чал людьми Вещими, а власть имущие посылали на дыбу и на костёр?

* * *

Вопрос этот очень неясный, на чём сходятся все исследователи. Однако почти все писатели (и церковные, и светские, и даже в специ­альной научной литературе) смешивают, а чаще просто отождествляют Волхвов со жрецами-идолослу­жителями последних десятилетий Язычества. Это, разумеется, не совсем верно, или даже совсем неверно.

Все основные сведения о Волхвах относятся к периоду после на­чала иудохристианизации. Лишь XI веку (и позднее) принадлежат ле­тописные известия о бурных событиях, связанных с действиями ярых Волхвов в северо-восточных землях. Однако в целом ко времени феодализации Киевской Руси Волхвы, выражающие религиозную идеологию родового строя, были уже анахронизмом, пережитком. Волхвы были но­сителями первобыт­нообщинных отношений, на что, в частности, указы­вает акад.

М.Н. Тихомиров в книге «Крестьянские и городские восстания на Руси» (М., 1955).

Социальный статус Волхва как верховоды, как духовного вождя был изначально выше статуса светских правителей. Знавшиеся с Дивами Ведуны находились под божественным покровительством: за их плечами стоял непререкаемый авторитет всего сонма Родных Сил – Духов – Опеку­нов, и потому их слова имели огромное воздействие на умы и чувства сородичей. Волхвы были главными руководителями общественного вечево­го мнения: они облекали свою речь в такие притчевые образы, которые в равной мере обладали нравоучительным смыслом как для просвещённых, так и для заурядных слушателей. И в решении важнейших вопросов они пользовались неоспоримым влиянием.

С усилением княжеской власти Волхвы выступали против притязаний князя на руководство всеми сторонами жизни общества и отстаивали свободолюбивые вечевые традиции.

Вообще же Волхвы являлись хранителями и вестниками религиозного сознания, присущего раннему, анимистически-пантеистическому мировидению. Они не персонифицировали богов, но обожествляли животворящие Силы Природы в их первозданно-стихийном обличье. Поклонение человекоподобным богам-истуканам, возглавляемым Перуном, выглядело в их глазах просто глупостью, нелепой «ересью». И нигде, ни разу не говорится о том, что они унижались до того, чтобы класть требы рукотворным кумирам.

В тиши лесов исповедовали они молчаливое уединение, стяжая ведовские знания. Не было волхвов как наследственной касты, подобной индийским брахманам. Волхвы достигали своего звания в силу личных добродетелей, заслуг, подвижничества. Дар Волхвов – проникновенное мироощущение, а не мертвящая слепая вера. И потому они никогда не учили «вере», ибо веруют невежды.

Так кем же были Волхвы – Волшебники – Чародеи – Ведуны? Прежде всего, необходимо заметить, что те же названия имелись и в женском роде. И, как мы увидим далее, возможно даже, что первоначально именно в женском.

Волхвы были представителями и выразителями древнейшей мудрости, «последними могиканами» – наследниками вдохновенных Ведунов и Ведьм того Золотого (каменного) века, о котором помнят легенды, мифы и предания всех народов.

Волхвование, ведовство, знахарство связано с религией, но не исчерпывается ею. Ведовство – это целая особая НАУКА ПРИРОДОВЕДЕНИЯ И ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ; некий свод, включающий составляющие рационального, иррационального и поэтического мировидения.

Ведовство, вобравшее в себя многотысячелетний живой опыт общения с Природой, является взаимосвязанным сочетанием, сплавом обрядовых свещеннодейств, первобытной лесной науки и натурфилософии[15].

Чем глубже человек погружается в Природу, тем большее количест­во чудесных явлений он опытно познаёт, и ему уже не нужно в них ве­рить. Иной раз происходят вещи не менее чудесные, чем если бы дерев­цо, над которым занесён топор, вдруг закричало бы, как в волшебной сказке, по-человечьи.

Ведьмы Природу ВЕДАЛИ, иначе говоря, внимали Её откровениям. Ведьме свойственна чрезвычайно обострённая чувствительность, глубочайшая, нередко экзальтированная сила сопереживания, предельно выраженное чувство причастности и ответственности за всё, что живёт. Это и есть НАСТОЯЩАЯ РЕЛИГИОЗНОСТЬ. Религиозность эта имеет в своей основе вполне здоровое чувство, присущее первобытному человеку и чуждое нашему времени. Чувство это – симпатическое восприятие внут­ренней жизни Природы. Оно встречается теперь так редко, что кажется людям ослепительным, экстатическим и безумным.

Язычество было в первую очередь образом жизни, а во вторую – мировоззрением. Ведовской дар – естественное следствие праведного, чистосердечного, природосообразного образа жизни. Он был достоянием тех, кто соблюдал неписаные заповеди Природы.

Ведьма понятия не имеет о ботанике, но ей ведомы сокровенные свойства всех зелий, что рождает Мать-Сыра-Земля. В лунатическом ясновидении познаёт она их своим тонким нутряным чутъём. В таком необычном состоянии Ведьма силой своей симпатии вживается в лесные биополя, сливается с ними, как бы непосредственно проникает в растение и по­знаёт его, так сказать, изнутри, тогда как учёные и философы – извне.

И ещё она знает ГЛАВНОЕ: как надо обращаться к травам, чтобы они помогли. Они ведь тоже живые: всё понимают, чувствуют и трепещут. Когда рвёшь цветок – дрожь пробегает по всему лугу. Значит, чтобы не причинять ему излишней боли, надо его усыпить, убаюкать, загово­рить.

Ведьма знает толк в целительстве, только лечит не всех подряд. Она – искусная врачевательница: отсюда выражение «боль как рукой сняло». Может она и даровать наследников бездетным. Существовали обряды лечебной магии, или, другими словами, знахарства, отгоняющие от селения зловредных упырей, отвращающие моровые заразные болезни. Со всеми этими «суевериями» с равным рвением и равно безуспешно бо­ролись и попы, и «научный материализм». Народ по-прежнему ходит к «бабкам», хотя нынешние «бабки», как правило, бывшие комсомолки, в одночасье ставшие православными, пользуют, в основном, «загово­рённой» водой из-под крана.

* * *

На Язычество возведено такое множество злобных поклёпов, вылито такое огромное количество всяческих помоев, что одно это уже само по себе наводит на размышления. И каждый добросовестный исследова­тель просто не может не заподозрить, что если грязи так много, слиш­ком много, то, значит, есть в Язычестве нечто ЧИСТОЕ, такое, что вра­гам обязательно надо опаскудить.

Никто никогда не расскажет о Язычестве всей правды, потому что всей правды не знает никто. Очень трудно докопаться хотя бы до её отголосков, ибо почти всегда изначальная Языческая сущность затемне­на, загажена и переиначена иудохристианством.

Церковные (и не только) источники рисуют Волхвов обавниками, гадальщиками «по куроклику и воронграю», лиходеями и колдунами, связанными с «нечистой силой». Сельский же люд смотрел на них как на людей Вещих, дружных Дивам и Зелёным Лесным Хозяйкам, черпавших мощь и вдохновение в общении с таинственными и непредсказуемыми, но Родными Силами.

Н.М. Гальковский в двухтомном труде «Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси» (Харьков, 1916) пишет: «Верование в колдовство, как способ действовать при посредстве дьявола и вообще нечистой силы, явление у нас заносное и мало распространённое… Русские люди обращались к знахарям, ведуньям, шептунам и шептуньям, которые ворожат и врачуют совсем не при посредстве дьявола… Вра­чевания и волхвования совершаются при посредстве неведомой и таин­ственной силы, присущей Природе и мало кому известной. В сознании простого русского человека Природа рисуется мощной и таинственной: сверхъестественному в ней особенно нет места; Природа живёт особою сложною жизнью и управляется своими неведомыми законами».

На Волхвов уповали в тяжёлую годину, во время народных бедствий и стихийных опасностей. К ним обращались за помощью и советом при решении жизненно важных как для отдельных людей, так и для всего рода-племени вопросов. Одним из главнейших деяний Волхвов было выявление злобных колдунов, насылавших порчу и всяческие напасти, борьба с ними и защита сородичей от их пагубных козней. Овеянные славным ореолом, Волхвы в глазах народа явно представлялись сущест­вами высшего круга по сравнению с простыми смертными. В религиозном сознании сородичей они выступают провидцами, баянами-кощунниками, истолкователями чудесных знамений Природы, глашатаями воли Чуров-Пращуров.

Волхвы, Ведьмы, Знахари подвергались гонениям со стороны церкви и государства, но не со стороны народа. Известный историк В.Б. Антонович писал в конце XIX в.: «С начала русского государства волхвы и прорицатели будущего играли среди славян достаточную роль, но народный взгляд на чародейство был не демонологический, а исклю­чительно пантеистический. Допуская возможность чародейственного влияния на бытовые, повседневные обстоятельства жизни, народ не ис­кал начала этих влияний в сношениях со злым духом: демонология мало была развита в России».

Молва наделяла Волхвов, спевшихся с Лешим, Вихорем и Водяным, сверхчеловеческими силами и способностями: они слыли облакопрогонниками и оборотнями[16], подобно былинному Волху и Вещему Баяну.

Однако в облике Волхвов явственно видны черты не только лозо­ходцев и кудесников, но и Светочей-Наставников, Учителей Праведности.

Волхвы были не столько посредниками и заступниками перед Высшими Силами, сколько проводниками к Ним. Они вели, направляли человека к этим Силам и указывали, что единственно верный, надёжный путь к Ним лежит не через жертвоприношения и заклятия, а непосредственно и только через собственную совесть.

Они были Учителями Добра, а не пастырями и не философами-любо­мудрами. Истина постигается умом, а ПРАВДА – СЕРДЦЕМ. Это и есть суть того, что называется «тайноведением».

Неисповедимыми путями связаны душевные порывы человека с Силами, действующими в Мироздании. Попробуй-ка остановить ветер!? Однако ВОЛЯ, НАПРАВЛЕННАЯ НА ДОБРО, повелевает даже стихиями…

* * *

Чародейное могущество Волхвов признавалось даже самими церковни­ками. Известное летописное свидетельство об исполнившемся предсказа­нии, данном Волхвом князю Олегу, содержит неожиданное, но впечатляю­щее признание: «Это не удивительно, что от волхвования сбывается чародейство».

Напомним, о чём идёт речь. В «Повести временных лет» под 912 г. записано, как один из Волхвов (слова «волхв» и «кудесник» летописцем отождествляются), к которым обратился Олег, предрёк ему гибель от любимого коня, что и сбылось неотвратимо, причём самым неожиданным образом[17]. Пытаясь избежать предсказания, Олег удалил от себя коня, но много лет спустя, пожелав взглянуть на его кости, был смер­тельно ужален выползшей из конского черепа змеёй.