Помоги проекту - поделись книгой:
Сталину вряд ли понравилась такая, пусть и скрытая, вольность. 15 октября он обратился с поручением к новому члену руководящей группы Н. А. Вознесенскому, А. А. Жданову и секретарю ЦК ВКП(б) Н. С. Патоличеву разработать решение о дальнейшем сокращении расходования хлеба. При этом Сталин писал: «Никакого доверия не оказывать в этом деле т. Микояну, который благодаря своей бесхарактерности расплодил воров вокруг дела снабжения»[98]. Поручение Сталина было немедленно выполнено. 17 октября Вознесенский, Жданов, Двинский, а также секретари ЦК А. А. Кузнецов и Патоличев представили Сталину проект постановления, предусматривавший сокращение карточного снабжения, увеличение выпечки хлеба за счет ухудшения его качества (использование примесей) и т. д. Руководителям местных партийных органов вменялся в обязанность контроль за работой подразделений Министерства торговли и системой карточного снабжения. Сталин одобрил проект. 18 октября постановление формально утвердило Политбюро[99].
Атака на Микояна в сочетании с выдвижением Вознесенского, последовавшее затем противопоставление Вознесенского и Жданова Микояну при решении вопросов продовольственного снабжения выглядели как стравливание Сталиным своих соратников. В значительной мере так это оно и было. В противовес «четверке» военного периода, члены которой подвергались периодическим нападкам, Сталин выдвигал и награждал доверием группу руководителей, которые играли ведущие роли накануне войны, но в военные годы были оттеснены на периферию высшей власти. После Жданова Вознесенский как никто другой подходил на роль соперника «четверки», прежде всего, Берии и Маленкова. Их противоборство началось еще перед войной, когда Сталин, несомненно, под влиянием Жданова забрал Вознесенского в Москву на пост председателя Госплана СССР и выдвинул его в Политбюро. О внешних проявлениях этого соперничества вспоминал управляющий делами СНК СССР Я. Е. Чадаев, тесно соприкасавшийся по службе со всеми высшими советскими руководителями. В январе 1941 года, накануне XVIII партийной конференции, на которой Сталин поручил Вознесенскому выступить с докладом, Чадаев был свидетелем следующей сцены в кабинете Берии. Берия и Маленков вместе читали проект доклада Вознесенского:
«Маленков цветным карандашом отмечал те места текста, которые вызывали у него сомнения или возражения, и едко и пренебрежительно их комментировал. “Тоже мне, учитель нашелся, все поучает нас”, — говорил он. “Тут есть места и почище, ты только посмотри”, — добавлял Берия»[100].
Неприязнь к Вознесенскому еще более возросла после того, как Сталин, ставший в мае 1941 года председателем СНК, неожиданно для всех назначил Вознесенского своим первым заместителем в правительстве в обход более заслуженных и старых членов Политбюро. Даже вполне лояльный к Вознесенскому Микоян в своих мемуарах так оценивал этот факт: «[…] Что нас больше всего поразило […] так это то, что Вознесенский стал первым заместителем председателя Совнаркома […] По-прежнему непонятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[101]. Во время войны звезда Вознесенского, казалось, начала закатываться. Во всяком случае, Берия и Маленков заняли более высокое положение в сталинском ближнем кругу. В конце 1946 года Вознесенский при помощи Сталина взял реванш.
Последовательное образование «шестерки», а затем «семерки» привело к существенному укреплению позиций «ленинградцев» во главе с Ждановым. Помимо самого Жданова и Вознесенского, вошедших в состав руководящей группы Политбюро, успешную карьеру в Москве делали и другие их товарищи. В марте 1946 года кандидатом в члены Политбюро стал заместитель председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгин, до войны занимавший ответственные должности в Ленинграде. Тогда же секретарем ЦК ВКП(б) был назначен А. А. Кузнецов, долгие годы при Жданове работавший вторым секретарем Ленинградского горкома партии. Под руководство Кузнецову было передано важнейшее подразделение ЦК — Управление кадров. Н. С. Патоличев, знакомый со Ждановым еще с 1920-х годов[102],4 мая 1946 года в связи со снятием Маленкова был утвержден новым секретарем ЦК, а затем назначен начальником нового влиятельного Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б). Функцией Управления был контроль за работой обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик[103].
Позиции А. А. Жданова в партийной иерархии были таким образом очень сильными. Сам он руководил аппаратом ЦК как фактический заместитель Сталина по партии, руководивший работой Оргбюро и Секретариата ЦК. Его ближайшими сотрудниками, секретарями ЦК, курировавшими работу важнейших управлений, были многолетние протеже Кузнецов и Патоличев. Однако главным политическим капиталом Жданова было, несомненно, доверие к нему Сталина. На некоторое время Жданов вновь вернул себе позиции ближайшего соратника вождя.
Жданов и сталинская холодная война
В соответствии с долгой историографической традицией, А. А. Жданова характеризовали как бескомпромиссного радикала, преследователя советской интеллигенции, организатора политических погромов в области культуры, которые позднее под названием «ждановщина» вошли в историю как синоним бездумного догматизма и мещанской нетерпимости[104]. Позже, напротив, его пытались представить поборником умеренности и покровителем либеральных представителей естественных и гуманитарных наук[105]. На самом деле, в вопросах культуры и искусства у Жданова, похоже, было очень мало собственных идей. Практически каждой его идеологической акцией дирижировал Сталин. Сам Жданов нередко делал то, что шло вразрез с его собственными интересами. Сталин же руководствовался собственным пониманием логики холодной войны, логики, которая должна была поставить советскую интеллигенцию в оппозицию всему западному.
Тот факт, что Жданов был не более чем исполнителем воли Сталина, не означает, что он был лишен определенной институциональной идентичности. После болезни и смерти в мае 1945 года А. С. Щербакова Жданов, наконец возвращенный в Москву, сосредоточил в своих руках руководство работой Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), возглавлявшегося тогда его протеже Г. Ф. Александровым, и идеологической работой в целом. Одной из главных проблем, с которой столкнулся Жданов, была необходимость вернуть партию на рельсы идеологической ортодоксии. Массовый прием в партию в годы войны, расширение кругозора фронтовиков, наблюдавших жизнь на Западе, последовавшая затем их демобилизация угрожали идеологической чистоте парторганизаций. В таких условиях Жданов возглавил огромный аппарат, призванный укреплять идеологическую бдительность. Его обязанности как куратора идеологической машины (Управления пропаганды ЦК, печати, издательств, кино, радио, ТАСС, искусств, устной пропаганды и агитации) были формально закреплены постановлением Политбюро от 13 апреля 1946 года[106]. В течение четырех месяцев Жданов основал новый пропагандистский еженедельник «Культура и жизнь», стал автором двух знаковых постановлений ЦК ВКП(б) об усилении партийно-организационной и партийно-политической работы с вновь вступившими в ВКП(б) и о подготовке и переподготовке руководящих партийных и советских работников. Под его руководством создавалась Высшая партийная школа ЦК ВКП(б), Академия общественных наук[107].
Несмотря на взлет Жданова весной-летом 1946 года, в основных идеологических событиях того периода, благодаря которым он получил известность, ведущую роль играл все же Сталин. Подоплекой этих кампаний, окончательно прояснившейся летом 1947 года, было стремление дисциплинировать советскую интеллигенцию и на фоне углубления противоречий на международной арене втянуть ее в идеологическую войну с Западом.
14 августа 1946 года ЦК ВКП(б) выпустил постановление «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», в котором упомянутые ленинградские издания осуждались за серьезные идеологические ошибки[108]. Два дня спустя Жданов выступил перед членами Ленинградского отделения Союза писателей с гневной речью, в которой подверг самой резкой критике двух литераторов, сатирика Михаила Зощенко и поэтессу Анну Ахматову. В своем выступлении, «сокращенная и обобщенная» версия которого позже была опубликована в центральной печати, Жданов поносил Зощенко как «мещанина и пошляка», произведения которого отравлены «ядом зоологической враждебности к советскому строю», являются «пакостничеством и непотребством». Ахматова же, согласно печально известной формулировке Жданова, «блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой […], взбесившаяся барынька, мечущаяся между будуаром и моленной»[109]. Благодаря этой тираде и последовавшей за ней кампании по преследованию творческой интеллигенции, имя Жданова стало «олицетворением нетерпимости, преследования культуры и воинствующей глупости» — «ждановщины»[110].
Впрочем, на самом деле, кампанией против интеллигенции руководил Сталин. Она началась на заседании Политбюро 13 апреля 1946 года, когда, согласно Жданову, «товарищ Сталин дал очень резкую критику нашим толстым журналам, причем он поставил вопрос насчет того, что наши толстые журналы, может быть, даже следует уменьшить». Сталин утверждал, что поскольку в литературнохудожественных журналах не удалось организовать литературную критику должным образом, ее нужно возложить на Управление пропаганды ЦК[111]. Окончательный выбор журналов, подвергшихся нападкам, а главное то, что они были именно ленинградскими, почти наверняка дело рук Сталина[112]. Жданов был в Ленинграде первым секретарем больше десятилетия и со сменившим его Кузнецовым продолжал нести ответственность за то, что происходило в городе. Атаки на ленинградские структуры, в первую очередь ленинградскую парторганизацию, руководившую журналами, могли только подорвать его политическую репутацию. На самом деле, 26 июня года бюро Ленинградского горкома одобрило включение Зощенко в состав редколлегии «Звезды», а 6 июля печатный орган горкома газета «Ленинградская правда» опубликовала хвалебную статью о писателе. Степень участия работников ленинградского горкома в наблюдении за журналом была столь велика, что они подверглись взысканиям по горячим следам августовского постановления. Атаки на давнюю вотчину Жданова шли вразрез с его личными интересами[113]. Действительно, Жданов вел себя чрезвычайно сдержанно на заседании Оргбюро 9 августа, посвященном осуждению журналов, в то время как его соперник Маленков играл более заметную роль. В Ленинграде «обиженных приютили. Зощенко критиковали, а вы его приютили», — заявил Маленков ленинградцам. Когда же Сталин поинтересовался, осведомлен ли был ленинградский горком о включении Зощенко в состав новой редколлегии «Звезды», Маленков язвительно отреагировал: «Это Ленинградский комитет решил»[114].
Ключевую роль на заседании Оргбюро 9 августа играл сам Сталин. Значение, которое придавал Сталин этому совещанию, подчеркивалось тем, что он вообще его посетил: это был единственный случай после войны, когда Сталин лично присутствовал на заседании Оргбюро. Сталин влиял на заседание не только своим присутствием, но и выступлением по поводу неблагонамеренных журналов, задавшим тон кампании. Люди вроде Зощенко, говорил Сталин, «проповедуют безыдейность» и «пишут такие бессодержательные, пустенькие вещи, даже не очерки и не рассказы, а какой-то рвотный порошок. Можно ли терпеть таких людей в литературе? Нет, мы не можем держать таких людей, которые должны воспитывать нашу молодежь». По поводу Ахматовой он заметил: «У Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет»[115]. В своих выступлениях в Ленинграде перед партийным активом и перед писателями Жданов подчеркивал центральную роль Сталина в организации кампании:
«Этот вопрос на обсуждение Центрального комитета поставлен по инициативе товарища Сталина, который лично в курсе работы журналов “Звезда” и “Ленинград” находился и находится все время, подробно изучил состояние этих журналов, прочитал все литературные произведения, опубликованные в этих журналах, и предложил Центральному комитету обсудить вопрос о недостатках в руководстве этих журналов, причем сам лично участвовал на этом заседании ЦК и дал руководящие указания, которые легли в основу решения Центрального комитета партии, которые я обязан вам разъяснить»[116].
Даже после произнесения своей речи в Ленинграде Жданов просил у Сталина инструкций. 14 сентября он направил Сталину текст сокращенной стенограммы своего доклада, предназначенный для печати, с просьбой просмотреть и внести исправления. «Я думаю, — отвечал Сталин 19 сентября, — что доклад получился превосходный. Нужно поскорее сдать его в печать, а потом выпустить в виде брошюры». При этом Сталин внес в документ свою правку[117].
Ленинградская речь Жданова получила дурную славу благодаря унижению Зощенко и Ахматовой. Однако в долгосрочной перспективе не менее важным было то, что в постановлении от 14 августа обличались произведения, «культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». В опубликованной версии речей Жданова эта тема получила дальнейшее развитие:
«Некоторые наши литераторы стали рассматривать себя не как учителей, а как учеников буржуазно-мещанских литераторов (слово «мещанских» в текст вписал Сталин. —
Сталин сыграл решающую роль в составлении постановления о литературных журналах и упоминание «низкопоклонства перед Западом», вероятнее всего, появилось благодаря ему. Именно это выражение, как мы видели, Сталин уже использовал осенью предыдущего года в переписке с соратниками, когда критиковал их за публикацию в «Правде» речи Сталина.
Именно этот тезис противостояния Западу был лейтмотивом второй стадии кампании по «перевоспитанию» интеллигенции. И в этом случае Сталин был главным вдохновителем, а Жданов — орудием в его руках. В 1946 году руководитель Агитпропа Г. Ф. Александров, давний сотрудник Жданова, опубликовал работу под названием «История западноевропейской философии». Хотя поначалу книгу приняли хорошо — ей была присуждена Сталинская премия — впоследствии Сталин раскритиковал ее с подачи профессора Московского университета 3. Белецкого за недооценку русской философии и ее влияния на Запад[119]. В свете сталинской критики Секретариат ЦК организовал в январе 1947 года обсуждение книги в Институте философии. Атака на Александрова не могла не быть серьезным испытанием для Жданова, поскольку Александров возглавлял Управление пропаганды ЦК, находившееся в ведении Жданова, и был близким сотрудником Жданова.
Обсуждавшие книгу в январе пытались не подвергать Александрова серьезной критике, видимо, надеясь на то, что скандал удастся замять. Однако Сталин проявил бдительность. Несомненно, на настроения Сталина оказывали влияние не только внутриполитические расчеты, но и заметное ухудшение международной обстановки. 12 марта 1947 года президент Трумэн обнародовал свою «доктрину» и призвал к оказанию помощи Греции и Турции, столкнувшимся с «тоталитарной» угрозой коммунизма. В следующем месяце прекращение совещания министров иностранных дел в Москве сигнализировало о том, что отношения сверхдержав зашли в тупик. На фоне роста напряженности на международной арене Сталин решил вернуться к труду Александрова и использовать этот пример для демонстрации угроз, которые несет в себе «заискивание» перед Западом.
22 апреля Секретариат ЦК отдал распоряжение о проведении второй, более углубленной дискуссии по книге Александрова. В отличие от январского обсуждения, это собрание, продолжавшееся с 16 по 25 июня, широко освещалась. Более 50 докладчиков выступили с критическими замечаниями по поводу книги. Стенограммы их выступлений были опубликованы на 501 странице нового журнала «Вопросы философии»[120]. Сталин, недовольный тем, что Жданов устранился от участия в январской дискуссии, организованной заместителями Александрова в Агитпропе, настоял на том, чтобы на этот раз Жданов председательствовал на заседаниях. К концу дискуссии, 24 июня, Жданов сформулировал официальные обвинения против Александрова: не включив русскую философию в анализ европейской философии, Александров принизил влияние русских мыслителей на развитие мировой философской мысли[121]. Сам того не желая, Жданов под нажимом Сталина был вынужден осуждать собственного подчиненного. В сентябре Александров и еще один сотрудник Жданова, первый заместитель Александрова П. Н. Федосеев, были смещены со своих постов в Управлении пропаганды и агитации, а их место заняла новая команда во главе с новоиспеченным секретарем ЦК М. А. Сусловым[122].
К началу лета 1947 года идеологическая кампания разворачивалась и на третьем фронте. На этот раз мишенью были двое ученых: Н. Г. Клюева и ее муж Г. И. Роскин, работавшие в Москве над препаратами от рака. Основным инструментом новой атаки был «суд чести» — советская версия института царских времен. Жданов был главным кукловодом первого и самого известного из этих процессов — против Клюевой и Роскина, состоявшегося в Москве 5–7 июня в присутствии почти 1,5 тыс. человек[123]. Некоторые ученые считали это логическим продолжением кампаний, проводимых Ждановым в 1946 году. Расправившись с писателями и философами, Жданов теперь пытался сделать то же самое с наукой.
Хотя большую часть черновой работы по делу Клюевой и Роскина проделал Жданов, содержание и общее направление кампании определял Сталин. Интерес к делу возник из-за того, что данные, относящиеся к лечению рака, летом-осенью 1946 года были переданы представителям западного научного сообщества. Проблему, вероятно, впервые серьезно обсуждали на заседании руководящей группы 24 января 1947 года, в день, когда Жданов вернулся из отпуска[124]. С самого начала Сталин, похоже, проявлял к делу неподдельный интерес. Так, 1 февраля 1947 года Жданов передал ему запись бесед, имевших место на предыдущей неделе с Клюевой и министром здравоохранения Г. А. Митеревым, а через два дня Сталин получил записи бесед Клюевой, Роскина с американским послом У. Смитом, состоявшейся летом 1946 года[125]. 6 февраля Сталин получил протокол допросов начальника Управления противораковых учреждений Министерства здравоохранения, арестованного по приказу Сталина неделей ранее[126].17 февраля Сталин собрал заседание для обсуждения дела. Помимо увольнения Митерева Сталин распорядился об аресте академика В. В. Парина, передавшего рукопись Клюевой и Роскина американцам[127].
Несомненно, решение об организации суда чести по материалам данного дела принимал Сталин. Он внимательно следил и за подготовкой и за проведением процесса. Сталин, скорее всего, определил и состав подсудимых. Первоначально основной огонь был обращен против министра здравоохранения Митерева. В мае были подготовлены необходимые документы о привлечении к суду именно Клюевой и Роскина[128]. В записной книжке Жданова, куда он аккуратно заносил высказывания Сталина по этому и другим вопросам читаем: «Не нарком (Митерев. —
То, что Клюева и Роскин стали главными обвиняемыми, было для Жданова крайне неприятным обстоятельством. Ведь 4 апреля 1946 года именно он поставил перед Секретариатом ЦК вопрос об улучшении условий труда этих ученых, откликаясь на просьбу своего давнего знакомого, чиновника Министерства здравоохранения В. Н. Викторова, полученную им 15 марта 1946 года[130]. Более того, именно к Жданову Клюева и Роскин обратились позже в том же году с целью добиться дальнейшего улучшения условий труда. «Благодаря Вашей помощи», в мае-июне были приняты меры для нормализации нашей работы», — писали они Жданову 15 ноября[131]. Эти факты Клюева и Роскин охотно предъявили на предварительных слушаниях суда чести в мае 1947 года. Во многом с целью дезавуировать эти заявления ученых Жданов подготовил свое заявление председателю суда чести. 29 мая он направил проект этого документа Сталину и другим членам «семерки». «Клюева и Роскин искажают факты, касающиеся их обращений в ЦК ВКП(б), и в частности, ко мне, — писал Жданов. Впервые я увидел Клюеву и Роскина не в марте и в июне 1946 года, как они об этом говорят, а 21 ноября 1946 года. Никогда ни Клюева, ни Роскин не жаловались мне ни письменно, ни устно, что их “собираются отдать американцам”». Сталин внимательно ознакомился с этим документом, внес в него незначительную стилистическую правку и поставил резолюцию: «Согласен»[132], еще раз подтвердив свою роль в организации суда. Учитывая потенциальный вред, которое могло нанести «дело Клюевой и Роскина» положению самого Жданова, вряд ли решение о суде принималось по его воле. Инициативы такого рода, как правило, оставались прерогативой вождя.
В конечном итоге суд, а главное, закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16 июля 1947 года, были составляющими более широкой кампании по искоренению «преклонения» перед Западом, затеянной Сталиным. Письмо, главной темой которого было осуждение «низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной» (слово «низкопоклонство» использовалось семь раз), отсылало к уже апробированным идеям:
«[…] Еще в прошлом году в известных постановлениях о журналах “Звезда” и “Ленинград” и о репертуаре драматических театров ЦК ВКП(б) обратил особенное внимание на весь вред низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада со стороны некоторых наших писателей и работников искусства […] Господствующие классы царской России в силу зависимости от заграницы, отражая ее многовековую отсталость и зависимость, вбивали в головы русской интеллигенции сознание неполноценности нашего народа и убеждение, что русские всегда-де должны играть роль “учеников” у западноевропейских “учителей”»[133].
То, что тема «низкопоклонства и раболепия» перед Западом получила такое развитие в середине июля 1947 года, вероятнее всего, было также связано с новым витком роста международной напряженности после обнародования плана Маршалла месяцем ранее[134].
Несмотря на то, что Жданов традиционно пользовался дурной славой из-за идеологических кампаний 1946–1947 годов, все они, как доказывают документы, разыгрывались по сталинским нотам.
Сталину, как следует из архивов, скорее всего, принадлежало и одно из наиболее известных заявление Жданова о разделении мира на «два лагеря», сделанное им в конце 1947 года на учредительной конференции Коминформа[135]. Во всех случаях Сталин демонстрировал полный контроль над своим заместителем, нередко втягивая Жданова в акции, объективно наносящие ущерб интересам последнего. Положение уже совершенно измученного Жданова, состояние здоровья которого внушало серьезные опасения, все больше ухудшалось[136]. Следующий шаг Сталина означал окончательное унижение Жданова, вынужденного выступить против собственного сына.
Жданов-младший: становление сталиниста
В последний день сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ) в начале августа 1948 года Трофим Лысенко объявил семистам отобранным делегатам, что «ЦК партии рассмотрел [мой] доклад и одобрил его». Это печально известное заявление и стенографические отчеты о прениях, печатавшиеся в девяти номерах «Правды» подряд оказали огромное влияние на биологию и другие естественные и гуманитарные науки. Одним ударом, после многолетнего конфликта, «материалистическая», «прогрессивная» и «патриотическая» агробиология Лысенко одержала победу над «реакционными», «схоластичными» и «антипатриотичными» учениями[137]. Победа Лысенко еще более ослабила относительную автономию научного сообщества и подтвердила право партаппарата определять содержание самой науки. Противопоставляя «советский» и «западный» научные лагеря, Лысенко также распространял категории политики холодной войны на организацию науки[138]. Теперь мы знаем, что заявление Лысенко было не только разрешено, но и, по сути, продиктовано Сталиным. Решение Сталина превратить институциональный конфликт ограниченного масштаба в широкую пропагандистскую кампанию, охватившую все научное сообщество, и в этот раз, было в какой-то мере связано с углубляющимся внешнеполитическим кризисом. Начало лета 1948 года ознаменовал новый виток холодной войны, поставивший Соединенные Штаты и СССР на грань военного конфликта в Германии[139].
Однако какие бы причины ни определяли действия Сталина, намеченная политика требовала исполнителей, способных проводить ее в жизнь. Ясно, что главным проводником акции был сам Лысенко. В 1946 году, накануне Нового года, Сталин вызвал его в Кремль для беседы о его работе над ветвистой пшеницей. В 1947–1948 годах Лысенко регулярно напрямую переписывался со Сталиным, что позволяло ему обходить сельскохозяйственную бюрократию и ссылаться на авторитет вождя, когда он хотел, чтобы принимались выгодные для него ключевые решения, особенно касающиеся ресурсов. 23 июля 1948 года Лысенко послал Сталину проект своего доклада, который был прочитан и отредактирован вождем. Лысенко встречался со Сталиным накануне своего выступления. Согласно более поздним сообщениям, Сталин сам продиктовал вступительный параграф речи и позволил Лысенко сослаться на авторитет ЦК в поддержку своей позиции[140]. Наряду с Лысенко Сталин заручился поддержкой армии лысенковцев, состоявшей, в основном, из малообразованных ученых, бюрократов от сельского хозяйства и профессиональных «марксистов». Учитывая то, с каким упорным сопротивлением столкнулись лысенковцы, Сталину пришлось также воздействовать на авторитетных ученых и их союзников в партаппарате. Сталин решительно пресекал даже умеренный скептицизм в отношении Лысенко. Ярким примером этого было обращение в новую веру сына А. А. Жданова, Юрия.
Ю. А. Жданов родился в 1919 году, закончил Московский университет накануне войны и вступил в партию в 1944 году. Будучи сыном главного партийного идеолога, Юрий в отцовской библиотеке имел доступ к богатому собранию работ не только по естественным наукам, но и по политической теории и философии, и, по его же словам, пользовался этими возможностями для развития собственных представлений о природе научного прогресса[141]. Хотя Юрий изучал в университете химию, его больше привлекала биология, и в 1945 и 1947 годах он опубликовал две статьи о взаимосвязи биологии и эволюции человечества в журнале «Октябрь». 18 октября года Юрия вызвали на черноморскую дачу Сталина на Холодной речке. Сталин, постоянно следивший за публикациями в «толстых журналах», сказал, что прочитал и остался доволен его статьей, появившейся в июльском выпуске «Октября», и что, несмотря на молодость Юрия, хотел, чтобы тот поступил на работу в аппарат ЦК ВКП(б) и возглавил сектор науки. Хотя отец Юрия был против, Сталин настоял на своем. 1 декабря 1947 года Жданов-младший перешел на новую должность[142].
Когда Юрий поступил на работу в аппарат ЦК, его внимание привлекли две академические дискуссии, в которых участвовали лысенковцы. Первая развернулась вокруг атаки, развернутой лысенковцами против генетики. Кульминацией их крестового похода, начавшегося в сентябре 1947 года, явилось слушание в суде чести дела ведущего советского генетика А. Р. Жебрака. Обвинив Жебрака в «антипатриотических действиях» и «низкопоклонстве перед буржуазной наукой», его очернители стремились обнародовать выводы, сделанные судом, распустить кафедру генетики Тимирязевской академии и устроить второй процесс над генетиком Н. П. Дубининым. В том числе, благодаря вмешательству Юрия Жданова, идею второго процесса похоронили, а преследование генетиков приостановилось[143]. В ходе второй дискуссии Лысенко критиковал «мальтузианские ошибки», совершенные некоторыми советскими биологами, утверждавшими, что «в природе имеет место внутривидовая конкуренция». Заклеймив данное утверждение, как «буржуазный пережиток», Лысенко представил его, как искажение дарвинизма. Затем последовали оживленные дебаты в академических кругах, включая заседание бюро отделения биологических наук Академии наук. В этом конфликте Ю. А. Жданов вновь выступил на стороне биологов против Лысенко. Свои взгляды он выразил 10 апреля 1948 года в докладе «Спорные вопросы современного дарвинизма», прочитанном в Политехническом музее на семинаре лекторов обкомов партии. Жданов доказывал, что академическая дискуссия идет не между советским и буржуазным «лагерями», как утверждал Лысенко, а между разными научными школами советской биологии. Он также укорял Лысенко в том, что тот лишь за собой оставил право быть последователем великого русского селекционера Мичурина. В то же время Ю. А. Жданов дал понять, что его речь выражает лишь его собственную точку зрения[144].
Хотя Лысенко лично не присутствовал на выступлении Юрия Жданова, ему удалось его прослушать по репродуктору из одного из кабинетов в Политехническом музее и сделать конспект. Через неделю после доклада, 17 апреля, Лысенко написал Сталину и А. А. Жданову письмо с возражениями против обвинений Жданова-младшего. Ответ на письмо не последовал, но Лысенко не сдавался. 11 мая поставил вопрос о своей отставке с поста президента ВАСХНИЛ. Это было своеобразное давление, так как должность Лысенко входила в номенклатуру Политбюро, т. е. заявление об отставке обязательно попало бы к Сталину[145].
Поздно вечером 31 мая, в кабинете Сталина[146] состоялось заседание Политбюро, посвященное присуждению сталинских премий в области науки и изобретательства. Некоторые детали этого заседания нам известны благодаря записи в дневнике заместителя председателя Совета министров СССР В. А. Малышева, также присутствовавшего в кабинете Сталина. Сталин предварил формальную повестку дня некоторыми замечаниями по поводу Лысенко и доклада Ю. Жданова. Он не поддержал Жданова, заметив, что тот не имел права высказывать личные взгляды, так как «у нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии». Сталин также фактически взял под защиту Лысенко. Жданов, по словам Сталина, «поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко», что неправильно. Развивая эту мысль, Сталин заявил:
«Нельзя забывать […], что Лысенко — это сегодня Мичурин в агротехнике. Нельзя забывать и того, что Лысенко был первым, кто поднял Мичурина как ученого. До этого противники Мичурина называли его замухрышкой, провинциальным чудаком, кустарем и т. д. Лысенко имеет недостатки и ошибки как ученый и человек, его надо критиковать, но ставить своей задачей уничтожить Лысенко как ученого — это значит лить воду на мельницу разных жебраков»[147].
Таким образом, Сталин выразил свое однозначное отношение как к Лысенко, так и к его противникам генетикам. Судьба последних была предрешена. Продолжая «перевоспитывать» Ждановых, Сталин дал поручение Жданову-старшему подготовить постановление ЦК по вопросам биологии. В духе тридцатых годов, когда он неоднократно стравливал членов одной семьи друг с другом, Сталин вынуждал Жданова-старшего составить документ с осуждением собственного сына. Заметки А. А. Жданова, сделанные им на заседании, резюмируют то затруднительное положение, в котором он оказался: «Жданов ошибся», — написал он, подчеркнув эти слова[148]. В подготовленный проект постановления «О положении и советской биологической науке» А. А. Жданов внес дополнения с критикой Юрия и его доклада[149]. Впоследствии вместо развернутого постановления решили организовать сессию ВАСХНИЛ. Принятое Политбюро 15 июля 1948 года короткое решение Политбюро предусматривало созыв сессии ВАСХНИЛ с докладом Лысенко «в связи с неправильным, не отражающим позиции ЦК ВКП(б) докладом т. Ю. Жданова по вопросам советской биологической науки»[150]. По всей вероятности, предпочтение сессии постановлению была обусловлена желанием представить дискуссию конфликтом отечественной «социалистической» науки и иностранной «капиталистической»[151]. Сталин лично отредактировал доклад Лысенко, предназначенный для сессии[152].
Постановление ЦК о биологии должно было сопровождаться покаянным письмом Юрия Жданова. Однако отказ от постановления не означал, что о письме забыли. По указанию Сталина письмо было опубликовано 7 августа 1948 года, в день завершения победоносной для Лысенко сессии ВАСХНИЛ, в «Правде». В письме Ю. А. Жданов пообещал «делом исправлять ошибки». Сессия ВАСХНИЛ закончилась «приветственным письмом товарищу Сталину», и обычными безвкусными славословиями в адрес «великого Сталина, вождя народа, корифея передовой науки».
История с Лысенко нанесла удар по «вольнодумству» Ю. Жданова и окончательно превратила его в функционера сталинского идеологического аппарата[153]. Два года спустя организовав сессию по физиологии, целью которой было смещение с должности академика Л. А. Орбели, директора Физиологического института АН СССР, Ю. А. Жданов безоговорочно следовал августовской модели 1945 года. Тщательно проследив за подготовкой докладов, он передал наиболее значимые из них на рассмотрение Сталину и организовал их публикацию в «Правде». В документе, подготовленном по результатам собрания физиологов, Юрий Жданов подверг Орбели такой же критике, какую ранее испытал на себе[154].
Положение Жданова-отца было куда более тяжелым. 5 июля года Лечебно-санаторное управление Кремля направило Сталину заключение о тяжелом состоянии здоровья Жданова и предложило срочно предоставить ему двухмесячный отпуск. Фактически медики сообщали Сталину, что Жданов находился в предынсультном состоянии. Сталин согласился дать запрашиваемый отпуск[155]. Вопреки утверждениям о том, что Жданов стал жертвой заговора, организованного либо Сталиным, либо его противниками в Политбюро, доказательств этого нет. На самом деле, Жданов, переживший благодаря Сталину немало стрессовых ситуаций, перенес два сердечных приступа и умер естественной смертью в августе 1948 года[156].
Непосредственной целью Сталина после войны было восстановление той системы руководства, которую он создал на волне «большого террора» 1937–1938 годов. До конца 1946 года он организовал ряд атак, направленных на лишение членов руководящей группы той относительной самостоятельности, которую они обрели во время войны. Эти жесткие и систематичные атаки обрушивались прежде всего на членов руководящей «четверки», сложившейся в годы войны — Молотова, Берию, Маленкова, Микояна. При этом Сталин использовал различные методы давления: прямые конфликты, понижение в должности, аресты помощников и сотрудников. В какой-то мере характер этих атак зависел от политического статуса жертв. Если публичный нагоняй, устроенный Жданову-сыну, получил широкую известность, то сведения о понижении в должности Маленкова были доступны немногим, а об унижении Молотова знали лишь избранные члены Политбюро. В своих действиях Сталин пользовался ситуацией кризиса, в котором находилась страна, и активно использовал различные его проявления, такие как голод или непреодолимые противоречия на международной арене, в качестве предлогов для нападок на соратников и проведения реорганизации руководящей группы.
Взаимоотношения Сталина с А. А. Ждановым достаточно точно показывают, как осуществлялся контроль вождя над соратниками. В документах Жданов предстает не относительно независимой и целеустремленной личностью, имеющей собственные идеи и потенциально претендующей на высший государственный пост, а запутавшейся, запуганной и подневольной марионеткой, жадно ловящей подсказки Сталина. Власть над Ждановым была такой, что Сталин мог заставить его активно участвовать в акциях, наносивших ущерб соратникам Жданова, его сыну, а зачастую и его собственным интересам. Отношения Сталина с Ждановым-сыном демонстрировали механизм «перевоспитания» зараженного умеренным свободомыслием молодого человека от каких бы то ни было «личных взглядов» и обращения его в образцового сталинского функционера, готового работать в соответствии не только с буквой, но и духом сталинских предначертаний. Вместе с тем нападки на Зощенко и Ахматову, на Александрова, на Клюеву и Роскина были не просто результатом аппаратных игр, но средством укрепления «партийного влияния» на творческую и научную интеллигенцию, частью более широкой стратегии Сталина, направленной на вовлечение интеллигенции в идеологическую войну с Западом.
Хотя в 1945–1948 годах Сталин всегда держал своих соратников на коротком поводке, он воздерживался от радикальных мер. Ни один из членов Политбюро не был выведен из его состава, не говоря уже об аресте или казни. В своем отношении к коллегам Сталин не придерживался анархической и бесконтрольной линии, а, напротив, в самых напряженных ситуациях вел себя осмотрительно и пока не переступал критической черты, за которой начинались физические расправы, характерные для 1930-х годов. Помимо психологических факторов, которые трудно оценить адекватно, на действия Сталина, несомненно, влияли осознание преимуществ кадровой стабильности и важности административного опыта соратников. Вместе с тем готовность к компромиссам во имя «интересов дела» вступала в противоречие со сталинским стремлением к укреплению личной власти и ликвидации потенциальных угроз, исходящих от административной самостоятельности высших руководителей.
Глава 2
ГОССТРОИТЕЛЬСТВО ПО-СТАЛИНСКИ
Манипулирование Сталиным коллегами по Политбюро после войны шло рука об руку с реорганизацией высших органов власти. Помимо возрождения неформальных процедур и механизмов поддержания равновесия в руководящей группе, характерных для довоенного периода, создавались и преобразовывались формальные институты власти, действовавшие на регулярной основе и игравшие реальную роль в процессе принятия решений и оперативном руководстве страной. Наиболее очевидно это наблюдалось в деятельности правительства. В послевоенные годы укрепилась тенденция разделения компетенций между Советом министров и Политбюро, характерная для предвоенного периода. Совет министров приобретал все более широкие права в руководстве экономикой, в то время как «политические» решения оставались прерогативой Политбюро и аппарата ЦК. Сами правительственные структуры также усложнялись. Причиной было стремление оптимизировать процесс принятия решений за счет делегирования части полномочий специализированным органам. До конца жизни Сталина различные постоянные подструктуры Совета министров (отраслевые бюро Совмина) функционировали на регулярной основе, выполняя значительный объем работы, следуя установленному разделению труда. Правительственный аппарат, работавший в определенном отдалении от непосредственного контроля Сталина, постепенно превращался в институциональное поле для наработки опыта «коллективного руководства», реализованного в полной мере после смерти вождя.
В отличие от правительства Политбюро было безусловной вотчиной Сталина, деятельность которой он регулировал практически повседневно. Наряду с манипулированием соратниками при помощи периодических унижений и выговоров, Сталин полностью определял условия их деятельности. Он лично отбирал членов Политбюро, распределял их полномочия, устанавливал порядок их работы, назначал время и место заседаний в зависимости от собственных потребностей. В результате именно Политбюро в первую очередь превращалось в инструмент личной власти вождя.
Контролируя Политбюро и его руководящую группу, Сталин периодически вмешивался и в работу правительственного аппарата, перекраивая границы, разделявшие «политические» вопросы, являвшиеся прерогативой Политбюро, и «неполитические», находившиеся в ведении Совета министров. Огромная свобода действий, которой обладал Сталин при определении степени своего участия в партийно-государственном руководстве, называется нами «патримониальной». Сталинское правление рассматривается нами не как единовластие, основанное на возведенных в принцип хаосе и беспорядке, а как патримониальная власть, сосуществующая с достаточно современными, технократическими институтами и процедурами принятия решений на высшем уровне.
Неформальные нормы Сталина: Политбюро как инструмент личной власти
Первое официальное заседание Политбюро после войны, на котором присутствовали восемнадцать человек, состоялось 29 декабря 1945 года[157]. На этом заседании по инициативе Сталина было решено «установить регулярные заседания Политбюро ЦК каждые две недели по вторникам в 8–9 часов вечера»[158]. Эта попытка Сталина реанимировать Политбюро как регулярно действующую формальную структуру заслуживает внимания. Нельзя исключить, что Сталин хотел продемонстрировать верность принципам ленинизма и «внутрипартийной демократии» в связи с переходом к мирной жизни. Однако, несомненно, существовали и другие, более прагматичные причины сталинской инициативы. Создание определенной институциональной ниши для Политбюро знаменовало важный шаг в преодолении той чрезвычайной системы управления военных лет, которая организационно обеспечивала укрепление элементов «коллективного руководства». Характерной чертой этой системы была структурная нерасчлененность высшей власти, когда Политбюро, по сути, слилось с другими инстанциями, такими как ГКО, СНК, Ставка Верховного главнокомандования. Во время войны, как свидетельствовали очевидцы событий, они не всегда могли определить, в работе какого органа принимали участие. В зависимости от характера вопроса решение оформлялось от имени ГКО, Политбюро или Совнаркома[159]. Еще одним отличительным качеством военной системы власти были максимально упрощенные неформальные процедуры согласования решений. «Часто крупные вопросы мы решали телефонным разговором или указанием на совещании или на приеме министров (наркомов. —
В последующие несколько месяцев, хотя и с огромным нарушением установленной периодичности, Политбюро действительно несколько раз собиралось в полном составе[162]. Однако затем оно перестало проводить официальные заседания вообще. После 4 мая 1946 года вплоть до конца 1952 года, когда на XIX съезде партии были образованы новые руководящие органы, в протоколах Политбюро зафиксированы всего четыре формальных заседания в полном составе и с определенной заранее повесткой дня — 2, 6 сентября 1946 года, 13 декабря 1947 года и 17 июня 1949 года[163]. Произошло это потому, что Сталин полностью вернулся к предвоенному алгоритму принятия решений, согласно которому делами Политбюро фактически занималась неформальная руководящая группа Политбюро: с конца 1945 года — «шестерка», а с октября 1946 года «семерка»[164]. Создание «семерки» означало, что от работы Политбюро фактически отсекалась половина (7 из 14) членов и кандидатов в члены Политбюро (А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, Н. С. Хрущев Н. А. Булганин, А. Н. Косыгин, Н. М. Шверник). Причинами такого отсечения могло быть плохое здоровье (как в случае с Андреевым), удаленность от Москвы (Каганович и Хрущев работали на Украине), недостаточно высокий статус (как у Булганина, Косыгина и Шверника) или опала (в случае с Ворошиловым).
О порядке работы руководящей группы нет возможности судить на основании документов. Протоколы ее заседаний не велись. Решения оформлялись от имени формальных структур — Политбюро или Совмина. Руководящая группа, «шестерка», созданная 29 декабря 1945 года, формально была конституирована как комиссия Политбюро по внешним делам[165]. Это отражало приоритетность международных вопросов в работе самого Сталина. Однако очевидно, что замена формального Политбюро руководящей группой означала существенное расширение круга ее компетенции. Формально это положение было зафиксировано в начале октября 1946 года при создании «семерки». Как уже говорилось, одним из аргументов, который выдвинул Сталин в пользу преобразования «шестерки» в «семерку» с включением в нее председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского была необходимость заниматься внутренними вопросами, а именно продовольственными проблемами в условиях нараставшего голода. В телеграмме с юга в Москву о создании «семерки» Сталин упомянул, что «шестерка», являясь формально комиссией по внешней политике, фактически уже «вынуждена в силу вещей заниматься также вопросами внутренней политики»[166]. Полномочия руководящей группы таким образом включали в себя все те вопросы, которые Сталин считал достойными его и ее внимания.
Замена Политбюро неформальной руководящей группой давала Сталину многочисленные преимущества. Он мог созывать группу не регулярно в соответствии с установленным регламентом, а когда и где хотел, без фиксированной повестки дня и заблаговременного распространения материалов по тому или иному вопросу. Такая гибкость была тем более на руку Сталину, что он перешел на ночной график работы и начал собирать соратников заполночь. Введение в руководящую группу полностью зависело от решения Сталина. Оно не требовало соблюдения даже тех минимальных формальностей (утверждения пленумом ЦК), которые были нужны в случае избрания в официальное Политбюро. Более того, членство в руководящей группе не обязательно предполагало наличие статуса полноправного члена Политбюро. Так, например, Маленков и Берия вошли в «пятерку» в годы войны, т. е. задолго до их перевода из кандидатов в члены Политбюро, которое состоялось 18 марта 1946 года. Точно так же было с Вознесенским. Сталин ввел его в руководящую «семерку» 3 октября 1946 года, примерно за пять месяцев до того, как Вознесенский был повышен в статусе с кандидата до полноправного члена Политбюро. В то же время некоторые члены Политбюро (Андреев, Ворошилов, Каганович, Хрущев) в руководящую группу не входили. Таким образом создание руководящей группы позволяло Сталину манипулировать соратниками, избегая огласки даже в сравнительно узком кругу номенклатурных работников, входивших в ЦК. При отсутствии каких-либо официальных решений, мы можем только на основании косвенных данных (записей в журналах посещения кабинета Сталина) предполагать, что Каганович был принят в руководящую группу примерно через год после Вознесенского, по возвращении в Москву с Украины в декабре 1947 года[167], в результате чего «семерка» стала «восьмеркой», а Булганин пополнил ее в феврале 1948 года[168], превратив группу в «девятку». В последовавшие за этим годы, особенно на волне «ленинградского» дела, отсутствие уставных правил формирования руководящей правящей группы позволяло Сталину с неприличной легкостью включать в нее одних и изгонять других соратников.
Правящая группа играла в жизни Сталина и определенную социальную роль. Весной 1944 года дочь Сталина Светлана вышла замуж. К выбору дочери Сталин относился неодобрительно. Светлана переехала из Кремля. Сталин все больше времени проводил на кунцевской даче, куда приглашал членов ближнего круга. В еще большей степени, чем в 1930-е годы, Сталин стал одиноким человеком, жаждавшим общения. Много времени вместе с соратниками он проводил в кинозале или в бесконечных застольях. Все более неформальные обстановка и стиль работы превратили руководящую группу, неофициальное правительство страны, в круг общения Сталина.
Хотя руководящая группа фактически подменяла Политбюро и принимала от его имени решения, определенные формальные признаки деятельности Политбюро как такового также сохранялись. Например, в ряде случаев решения руководящей группы не просто механически оформлялись как постановления Политбюро, но и визировались как членами руководящей группы, так и даже членами официального Политбюро, которые вообще не принимали участия в обсуждении. Голоса фактически не действующих членов Политбюро собирались «опросом». Эта практика вызывает естественный вопрос: зачем Сталину требовалось поддерживать формальные процедуры, если на самом деле процесс принятия решения вполне обходился без них?[169] Одной из возможных причин могло быть стремление Сталина связать коллег коллективной ответственностью. Нарочитая демонстрация «нормальности» деятельности Политбюро, кроме того, была средством поддержания видимости стабильности и порядка в коллективных структурах высшей власти, несмотря на фактическую нестабильность. Коллективный авторитет Политбюро Сталин мог использовать для давления на руководителей среднего уровня при принятии непопулярных решений. Так было, например, на заседании Высшего военного совета 1 июня 1946 года, когда разбиралось «дело Жукова». Члены Политбюро коллективно выступили против Жукова, как бы ломая слабое сопротивление маршалов, защищавших Жукова[170]. На коллективное мнение Политбюро Сталин ссылался, когда нужно было противостоять ведомственным интересам, особенно в периоды утверждения планов и распределения ресурсов. Примером может служить его выступление на заседании Совета министров 31 декабря 1946 года. «Руководящая верхушка — Политбюро, — сказал он министрам, — обсуждала проекты планов на 1947 год и считает, что планы, намеченные министерствами, неприемлемы. […] План должен быть большим. План должен быть организующим»[171].
Поддержание видимости нормальной работы Политбюро как коллективного органа власти было важно еще и потому, что другие высшие руководящие органы партии, предусмотренные уставом — ЦК и съезды работали с огромными перебоями, которые было невозможно скрыть. Маргинализация ЦК при Сталине была длительным процессом, первые признаки которого появились еще в 1920-е годы. Первые заседания пленума ЦК после войны состоялись И, 14 и 18 марта 1946 года. Главной целью пленума было осуществление кадровых перестановок в Политбюро, Оргбюро и Секретариате, а также утверждение нового состава правительства, которое предстояло формально сформировать на предстоящей сессии Верховного Совета СССР[172]. Основной целью второго пленума, проходившего 21,22,24 и 26 февраля 1947 года, являлось также одобрение кадровых перестановок и рассмотрение проблем в сельском хозяйстве[173]. После этого пленумы ЦК не собирались более 5 лет, до августа 1952 года, накануне XIX партсъезда. Тем временем функции ЦК свели к заочному голосованию в основном по процедурным вопросам, решение которых в любом случае было предопределено руководящей группой Политбюро или Сталиным. Такое голосование, проводившееся путем рассылки телеграмм и получения ответов от членов ЦК, рассеянных по всей стране, обычно продолжались два-три дня и не требовали обсуждений или участия, иного, нежели голос «за». Однако даже такие голосования стали редкостью: лишь по два состоялись в 1946 и 1947 годах и четыре в 1948 году, семь в году и одно в 1951 году[174].
В последний день пленума 1947 года Жданов объявил, что «в конце 1947 года или, во всяком случае, в 1948 году наверняка предстоит созыв очередного XIX съезда нашей партии». В связи с тем что «сроки созыва XIX съезда приближаются», Жданов предложил обновить и начать работу созданной еще в 1939 году комиссии по подготовке новой программы ВКП(б)[175]. В соответствии с партийным уставом съезды должны были собираться «не реже одного раза в три года». Однако последний на тот момент XVIII съезд созывался в 1939 году. Несмотря на заявленное в 1947 году намерение созвать очередной съезд не позже 1948 года, на самом деле он состоялся только в октябре 1952 года. Это был вызывающий факт, объяснение которому было трудно найти и который поэтому никогда официально не объяснялся. По каким-то причинам наилучшим для Сталина положением вещей было превращение Политбюро в неформальную руководящую группу, низведение роли ЦК до уровня редких голосований опросом и длительное отсутствие даже такого формального института как съезд. Конечно, такое отношение к уставным органам партии отражало реальное их значение. Однако оно, несомненно, нарушало те принципы внешней демонстрации «законности и порядка», которым во многих других случаях Сталин следовал вполне твердо.
В целом, в качестве дополнения практики личного контроля над соратниками Сталин реорганизовал ключевые партийные органы, прежде всего Политбюро таким образом, чтобы институциональные ограничения связывали его в минимальной степени. Однако насаждая институциональную упрощенность на самом высоком уровне, Сталин не мог игнорировать необходимость эффективного и гибкого оперативного управления, прежде всего в сфере экономики. Наиболее очевидным проявлением этой противоречивой институциональной инженерии Сталина была та граница, которую он провел между нестабильным в процедурном отношении Политбюро и аппаратом Совета министров, действовавшим на основе регулярных процедур и правил.
Без вождя. Совет министров и его решения
19 марта 1946 года при формировании нового состава правительства СССР СНК был переименован в Совет министров. Новое наименование в трактовке Сталина отражало тот факт, что советская власть, пройдя тягчайшее испытание войной, отныне могла считаться полностью и бесповоротно утвердившейся. «Народный комиссар, или вообще комиссар, — заявил Сталин на пленуме ЦК ВКП(б) 14 марта 1946 года, одобрившем это преобразование, — отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит, и нечего выдумывать названия такого, которое соответствует периоду неустоявшемуся, и общественному строю, который еще не устоялся, не вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от названия — народный комиссар к названию — министр»[176].
Переименование правительства вместе с тем было самой простой из задач, стоявших перед ним. В 1930-е годы границы, разделявшие полномочия Совнаркома и Политбюро становились все менее четкими. После изгнания в 1930 году «правого» председателя СНК СССР А. И. Рыкова и назначения на его место В. М. Молотова усилилась тенденция подчинения правительства партийным структурам. Политбюро и СНК стали переплетающимися инстанциями единого партии-государства, на вершине которого находился диктатор. В результате последующих реорганизаций, вызванных практическими потребностями, усилилась тенденция разделения компетенций партийного и правительственного аппарата. Различные сферы деятельности и методы работы порождали организационное своеобразие. Политбюро прекратило функционировать в качестве формального института и собиралось в рамках руководящей группы, членство в которой, повестка дня и рабочий ритм определялись только вождем. Совнарком вышел из войны с двумя формальными и действующими на основании формальных правил руководящими органами — Оперативными бюро, одно из которых возглавлял Молотов, а другое — Берия[177]. Фактически бюро были постоянными руководящими комиссиями СНК, компетенции которых разделялись по отраслевому принципу. Они не просто готовили наиболее важные решения, подлежащие утверждению председателя СНК Сталина, но имели право принимать решения по текущим вопросам. Оперативные бюро регулярно заседали[178].
В связи с утверждением нового состава правительства СССР в марте 1946 года была проведена новая реорганизация. 20 марта вместо двух оперативных бюро было создано Бюро Совета министров под председательством Берии[179]. Однако это решение было промежуточным. Серьезные изменения произошли в результате принятия постановления ЦК и Совета министров от 8 февраля 1947 года «06 организации работы Совета министров СССР»[180]. Новая реорганизация в значительной мере знаменовала восстановление предвоенной ситуации, сложившейся после назначения Сталина 4 мая 1941 года председателем СНК СССР[181]. В феврале 1947 года Сталин организационно закрепил то послевоенное «возращение к порядку» в высшей власти, которого он добивался при помощи описанных выше атак против своих соратников и перестановок в руководящей группе Политбюро.
Фундаментом реформы, проведенной в феврале 1947 года, было разделение полномочий между Политбюро и Советом министров, точнее его руководящей структуры — Бюро Совета министров. Так же, как и накануне войны, эти две руководящих инстанции сблизились по своему статусу. Это произошло благодаря изменению персонального состава Бюро Совета министров, включению в него членов руководящей группы Политбюро во главе со Сталиным. Новое положение о Бюро Совмина предусматривало, что его возглавляет председатель Совета министров (Сталин). Членами Бюро становились заместители председателя Совета министров (Молотов, Маленков, Берия, Вознесенский, Сабуров, Микоян, Каганович, Косыгин, Ворошилов, Андреев). Таким образом в Бюро Совмина вошли все члены руководящей группы Политбюро («семерки»), кроме Жданова. На практике это означало, что решения Бюро Совмина не нужно было дополнительно утверждать на Политбюро. Вопрос состоял лишь в том, как будут разделены сферы компетенции Политбюро и Бюро Совмина, как двух самостоятельно действующих инстанций. Такое разделение и было произведено в постановлении от 8 февраля.
В ведение Политбюро, согласно этому решению, перешли «вопросы Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли, Министерства госбезопасности, денежного обращения, валютные вопросы, а также важнейшие вопросы Министерства Вооруженных сил». За Бюро Совмина, как видно из этого перечня, оставались в основном вопросы экономики и социальной сферы. Очевидно также, что партийный аппарат (в том числе в отношении определенных категорий руководителей, утверждаемых Политбюро) сохранял функции подбора и утверждения кадров. Полномочия Совмина в отданных в его ведение экономических вопросах стали теперь настолько широкими, что обычная для 1930-х годов практика передачи многих правительственных решений на утверждение Политбюро практически прекратилась.
О намерении Сталина придать работе правительства больший динамизм свидетельствовало учреждение постановлением от 8 февраля 1947 года новых структур, служащих передаточными механизмом между министерствами и Бюро Совмина. Прежний порядок работы правительства предусматривал, что каждый заместитель председателя Совмина курирует определенную группу министерств и ведомств. Теперь заместители председателя правительства возглавили восемь отраслевых бюро при Совете министров, ответственных за работу нескольких министерств[182]:
По сути новая система не ломала прежнюю практику кураторства заместителей правительства, но давала в их распоряжение более значительный аппарат и возможность решать вопросы подотчетных отраслей не непосредственно, а при помощи решений отраслевого бюро. Помимо председателя, в отраслевые бюро входили несколько руководителей в ранге министров или замминистров, а также работников аппарата Совмина, в среднем 8-10 человек. Отраслевые бюро собирались регулярно, в среднем каждые 7-10 дней[183]. Работу бюро обеспечивали «секретариат и необходимый аппарат для подготовки и проверки исполнения соответствующих решений», а также государственные советники, персонально назначаемые Советом министров. Полномочия отраслевых бюро были достаточно широкими: проверка исполнения постановлений правительства, решение текущих вопросов работы подведомственных министерств и ведомств, подготовка для рассмотрения на Бюро Совмина более важных вопросов работы соответствующих отраслей[184].
Период, последовавший за февральским постановлением 1946 года, был отмечен упрочением и развитием созданной правительственной системы. Бюро Совета министров продолжало заседать на постоянной, практически еженедельной основе:
* Минимум и максимум для каждого данного года.
** В 1946 году учтены заседания Оперативного бюро CHK под председательством Молотова до замены его 20 марта 1946 года Бюро Совета министров под председательством Берии.
*** В 1949 году учтены заседания преемника Бюро Совета министров — Президиума Совета министров, начавшего действовать 10 августа 1949 года. В отличие от Бюро Президиума Совета министров, созданного в апреле 1950 года, Президиум был идентичен Бюро Совета министров, которое он заменил, за исключением того, что в него входили министр финансов и министр госконтроля.
Количество членов Бюро Совмина, составленного из заместителей председателя правительства, как видно из таблицы, постепенно росло за счет новых выдвиженцев Сталина. В Бюро вошли: Н. А. Булганин — март 1947 года, В. А. Малышев — декабрь 1946 года, А. Д. Крутиков — июль 1948, А. И. Ефремов — март 1949, И. Т. Тевосян — июнь 1949 и М. Г. Первухин — январь 1950 года[186]. К началу 1950 года количество заместителей председателя правительства, каждый из которых регулярно присутствовал на заседаниях Бюро Совмина, выросло до четырнадцати против восьми в марте 1946 года. В результате Бюро Совмина представляло собой сочетание руководящей группы Политбюро (кроме Жданова) и выдвиженцев-технократов.
Заседания Бюро Совмина отличались высокой посещаемостью. Если не считать Молотова, часто отвлекавшегося на решение внешнеполитических вопросов, и Андреева, страдавшего от болезней, заместители предсовмина аккуратно присутствовали на еженедельных собраниях. За исключением чиновников, время от времени вызывавшихся при решении отдельных вопросов, люди со стороны приглашались редко. Бюро стало закрытым руководящим органом правительства, сцементированным общим опытом регулярных собраний. В значительной мере Бюро действовало через отраслевые бюро при Совмине. Члены Бюро, заместители председателя Совмина получали задания, относящиеся к отраслевому бюро, находившемуся в их ведении, или к комиссиям, которые они возглавляли[187]. Для выполнения этих поручений устанавливались сроки, и секретариат Бюро Совмина следил за тем, чтобы сроки не нарушались, рассылая напоминания[188]. В отличие от аморфного органа с размытыми границами, каким стало в то время Политбюро, Бюро Совмина выглядело устойчивым и дисциплинированным коллективом.
Коллективный характер деятельности Бюро Совмина подчеркивало поочередное председательствование на его заседаниях нескольких руководителей. Учитывая, что Сталин, формально возглавлявший Бюро, не принимал участие в его работе, обязанность председательствования первоначально лежала на его первом заме Молотове. Однако нерегулярность работы Молотова в Бюро в связи с загруженностью в МИД заставляла искать другое решение. С 29 марта 1948 года председательство в Бюро официально перешло к тройке: Берия, Вознесенский, Маленков[189]. Эта практика была даже «демократизирована» в дальнейшем после преобразования в конце июля 1949 года Бюро в Президиум Совета Министров СССР[190]. С 1 сентября 1949 года председательствовать на заседаниях Президиума было поручено поочередно Берии, Булганину, Маленкову, Кагановичу и Сабурову[191]. Интересно отметить, что если первые четверо входили в состав руководящей группы Политбюро, то Сабуров занимал куда более скромные позиции во властной иерархии. Отсутствие доминирования постоянного председательствующего предполагало коллективное определение повестки и решений, что повышало значимость заседаний Бюро как реально работающего органа власти.
Очевидно, что принципиальное значение для деятельности Бюро Совмина имело то, что в его работе никогда не принимал участия Сталин, несмотря на то, что формально он возглавлял Бюро. Февральское постановление 1947 года предусматривало, что Сталин (или его первый заместитель по правительству, в то время Молотов) должны были непосредственно заслушивать вопросы работы Специального комитета (атомного комитета), Комитета радиолокации, Комитета реактивной техники, Особого комитета и Валютного комитета. Однако это не предполагало, что Сталин на постоянной основе наблюдал за этими органами, так как это делали заместители председателя Совмина в отношении других министерств и ведомств. Постоянных обязанностей в правительстве у Сталина фактически не было. В феврале 1947 года он избавился от наблюдения за Министерством вооружения, что было поручено ему в марте 1946 года при распределении обязанностей между председателем и заместителями председателя Совмина[192]. Спустя три недели после принятия февральского постановления 1947 года Сталин также отказался и от поста министра Вооруженных сил. Стоявшие за этим доводы он объяснил 26 февраля 1947 года на пленуме ЦК: «У меня небольшое заявление насчет себя. Я очень перегружен работой, особенно после войны особо пришлось войти вглубь работы по гражданской части, и я бы просил, чтобы Пленум не возражал против того, чтобы я был освобожден от обязанностей министра Вооруженных сил. Меня мог бы с успехом заменить товарищ Булганин — мой первый заместитель. Очень перегружен я. Товарищи, я прошу не возражать. К тому же и возраст сказывается»[193]. Ссылки на возраст и перегруженность не были игрой. Н. В. Новиков, посол СССР в США, участвовавший во встрече Сталина с госсекретарем США Дж. Маршаллом 15 апреля 1947 года, вспоминал, каким он увидел Сталина на этот раз:
«Это был не тот собранный, нимало не угнетенный возрастом руководитель партии и страны, которого я видел в апреле 1941 года, накануне нападения Германии на Югославию. И не тот Сталин, с которым я неоднократно встречался в военные 40-е годы. 15 апреля 1947 года я видел перед собой пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности»[194].
Сталин был вынужден сконцентрироваться на тех задачах, которые он считал действительно важными. Февральское постановление о реорганизации Совмина и отставка Сталина с поста министра были приняты в разгар тщательной подготовки мартовской встречи министров иностранных дел и первого суда чести над Клюевой и Роскиным. В подготовку обоих мероприятий Сталин был глубоко вовлечен. Но какими бы не были причины неучастия Сталина в работе Бюро Совета министров, этот факт имел важные последствия. Руководящая группа Политбюро, наследники Сталина, приучались к коллективной работе без вождя. Зафиксировав зарождение этой тенденции во второй половине 1940-х годов, в следующих главах мы вернемся к рассмотрению ее развития в начале 1950-х годов, накануне смерти Сталина.
Сталин как неопатримониальный лидер
По сравнению с четкой, почти как у часового механизма, работой руководящих структур Совета министров, встречи Сталина и его соратников по Политбюро выглядели особенно хаотичными. Они зависели от намерений и обстоятельств жизни Сталина. Официальные заседания часто принимали форму личных встреч. Сталин нередко устраивал ночные застолья членов Политбюро на своей даче.
Наблюдательный М. Джилас, один из руководителей новой коммунистической Югославии, посетивший несколько дачных собраний у Сталина, охарактеризовал их так:
«На этих ужинах в неофициальной обстановке приобретала свой подлинный облик значительная часть советской политики […] На этих ужинах советские руководители были наиболее близки между собой, наиболее интимны. Каждый рассказывал о новостях своего сектора, о сегодняшних встречах, о своих планах на будущее […] Неопытный посетитель не заметил бы почти никакой разницы между Сталиным и остальными. Но она была: к его мнению внимательно прислушивались, никто с ним не спорил слишком упрямо — все несколько походило на патриархальную семью с жестким хозяином, выходок которого челядь всегда побаивалась «[195].
Хотя Сталин превратил Политбюро в существенно персонифицированный инструмент управления, это не означало, что Совет министров примет ту же форму. Конечно, кадровый состав Политбюро и Бюро Совмина в значительной степени совпадал: семь из девяти первоначальных членов Бюро были также членами Политбюро. Однако при этом Совет министров имел дело с решениями, ответственность за значительную часть которых Сталин практически с себя снял. Дистанцирование Сталина от Совмина позволяло тому функционировать более гибко, в соответствии с преимущественно технократическими критериями. Сочетание традиционных персонализированных форм принятия решений с современными технократическими структурами было характерной чертой высших эшелонов партии-государства в послевоенный период. Как мы уже видели, Сталин в значительной мере сам создавал эту систему, продиктовав например, постановление от 8 февраля 1947 года о реорганизации работы Совмина и создании технократической иерархии комитетов, работавших на регулярной основе и способных принимать решения без обращения к вождю. Однако при этом Сталин мог чувствовать себя в относительной безопасности. Сталин знал, что реальное определение границ компетенции различных институтов всегда оставалось его прерогативой. В любой момент вопрос формальной инстанции (например, Бюро Совмина) мог быть рассмотрен на неформальной встрече с вождем.
Как показали последующие события, Сталин старался держать в своих руках ключевые решения экономического характера. На это были нацелены и те положения февральского постановления 1947 года о Совмине, которые предусматривали оставление вопросов денежного обращения и валюты в ведении Политбюро. Вполне воспользовавшись этим правилом (хотя, конечно, он мог сделать это и без всяких правил вообще), Сталин при помощи министра финансов А. Г. Зверева в декабре 1947 года провел денежную реформу, которая начала разрабатываться при внимании со стороны Сталина еще в годы войны[196]. Два месяца спустя, 16 февраля 1948 года наблюдение за работой Министерства финансов, которое февральским постановлением 1947 года возлагалось на Вознесенского, было отдано Сталину[197]. Сходным образом Сталин по-прежнему активно участвовал в реорганизациях правительственных учреждений. Например, в том же декабре 1947 года он предложил разделить Госплан. Наряду с преобразованием Государственной плановой комиссии в Государственный плановый комитет Совета министров СССР, сосредоточенный на планировании, создавались два новых органа: Государственный комитет по снабжению народного хозяйства Совета министров и Государственный комитет по внедрению новой техники в народное хозяйство Совета министров. «[…] У нас Госплан очень перегружен, — объяснял Сталин в телефонном разговоре В. А. Малышеву, назначаемому председателем Комитета по внедрению новой техники. — У нас министерства плохо занимаются новой техникой […] Надо создать государственный центр по руководству и внедрению новой техники»[198].
В ведение руководящей группы Политбюро (Сталина) были переведены некоторые вопросы, первоначально, согласно букве и духу февральского постановления 1947 года, входившие в компетенцию Бюро Совмина. Например, постановлением Политбюро от 25 мая 1947 года устанавливалось, что «всякое разбронирование цветных и редких металлов и стратегического сырья (каучук, шерсть и т. п.) из государственных материальных резервов может производиться каждый раз лишь после специального обсуждения в Политбюро ЦК ВКП(б) и по его решению»[199].
Особенно ревностно Сталин относился к своему праву кот роля над репрессивными и квазисудебными органами. Особый интерес представляло Министерство государственной безопасности, руководство которого (и министр и следственная часть по особо важным делам) было подотчетно Сталину напрямую. Стремление Сталина поддерживать и укреплять такой порядок, в том числе за счет назначения руководителями МГБ лиц, преданных ему лично и мало связанных с другими членами Политбюро, в полной мере проявилось в 1946 году при снятии В. Н. Меркулова и назначении министров госбезопасности В. С. Абакумова[200]. Используя органы госбезопасности против членов Политбюро (например, в «деле авиаторов», направленном против Маленкова), Сталин провоцировал неприязненные, даже враждебные отношения руководства МГБ и членов руководящей группы Политбюро. Февральским постановлением 1947 года Сталин зафиксировал свой приоритет в контроле над МГБ, передав это министерство под юрисдикцию Политбюро. Это было сделано во изменение постановления от 28 марта 1946 года о распределении обязанностей между председателем Совмина и его заместителями, согласно которому наблюдение за работой МГБ поручалось Берии[201]. Отстранив Берию от надзора за МГБ, Сталин, судя по всему, столкнулся с необходимостью назначения нового куратора, решающего мелкие повседневные вопросы работы МГБ. Сам Сталин заниматься такими вопросами не собирался. Выход был найден в том, что 17 сентября 1947 года наблюдение за органами госбезопасности поручили секретарю ЦК, начальнику Управления кадров ЦК А. А. Кузнецову[202]. Этот выбор, несомненно, был обусловлен тем, что Кузнецов входил в группу Жданова, соперничавшую с многолетним руководителем и шефом органов госбезопасности Берией. Несмотря на то, что Абакумов согласовывал все принципиальные вопросы напрямую со Сталиным, в то время как Кузнецов занимался рутинной работой, Сталин крайне ревниво и с подозрением следил за вторжениями в его вотчину.
Показательным в этом отношении был скандал, вспыхнувший в начале 1948 года. Чтобы продемонстрировать свою бдительность, Абакумов в рамках общей кампании, прокатившейся по всем министерствам и ведомствам, решил устроить суд чести над двумя работниками МГБ. Этот вопрос Абакумов согласовал с Кузнецовым. Такое согласование было вполне логичным, так как Кузнецов не только официально курировал МГБ, но и руководил кадровой работой в ЦК. Однако Сталин усмотрел в этом факте (неясно, на самом деле или в воспитательных целях) превышение полномочий со стороны Абакумов и Кузнецова. 15 марта 1948 года Политбюро приняло специальное постановление, осуждающее Абакумова за организацию суда чести «без ведома и согласия Политбюро». Кузнецову было указано, что он поступил неправильно, дав «единоличное согласие на организацию суда чести». Наряду с взысканиями Абакумову и Кузнецову, постановление запрещало «впредь министрам организовывать суды чести над работниками министерств без санкции Политбюро ЦК»[203].
Февральское постановление 1947 года о реорганизации Совмина свидетельствовало о наличии определенного компромисса между стремлением Сталина максимально контролировать партийно-государственный аппарат и необходимостью улучшения управления экономикой при помощи относительно автономных в оперативных вопросах бюрократических структур. Однако даже в тех случаях, когда Сталин не вмешивался напрямую в действия Совмина, он зачастую косвенно влиял на работу правительства, задавая определенные политические рамки дозволенного. Соратники вождя, работавшие в правительстве, отвергали все то, что могло быть воспринято Сталиным как «либеральные» реформы. Опасаясь спровоцировать гнев Сталина, они не выдвигали предложений, которые могли бы противоречить его желаниям[204]. Они научились приспосабливаться к желаниям и предубеждениям Сталина, не беспокоя его теми инициативами, какими бы срочными и насущными они не были, которые могли вызвать непредсказуемую реакцию вождя. Это стремление соответствовать Сталину объективно ограничивало процесс принятия решений, тормозило проведение даже необходимых и очевидных преобразований[205].
Самым очевидным примером отрицательного воздействия политики диктатора на гибкость и эффективность системы было ужесточение политического контроля. И до войны, и в послевоенный период Сталин никогда не умел соблюсти ту меру «закручивания гаек», за пределами которой наступали последствия объективно вредящие самой диктатуре. Очередным таким шагом было, например, принятие закона о гостайне 8 июня 1947 года. Этот закон был результатом втягивания в холодную войну, в которой обе стороны конфликта усиливали меры безопасности и ужесточали доступ к информации. Однако с советской стороны этот курс, как часто бывало, вышел за рамки разумного. В связи с принятием закона началось составление нового перечня информации, считающейся секретной. Составление перечня оказалось нелегкой задачей. Учитывая настоятельность пожеланий Сталина, Совмин был вынужден постановлением от 1 марта 1948 года запретить доступ практически ко всей информации, затрагивавшей государственные интересы. Кампания усиления секретности неизбежно вылилась в административный кошмар. Совмин провел ряд закрытых совещаний по вопросу об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну[206]. Секретный отдел Совмина увеличился с ноября 1948 года до начала 1949 года с 204 до 347 сотрудников. Это было связано с необходимостью обработки резко возросшего количества секретных документов: 188 500 входящих и 173 500 исходящих за первые десять месяцев 1948 года по сравнению с 98 300 и 122 000 за аналогичный период 1947 года[207]. Распространение постановления также было головной болью. Хотя само решение от 8 июня 1947 года не являлось секретным и через день после принятия было опубликовано в прессе, постановление от 1 марта 1948 года о его проведении в жизнь было засекречено[208]. Как вскоре стало ясно из жалоб в правительство, это порождало бюрократическую проблему: постановление требовало от чиновников соблюдения государственной тайны, но в силу секретности не могло быть доведено до их сведения[209]. Совмин также наводнили технические запросы, иногда довольно курьезные, относительно того, какую информацию считать секретной. Министрам приходилось добиваться специального разрешения на публикацию каждой таблицы или приложения, не важно сколь бы невинной ни казалась информация, и бороться за рассекречивание цифр, уже являющихся всеобщим достоянием[210]. Таким образом кампания привела к тому, что решение относительно несложных административных задач требовало длительных и утомительных действий. Хотя Сталин формально делегировал значительную власть Совету министров, он втягивал его в порочную административную практику, сбивавшую с толку министров, беспокоившую чиновников и создававшую все новые излишние бюрократические препоны.
Поделиться книгой: