Помоги проекту - поделись книгой:
Олег Витальевич Хлевнюк, Йорам Горлицкий
Холодный мир. Сталин и завершение сталинской диктатуры
Введение
В 1970-е годы, вспоминая о методах работы Сталина, один из наиболее верных и осведомленных его соратников, В. М. Молотов, рассказывал: «[…] Стоит вспомнить постановления Совета министров и ЦК. В Совете министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Все эти постановления Поскребышев (помощник Сталина. —
Практика была далека от этого идеала. Конверты оставались нераспечатанными, соратникам приходилось верить на слово, внешние обстоятельства оказывались сильнее вождей, даже наделенных самой невероятной властью. Однако диктатор не собирался безропотно сносить эти оскорбительные ограничения. В его распоряжении было не мало мер (прежде всего, репрессивных), которые ослабляли потенциальные угрозы единоличному правлению и удовлетворяли психологическую потребность подозрительного диктатора в ощущении безопасности и всевластия. Применение этих мер, однако, лишь в некоторой степени поддерживало прочность диктатуры. В ее недрах, под слоем внушающего страх и поклонение единовластия неизбежно, под влиянием потребностей поступательного развития, формировались и фиксировались практики и устремления, объективно отрицавшие диктатуру. Смерть диктатора открывала путь для их выхода на поверхность и воплощения в жизнь.
История послевоенного, «позднего» сталинизма и демонтажа наиболее одиозных опор диктатуры сразу же после смерти Сталина дает богатую пищу для изучения перечисленных тенденций в различных областях социально-экономической и политической действительности. Объектом исследования в этой книге являются высшие эшелоны сталинской власти, взаимоотношения Сталина с его окружением, эволюция методов укрепления диктатуры и нарастание разлагающих ее «олигархических» тенденций в Политбюро.
В книге показана история стареющего мнительного тирана, озабоченного преданностью соратников и периодически унижавшего их с целью укрепления этой преданности. Такие действия, казалось бы, подтверждают широко распространенное мнение о Сталине тех лет, как о подозрительном, мстительном и непостоянном человеке, переносящем в окружавший его мир собственное душевное состояние. В противовес такой точке зрения в данной книге выдвигается тезис о том, что поведение Сталина было подчинено определенной политической логике. Это была логика не только страдающего от хронических заболеваний диктатора преклонных лет, пытающегося удержаться у власти, но и логика лидера, полного решимости укрепить свои позиции в мощном социалистическом лагере, сделать более эффективной в меру своего понимания в принципе негибкую, затратную и разрушительную систему диктаторской власти. Одна из целей данной книги — объяснение этой логики.
Отношения Сталина с соратниками и эволюция диктатуры должны рассматриваться в связи с событиями, происходившими в СССР и окружавшем его мире. Первая послевоенная реорганизация в Политбюро произошла в связи с ухудшением отношений с бывшими союзниками и переориентацией Сталина на борьбу с «преклонением перед Западом». Не успевший разгадать новые намерения вождя его первый заместитель Молотов в конце 1945 года подвергся резкой критике за «либерализм» и «заигрывание» с западными партнерами. Вскоре последовала опала Г. М. Маленкова и Л. П. Берии, тех членов руководства, которые вместе с Молотовым укрепили свои позиции в годы войны. В Политбюро за счет возвращения в ближний сталинский круг А. А. Жданова была создана новая руководящая группа — «шестерка».
Проведение сталинской политики создания противовесов и усиления соперничества в высших эшелонах власти в конце 1946 года знаменовалось увеличением «шестерки» до «семерки» за счет еще одного деятеля, выпавшего из ближнего круга Сталина в годы войны, союзника и бывшего подчиненного Жданова, Н. А. Вознесенского. Это реорганизация сопровождалась атакой против А. И. Микояна, члена руководящей группы военного периода. Все это происходило на фоне сложных процессов восстановления от военной разрухи и разразившегося в 1946–1947 годах страшного голода. Микояна, отвечавшего за продовольственное снабжение, Сталин в какой-то мере сделал «козлом отпущения» за нехватку хлеба.
Рост международной напряженности и начало холодной войны в 1946–1947 годах облегчили развязывание кампаний против интеллигенции, вдохновлявшихся Сталиным. Вслед за появлением горячих точек в международных отношениях, прежде всего конфликта вокруг Берлина, Советский Союз ввязался в настоящую войну, обеспечивая советниками, вооружением и летными экипажами северную, коммунистическую, сторону в ходе корейского конфликта. Корейская война наложила существенный отпечаток на внутреннюю политику, усилила гонку вооружений, привела к реорганизации советских правительственных структур под военные нужды.
Несмотря на все это, период, начавшийся с победы в войне и закончившийся смертью Сталина, был отмечен для советского руководства ростом уверенности и чувства безопасности. Разгромив нацизм, Советский Союз предстал перед миром мощной и заставляющей уважать себя державой. «Война показала, — заявил Сталин на пленуме ЦК ВКП(б) 19 марта 1946 года, — что наш общественный строй очень крепко сидит»[2]. Это ощущение прочности должно было только усилиться в 1948 году, когда страна получила дополнительную защиту от Запада, благодаря появлению буферной зоны, состоящей из восьми государств-сателлитов в Восточной Европе. Еще большее значение имело проведение первого успешного испытания атомной бомбы в 1949 году, почти совпавшее с окончательной победой коммунистов в Китае. В результате, хотя Сталин пользовался трениями с Западом, чтобы «завинчивать гайки» внутри страны, масштабы и жестокость репрессий против «врагов народа», отчасти реальной, но в большей мере воображаемой «пятой колонны» по сравнению с 1930-и годами уменьшились. Массовые репрессии допоенного образца применялись преимущественно в странах, присоединенных накануне войны, по-прежнему охваченных масштабной антиправительственной партизанской борьбой. В СССР в целом наблюдалось резкое уменьшение осужденных за так называемые «контрреволюционные преступления». На смену политическим репрессиям пришел огромный рост осуждений по «бытовым» статьям. По этой причине размеры ГУЛАГа не только не сокращались, но росли[3].
Действительный выигрыш от относительной послевоенной политической стабильности получили советские номенклатурные чиновники. Их численность неуклонно росла. Высшая номенклатура, номенклатура ЦК ВКП(б) — КПСС[4], с декабря 1948 года до сентября 1952 года выросла с 40 868 до 52 788 должностей. Это были «сливки» советского общества — партийные и государственные чиновники высшего уровня, генералитет, руководители «творческих союзов» и т. д. Ступенью ниже располагалась категория номенклатурных работников, осуществлявших руководство важнейшими низовыми структурами, — номенклатура должностей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. На 1 июля 1952 года, также постоянно увеличиваясь, она составляла 352 669 должностей[5]. Во время чисток 1930-х годов эта привилегированная группа советского населения была одной из групп риска, подвергалась столь же беспощадному уничтожению, как и другие категории рядовых граждан. Однако в послевоенный период окончательно закрепилась наметившаяся перед самой войной тенденция стабилизации номенклатуры. Периодические чистки и аресты чиновников были ограниченными. Принудительная ротация кадров (чтобы не засиживались на одном месте) осуществлялась преимущественно «мягкими», бюрократическими методами — перестановка с должности на должность, отправка на учебу с последующим предоставлением нового кресла и т. д.[6] Все это способствовало укоренению слоя номенклатурных работников, росту их чувства безопасности и корпоративной сплоченности. В свою очередь, такая сплоченность также стимулировала кадровую стабильность. Даже в случае совершения каких-либо проступков номенклатурный чиновник получал хороший шанс на привилегированное трудоустройство. Средний стаж руководящей работы в одной отрасли функционеров, входивших в номенклатуру ЦК, достиг в 1951 году 10 лет[7]. Соответственно усилился процесс старения кадров. Если на 1 января 1941 года среди секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик 49
Этот процесс нашел свое отражение также на высшем уровне партийно-государственной власти, в том числе в отношениях Сталина с членами Политбюро. Хотя Сталин по-прежнему грубо третировал своих соратников (почти все известные случаи такого рода описаны в этой книге), он редко доходил до крайних мер. За исключением Н. А. Вознесенского, жертвы «ленинградского дела» 1949 года, все члены высшего руководства в целом сохраняли свои позиции. В каком-то смысле Сталин следовал прежней модели поведения. Даже в разгар террора Сталин не трогал костяк Политбюро, тех заслуженных руководителей, которые долгое время ассоциировались с самим Сталиным, и публичное опорочивание которых могло бы повредить его собственной репутации[9]. Кроме того, Сталин менее охотно избавлялся от руководителей высшего ранга, находящихся в расцвете сил. Скорее всего, именно по этой причине молодые и энергичные выдвиженцы Сталина — Г. М. Маленков, Л. П. Берия, Н. С. Хрущев — также сохранили свои позиции.
Относительная кадровая стабильность в высших эшелонах власти была важной предпосылкой подспудной «олигархизации» Политбюро, тренировки навыков «коллективного руководства» у сталинских соратников. Этот процесс имел несколько аспектов. Важно отметить тенденцию усиления относительной сплоченности высших советских лидеров. Хотя Сталин поощрял конкуренцию среди соратников, их действия в отношении друг друга были достаточно осторожными. Соперничая за близость к вождю и его благосклонность, что фактически определяло степень политического влияния, они опасались переходить ту границу во взаимном противостоянии, за которой могли последовать репрессивные действия Сталина. Важным рубежом было «ленинградское дело» 1949 года, в результате которого были физически уничтожены член Политбюро Н. А. Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов и другие функционеры. Оно наглядно показало, как легко соперничество в верхах в результате вмешательства Сталина перерастает в новую волну насилия с непредсказуемыми последствиями. Каждый мог быть следующим. Инстинкт самосохранения, независимо от личных антипатий, заставлял сталинских соратников действовать осторожно, сохраняя равновесие сил в руководящей группе. Общая угроза, исходившая от Сталина, объективно была фактором сплочения советских лидеров на основе сдержанности и компромиссов.
Еще одной важной предпосылкой усиления потенциала «коллективного руководства» была практика делегирования диктатором значительной доли полномочий своим соратникам. Причина этого очевидна: возможности Сталина охватить решение всех задач, в принципе не безграничные, еще больше уменьшались по мере угасания его физического здоровья. С целью рационализации процесса управления был предпринят ряд структурных реорганизаций в высших эшелонах власти — в аппаратах Совета министров СССР и ЦК партии. Новые специализированные подразделения (например, отраслевые бюро Совмина, созданные в феврале 1947 года) возглавлялись соратниками Сталина. Особенно активно заседали руководящие коллективные структуры Совета министров — Бюро, Президиум, Бюро Президиума Совета министров. Причем сам Сталин никогда не принимал участия в деятельности этих органов. Равным образом коллегиально и без Сталина работало Политбюро в периоды длительных сталинских отпусков. В 1950–1951 годах руководящая группа Политбюро «семерка» в отсутствие Сталина прибегала к использованию тех консультативных механизмов, которые напоминали практику 1920-х годов. Все это создавало предпосылки для формирования системы руководства, реализовавшейся после Сталина.
Хотя общая работа высших советских лидеров без Сталина в Совете министров и Политбюро, несомненно, способствовала укоренению принципов «коллективного руководства», этот процесс было бы неправильно абсолютизировать. При жизни Сталина политические тенденции, отрицавшие единоличную диктатуру, так же как и попытки повышения эффективности администрирования могли быть в любой момент подорваны. Консерватизм Сталина, его склонность к силовым методам управления, подозрительность и опасения за свою власть делали компромисс диктатора со своим окружением неустойчивым и непрочным.
Как и в 1930-е года важнейшим рычагом власти Сталина оставались органы госбезопасности, находившиеся под его исключительным контролем. Сталин назначал министрами госбезопасности полностью зависимых от него функционеров, таких, как В. С. Абакумов и С. Д. Игнатьев. Когда какой-нибудь член ближнего круга входил в слишком близкий контакт с органами госбезопасности, Сталин принимал решительные меры. В 1946 году со скандалом был снят с поста министра госбезопасности ставленник Берии В. Н. Меркулов. Соответственно, под ударом оказался и сам Берия. Наиболее важные материалы из МГБ поступали исключительно к Сталину. К ним не имели доступа остальные руководители. Монопольное распоряжение органами госбезопасности обеспечивало контроль Сталину над правящей группой. Соратники Сталина никогда не сомневались в том, что их политическая судьба и физическое существование зависело от воли хозяина. Именно Сталин нажимал на рычаги «ленинградского дела» и «дела Госплана», исход которых стал катастрофическим для двух руководителей высшего ранга. Круглосуточное наблюдение за членами Политбюро охранявшими их чекистами, исключало возможность каких-либо «сепаратных» действий высших руководителей. Несмотря на это, есть свидетельства, что Сталин приказал установить прослушивающую аппаратуру в квартирах Ворошилова, Молотова и Микояна[10].
Проводя в 1945–1951 годах в среднем три месяца в год на различных южных дачах, Сталин старался не выпускать из вида события, происходившие в Москве. Ежедневно он получал доклады и сообщения по всем интересовавшим его вопросам, принимал посетителей. Сталину направлялись проекты постановлений Политбюро и Совмина, требующих его одобрения. Он вел достаточно активную, хотя и не такую активную, как в довоенный период, переписку с соратниками при помощи шифротелеграмм и телефонограмм по линии правительственной связи. Нередко именно в период отпусков Сталин предпочитал принимать наиболее суровые меры по кадровым вопросам и делать выговоры высшим руководителям. Зная это, бывший министр госбезопасности Абакумов, умоляя Берию и Маленкова о помощи, писал им: «Может быть, было бы лучше закончить всю эту историю (расследование дела Абакумова. —
Как и в 1930-е годы, Сталин твердо требовал от своего окружения абсолютной преданности, периодически испытывая ее при помощи репрессий против друзей, сотрудников и даже близких родственников членов Политбюро. Так он поступил, например, с Молотовым, арестовав его жену. Демонстрируя силу, Сталин мог передвигать соратников с должности на должность, отнимать у них определенные полномочия. Приспосабливая работу Политбюро к своим целям и ритму жизни, Сталин определял распорядок и место заседаний, создавал руководящие группы внутри Политбюро, отсекая от его деятельности формальных членов Политбюро, впавших в немилость. Антиподом регламентированной, действенной и предсказуемой системы власти были сталинские политические кампании. Их целью, как правило, было усиление «дисциплины» или «бдительности», выявление «врагов». Конкретные мишени кампаний обычно были произвольными и неопределенными. Большинство таких кампаний, запускавшихся под фанфары пропагандистской машины, наносили значительный урон, в том числе расстраивали работу бюрократических систем.
Позднесталинская система руководства и управления таким образом развивалась под воздействием двух противоречащих друг другу тенденций. Одна из них предполагала создание специализированных и регулярных бюрократических структур, нацеленных на повышение отдачи советской экономики. Другая была связана с развитием диктатуры, исходила из приоритетности личной преданности функционера вождю и имела преимущественно репрессивный неформальный характер. Эта тенденция подрывала систему регламентированной бюрократии. Попытки Сталина совместить эти две тенденции характеризуются в данной книге как «неопатримониальные»[12].
Традиционная концепция патримониального государства основывалась на представлении о том, что патриархальная власть — власть хозяина над своим хозяйством — может быть применена и в сфере управления большой политической общностью. Такого рода системы характеризовались такими формами бюрократического администрирования, которые в основных параметрах отличали их от «рационально-легальных» бюрократий. Вместо четко определенных сфер ответственности в патримониальных административных аппаратах наблюдались постоянная смена задач и властных полномочий, произвольно даруемых правителем. При отсутствии четкого разделения сфер ответственности не существовало бюрократического отделения частного от публичного. Отправление властных полномочий таким образом было дискреционным, рассматривалось как «частное» дело лидера[13]. Как мы увидим, стремление Сталина облекать официальные заседания в форму личных встреч и тасовать подчиненных вполне вписывается в данную концепцию. Методы контроля Сталина над процессом принятия решений можно охарактеризовать как интервенции без правил. Подчиненные диктатора никогда не знали, какой вопрос и в какой момент может вызвать его интерес и непредсказуемую реакцию. Это позволяло Сталину держать аппарат и свое окружение в напряжении, заменять отсутствие детального реального контроля (невозможного в принципе) перманентной угрозой такого контроля. Хотя не ограниченная правилами патримониальная власть Сталина совмещалась с достаточно рациональными и предсказуемыми формами принятия решений на других уровнях управленческой иерархии, патримониальная и более современная бюрократическая составляющие системы постоянно входили в противоречие друг с другом.
Огромная власть диктатора, его преклонный возраст и пошатнувшееся здоровье были потенциально смертельно опасным сочетанием. Ряд действий Сталина к концу жизни заставил строить предположения, что у него, возможно, появились проблемы с психикой. Широко известны, например, публичные и маловразумительные нападки Сталина на своих самых старых товарищей, Молотова и Микояна, в октябре 1952 года. Впрочем, несмотря на значительную долю иррациональности, у этих поступков была определенная логика. На закате дней Сталин явно опасался своих старших соратников, особенно Молотова, в качестве естественных преемников, способных при определенных условиях перехватить реальную власть у стареющего вождя. Их открытая дискредитация на пленуме ЦК и разбавление высшего руководства более молодыми функционерами были способом решения этой проблемы.
Избавившись от угроз более ранних периодов, Советский Союз после войны приобрел статус сверхдержавы. Впрочем, мир, который страна и ее руководство так отчаянно пытались обрести во время Великой Отечественной войны, оказался холодным и пугающим. Это был мир, постоянно балансировавший на грани острых международных конфликтов и массового государственного насилия внутри страны. Постоянные политические кампании, призванные укреплять бдительность, единомыслие и лояльность, в конечном счете преследовали цель укрепления страны в качестве сверхдержавы и сохранения во главе этой сверхдержавы диктатора, несмотря на его физическое дряхление. Для Сталина приверженность этим двум принципам была краеугольным камнем его политики.
Эта книга — отнюдь не первая работа о сталинской диктатуре послевоенного периода. Уже несколько десятилетий назад появились ценные и информативные исследования, вынужденно основанные преимущественно на материалах советской прессы. По ряду вопросов в этих работах были сделаны важные и удивительно правильные наблюдения, подтверждаемые сегодня архивными источниками[14]. По мере открытия архивов советского периода начали выходить работы о высших эшелонах власти и сталинской внутренней политике, основанные на документах, а также публикации документов[15]. Значительно углубились наши представления о послевоенной международной ситуации, «холодной войне» и сталинской внешней политике[16].
Продолжая эти исследования, наша книга вместе с тем оспаривает ряд положений, распространенных в литературе. Прежде всего, мы не обнаружили свидетельств в пользу разного рода версий о заговорах соратников против Сталина, о фактическом устранении его от власти в последний период жизни[17]. Нам не удалось обнаружить также следы деятельности устойчивых «фракций» соратников Сталина, связанных «умеренными», «либеральными» программами или признаки самостоятельных действий членов Политбюро по принципиальным вопросам[18]. Там, где они не были обусловлены текущими «вермишельными» служебными делами, политические «позиции» членов высшего советского руководства неизменно формировались как реакция на указания или намеки вождя.
Это, конечно, не означает, что Сталин решал все, а его соратники не имели собственных (иногда даже отличавшихся от сталинских) представлений о неотложных решениях в отдельных сферах. Заметная технократическая тенденция, коренившаяся в желании повысить экономическую и военную мощь страны, нашла отражение в попытках рационализации управления и делегировании полномочий, прежде всего правительственному аппарату. Именно в таком контексте постепенно восстанавливалась практика «коллективного руководства», полностью реализованная только после смерти Сталина. К концу жизни Сталина, как показано в 5-й главе, члены высшего руководства под давлением объективных потребностей социально-экономического развития все больше осознавали необходимость реформ в отдельных сферах и порочность консервативной политики Сталина, направленной на предотвращение любых перемен. Однако пока Сталин был у власти, они избегали проявлять инициативу.
В общем хотя некоторые исследователи, такие, например, как Т. Ригби, предполагали, что после войны «все институты постепенно растворились в кислоте деспотизма» и что «были предприняты лишь минимальные усилия для того, чтобы обратить вспять атрофию официальных органов власти и на партийном и на государственном уровне»[19], это было далеко не так. Рутинные и официальные заседания различных структур во многом характеризовали этот период даже в высших эшелонах политической системы. В противоположность исследованиям, в которых излагается тезис об общей радикализации политики в послевоенный период, в нашей книге предполагается, что в отношении управленческой практики и даже обсуждения ряда важных политических проблем это было время относительного равновесия и институциональной консолидации[20].
Наша книга основана на изучении архивных документов. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) наши основные усилия были сосредоточены на исследовании материалов Политбюро, прежде всего протоколов его заседаний. В отличие распространенной до сих пор практики использования подписных протоколов — машинописных текстов, являвшихся конечным результатом подготовки и принятия решений (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3), мы опирались в основном на подлинные протоколы (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163). Они гораздо лучше отражают динамику принятия решений, так как во многих случаях содержат проекты постановлений, отметки о голосовании, поправки вносимые Сталиным или другими членами Политбюро. В РГАСПИ мы также изучали различные материалы и переписку в личных фондах Сталина и его соратников — Молотова, Микояна, Жданова, Маленкова, Кагановича. В Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) мы широко пользовались фондами Совета министров — постановлениями и материалами к ним (ГА РФ. Ф. Р-5446). В Российском государственном архиве экономики (РГАЭ) мы получили информацию об экономическом развитии СССР в послевоенные годы и о работе ключевых экономических ведомств страны. Протоколы заседаний Президиума ЦК КПСС, созданного в октябре 1952 года, изучались в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ). Ценным источником для исследования деятельности руководящих структур правительства были протоколы заседаний Бюро, Президиума, Бюро Президиума Совета министров СССР, хранившиеся в Архиве Правительства Российской Федерации. Некоторые материалы о структуре высших органов власти и организации делопроизводства были изучены в Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ).
Мемуары и дневниковые записи, опубликованные в последние годы, позволяют исследовать некоторые неформальные взаимоотношения в высшем советском руководстве, а также события, не получившие отражение в архивных документах, дополняя известные воспоминания Н. С. Хрущева[21]. Дополнением к мемуарным источникам стали интервью с сыном А. А. Жданова и одним из руководителей аппарата ЦК ВКП(б) при Сталине Ю. А. Ждановым, помощником Г. М. Маленкова Д. Н. Сухановым, заведующим секретариатом Министерства юстиции СССР Н. Ф. Чистяковым.
Эта книга, выходящая теперь в серии «История сталинизма», подготовлена в результате переработки более раннего издания, вышедшего семь лет назад[22]. Как и любое исследование, построенное на документах, данное потребовало многолетней работы в архивах по выявлению и изучению источников. Значительная часть таких архивных изысканий была проделана в рамках проекта «Документы советской истории», созданного благодаря усилиям А. Грациози еще в начале 1990-х годов. Вместе с коллегами-архивистами Л. П. Кошелевой, Л. А. Роговой, С. В. Сомоновой, М. Ю. Прозуменщиковым, М. И. Минюком был подготовлен сборник документов «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР. 1945–1953» (М., РОССПЭН, 2002). Большую помощь нам оказали Г. В. Горская и Г. А. Юдинкова.
Работа над книгой была бы невозможна без щедрой поддержки наших семей, друзей и коллег. Мы хотели бы сердечно поблагодарить Джона Барбера, Дитриха Байрау, Алена Блюма, Дерека Ватсона, Клауса Геству, Александра Горлицкого, Пола Грегори, Александра Данилова, Елену Зубкову, Мелани Илич, Владимира Козлова, Эвана Модели, Александра и Дмитрия Мысливченко, Никиту Петрова, Арфона Риза, Якова Рой, Джереми Смита, Рона Суни, Роберта Такера, Стивена Уайта, Дональда Фильтцера, Марка Харрисона, Южина Хаски, Владимира Хаустова, Джулию Хесслер.
Питер Соломон сделал блестящие комментарии к ранней версии 2-й главы. Мы также чрезвычайно признательны Шейле Фитцпатрик за поддержку на различных этапах нашей работы. В издательстве Оксфордского университета мы с удовольствием работали с Сюзан Фербер, чей энтузиазм и редакторский опыт немало способствовали подготовке первой версии этой книги. Мы благодарны А. А. Пешкову, который перевел на русский язык разделы книги, первоначально написанные на английском языке. Г. Л. Бондарева, наш постоянный и доброжелательный редактор, провела нас по непростому пути превращения рукописи в книгу.
Мы рады, что русская версия книги выходит в издательстве «РОССПЭН», с которым нас связывает многолетнее сотрудничество. Особую благодарность мы хотели бы выразить генеральному директору издательства А. К. Сорокину.
Всегда и во всем мы ощущали тепло и надежность наших семейных очагов, неоценимую поддержку Веры и Ханны, Кати и Даши.
Мы посвятили книгу Виктору Петровичу Данилову, Михаилу Львовичу Левину и Роберту Уильямовичу Дэвису, патриархам нашего ремесла, которых связывала многолетняя дружба и сотрудничество. Они были и будут для нас образцом профессионализма и преданности науке.
Глава 1
ВОССТАНОВЛЕНИЕ «ПОРЯДКА»
Ежедневная нагрузка на Сталина во время Отечественной войны превосходила даже самые тяжелые испытания 1930-х годов. У находившегося на пяти высших должностях Сталина[23] не было иного выбора, кроме как делегировать ответственность за отдельные сферы управления своим коллегам по Политбюро. Эти лидеры, в особенности те, кто входили в Политбюро и созданный во время войны Государственный комитет обороны (ГКО)[24], получили достаточно широкие полномочия и могли решать многие оперативные военно-экономические вопросы по своему усмотрению. В результате соратники Сталина во время войны напоминали скорее полусамостоятельных лидеров начала 1930-х годов, чем запуганных и задавленных членов Политбюро периода террора конца 1930-х. Возросло также влияние советских военачальников, символом чего было особое положение маршала Г. К. Жукова, заместителя Сталина как Верховного главнокомандующего и наркома обороны СССР.
Даже незначительное усиление позиций высших советских руководителей, своеобразная тенденция «олигархизации» власти, противоречили принципам единоличной диктатуры. Подозрительное отношение Сталина к соратникам усиливали его субъективные ощущения усталости и старости, а также многочисленные слухи о его болезни и предстоящем отходе от дел. В течение первого послевоенного года Сталин провел ряд жестких атак против всех членов советской руководящей группы. Эти атаки, целью которых было восстановление суровых патриархальных отношений конца 1930-х, еще раз заставили соратников присягнуть на верность Сталину. Оптимизируя практику своего участия в управлении страной, Сталин осуществил административные реорганизации. Многие вопросы оперативного руководства передавались различным инстанциям, в работе которых сам Сталин не принимал участия. Это позволяло ему сконцентрироваться на более узком круге политических вопросов — государственной безопасности, идеологии, внешней политике.
Последняя, как обычно, оказывала заметное воздействие на внутриполитический курс. Сравнительно узкие дискуссии, посвященные проблемам отдельных стран, преобладавшие на Потсдамской конференции и последовавшей за ней встрече министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 года, к весне 1947 года переросли в полномасштабный идеологический конфликт между двумя противоборствующими лагерями. Развязывание холодной войны оказало огромное влияние на характер принятия решений на высшем уровне, породило одержимость секретностью и антизападную истерию.
Международные конфликты и прекращение помощи от союзников, более того, необходимость материально поддерживать новых восточно-европейских сателлитов, ухудшали положение разрушенной войной страны. Наиболее трагическим проявлением страшной разрухи и страданий был голод 1946–1947 годов. От голода умерли более миллиона человек. Еще около 4 млн человек перенесли различные эпидемические заболевания, вызванные голодом. Из них еще около полумиллиона умерли[25]. Война и голод вызвали увеличение детской беспризорности, уголовной преступности и других отрицательных социальных явлений. В странах, вошедших в состав СССР накануне войны (Латвия, Литва, Эстония, Западная Украина и Белоруссия, Молдова), продолжались антиправительственные партизанские действия.
Это сохранявшееся напряжение в стране не привело, впрочем, к кардинальным изменениям в высших эшелонах власти. Напротив, когда давление, вызванное войной, ослабло, Сталин выбрал бескровное возвращение к тому балансу сил в руководящей группе, которое сложилось накануне войны. Эта политическая тенденция преобладала во время первого этапа послевоенного восстановления, продолжавшегося до середины 1948 года.
Сначала старые товарищи
Вскоре после завершения Второй мировой войны, 4 сентября 1945 года, советское руководство вернулось к довоенным структурам власти, упразднив ГКО и официально передав все его дела Совету народных комиссаров[26]. На самом деле, верховная власть в этот момент находилась у неофициальной руководящей «пятерки», сформировавшейся в военные годы и уже принимавшей самые серьезные государственные решения, включая само постановление об упразднении ГКО. Образование «пятерки» являлось продолжением обычной практики подмены формального Политбюро неформальными руководящими группами[27]. Помимо самого Сталина, «пятерка» состояла из двух более молодых деятелей, Г. М. Маленкова и Л. П. Берии, которые попали в Политбюро перед самой войной, и двух старших соратников вождя, преданных и усердных В. М. Молотова и А. И. Микояна, входивших в сталинское ядро Политбюро на протяжении 1930-х годов. Такой состав руководящей группы означал некоторое изменение расклада сил в окружении Сталина по сравнению с довоенным периодом. Накануне войны Сталин активно выдвигал в противовес старым соратникам «ленинградцев» — секретаря Ленинградского обкома и ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, фактически руководившего аппаратом ЦК, а также выходца из Ленинграда, председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского, назначенного накануне войны первым заместителем Сталина как председателя СНК. В годы войны по разным причинам эти деятели оказались на обочине высшего руководства страны.
Наиболее заметным в военный период было упрочение позиций Молотова. Вслед за назначением заместителем председателя ГКО 16 августа 1942 года ему вернули отобранный накануне войны пост первого заместителя председателя СНК[28]. В соответствии с новой должностью Молотов до конца войны руководил деятельностью правительства, возглавляя Комиссию Бюро СНК по текущим делам, а затем Бюро СНК[29]. Одновременно Молотов сохранял важные позиции в ГКО и вошел в состав Оперативного бюро ГКО, созданного в декабре 1942 года для руководства текущей работой основных промышленных наркоматов, работавших на нужды фронта[30]. На завершающем этапе войны в ГКО Молотова несколько потеснил Берия. 15 мая 1944 года он возглавил Оперативное бюро ГКО, а Молотов был вообще выведен из этого органа, сосредоточившись на работе в СНК[31]. Большое количество функций как в аппарате ЦК ВКП(б), так и в СНК и ГКО выполнял Маленков. Микоян в качестве члена руководящих групп Политбюро, СНК (Бюро СНК) и ГКО (Оперативного бюро ГКО) курировал развитие ряда отраслей экономики.
Выполняя важнейшие функции в экстремальных условиях, высшие советские лидеры объективно получали значительную административную самостоятельность. Обобщенную характеристику этой новой ситуации дал Микоян: «Во время войны у нас была определенная сплоченность руководства […] Сталин, поняв, что в тяжелое время нужна была полнокровная работа, создал обстановку доверия, и каждый из нас, членов Политбюро, нес огромную нагрузку»[32]. Это, конечно, не означало, что во время войны произошло полное возвращение к системе «коллективного руководства», которое существовало в Политбюро в начале 1930-х годов. Однако определенные шаги в этом направлении были сделаны.
По мере стабилизации ситуации на фронтах и приближения к победе над врагом появлялись признаки того, что Сталин намерен отказаться от вынужденных послаблений военного периода. Для Микояна первым сигналом о перемене ветров был выговор Сталина в сентябре 1944 года. 17 сентября Микоян направил Сталину проект решения о выделении ряду областей зерновых ссуд[33]. Хотя проект был достаточно умеренным и удовлетворял лишь часть запросов, поступавших с мест, Сталин устроил демонстративный скандал. На записке Микояна он поставил резолюцию: «Молотову и Микояну. Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева[34]. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркомзагом и передать его, например, Маленкову»[35]. На следующий день, 18 сентября, было принято соответствующее постановление Политбюро[36].
В конце 1944 года Сталин предпринял реорганизацию системы военного руководства. 20 ноября Политбюро назначило Н. А. Булганина заместителем Сталина в Наркомате обороны СССР[37]. На следующий день Булганин был назначен вместо Ворошилова членом ГКО и Оперативного бюро ГКО[38]. 23 ноября Сталин подписал приказ Наркома обороны СССР, устанавливающий корректировку системы руководства армией. Вопросы, представляемые в Ставку Верховного главнокомандования или наркому обороны, начальники управлений НКО и командующие родами войск были обязаны предварительно докладывать Булганину. Доклады начальников Генерального штаба, Главного политического управления, Главного управления контрразведки «Смерш» представлялись непосредственно Сталину[39].
Важно отметить, что Булганин был сугубо гражданским руководителем. С начала 1930-х годов он работал председателем исполкома Моссовета, председателем СНК РСФСР, председателем правления Госбанка СССР. Во время войны Булганин служил членом военного совета ряда фронтов и благодаря этому получил некоторый военный опыт и генеральское звание. Выдвижение Булганина в Наркомат обороны и предоставление ему широких полномочий могло означать только то, что Сталин создавал новые противовесы военным, в частности, заместителю наркома обороны и Верховного главнокомандующего маршалу Жукову.
Очевидным подтверждением именно таких намерений Сталина служила демонстративная головомойка, которую он устроил Жукову буквально через две недели после назначения Булганина. В начале декабря 1944 года Сталин инициировал расследование обстоятельств принятия в мае и октябре 1944 года боевых уставов зенитной артиллерии и артиллерии Красной армии. Эти уставы были утверждены заместителем наркома обороны маршалом Г. К. Жуковым по представлению Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова без предварительного обсуждения в Ставке Верховного главнокомандования. Именно это и было поставлено им в вину. Сталин вынес вопрос на обсуждение с участием военных[40]. На этом заседании (пиши продиктовал приказ наркома обороны СССР, официально оформленный 8 декабря. Приказ отменял утверждение уставов. Воронину был поставлено на вид «несерьезное отношение к вопросу об уставах артиллерии», а от Жукова требовалось «впредь не допускать торопливости при решении серьезных вопросов». Для просмотра и проверки артиллерийских уставов образовывалась комиссия, состав которой должен был определить Булганин. Принципиальное значение имело то, что этот приказ с критикой Жукова рассылался «всем командующим фронтов (округов), армий, начальникам главных и центральных управлений и командующим родов войск Наркомата обороны СССР»[41]. Выговор Жукову был таким образом широко обнародован.
Намерения Сталина «дисциплинировать» соратников стали еще более очевидными после завершения войны. Вполне естественно выглядела и приоритетная цель этих атак — первый заместитель председателя СНК, нарком иностранных дел В. М. Молотов. Соратник Ленина, старейший и вернейший из сталинских коллег, Молотов находился в незавидном положении, поскольку всеми воспринимался как естественный преемник Сталина. Подозрения Сталина относительно Молотова подпитывались неудачным совпадением слухов по поводу сталинского состояния здоровья и озабоченности тем, что его заместитель стал слишком независим.
3 октября 1945 года Политбюро официально отправило Сталина в первый за девять лет длительный отпуск, который он предпочел провести на Черном море. Находясь там, вождь регулярно получал переводы статей из иностранной прессы, включая те, что приписывали отъезд Сталина из Москвы его пошатнувшемуся здоровью в результате сердечного приступа, якобы случившегося летом. Западные газеты, доходившие до Сталина в пересказах ТАСС, высказывали предположения, что, пробыв почти двадцать лет у власти, он добровольно решил снять с себя груз правления державой, ставшей одной из самых мощных в мире. 10 октября 1945 года лондонский корреспондент газеты «Пари пресс» сообщал в связи с отъездом Сталина в отпуск о слухах, курсирующих во время Потсдамской конференции, о болезни Сталина. На следующий день лондонский корреспондент газеты «Чикаго трибюн» также сообщал о болезни Сталина и о борьбе за власть между маршалом Жуковым и Молотовым, которые «пытаются занять диктаторское место». 17 ноября в одном из французских журналов была напечатана большая статья о серьезной болезни Сталина. Сталин отправился на Черное море писать свое политическое завещание, утверждал автор статьи. Все эти материалы переводились для Сталина и отложились в его личном архиве[42].
Все эти утверждения способствовали напряженному обсуждению на Западе вопроса о том, кто мог бы стать преемником Сталина. Наиболее вероятным кандидатом казался Молотов. Тем более что именно Молотову поручили произнести традиционную речь по поводу годовщины Октябрьской революции, и именно он чаще всего имел дело с иностранными корреспондентами. 19 октября года норвежская газета «Арбейдербладет» поместила большую статью под названием «Молотов». Ее автор, директор норвежского департамента медицины К. Эванг, посещал СССР в 1944 году и встречался с Молотовым. Эванг сообщал читателям об огромном влиянии Молотова и о том, что он является «как бы вторым после Сталина гражданином Советского Союза». 24 октября британская газета «Дейли экспресс» поведала сенсационную историю о том, что Сталин планирует уступить власть Молотову и принять на себя роль «старейшины»[43]. Сталин читал все эти сообщения в тассовских переводах.
Хотя такие сенсационные публикации не соответствовали действительности[44], они вряд ли оставляли Сталина безучастным. С возрастающим подозрением Сталин следил за Молотовым, отмечая с раздражением все неудачные или излишне «независимые» действия своего первого соратника. Это была проблема, масштабы которой постепенно нарастали на протяжении осени 1945 года. Она появилась еще до того, как вождь отбыл в Сочи, в сентябре, когда Молотов в качестве наркома иностранных дел был направлен на первую сессию Совета министров иностранных дел в Лондоне. Хотя Молотову поручили представлять советскую сторону, каждый его шаг контролировался Сталиным в Москве. Сталин и Молотов ежедневно переписывались. Вскоре вождь обнаружил серьезный просчет своего заместителя. Вопрос, возникший в первый день конференции, внешне был тривиальной процедурной деталью: можно ли допустить представителей Франции и Китая, не имевших полноценных прав стран-победительниц, к обсуждению всех вопросов сессии, включая мирные договоры с сателлитами Германии. Формально такое разрешение было бы нарушением договоренностей, достигнутых на Потсдамской конференции[45]. Но, поскольку речь шла только об обсуждении договоров, Молотов пошел навстречу союзникам, выражавшим желание привлечь французов и китайцев. Нараставшие трудности в переговорах и попытки союзников апеллировать к мнению «большинства» (США, Великобритания, Франция и Китай) против СССР выявили недальновидность первоначальной уступки Молотова и обозлили Сталина, когда он узнал об этой уступке. 21 сентября он сделал Молотову резкий выговор: «Пока против Советского Союза стояли англосаксонские государства — США и Англия — никто из них не ставил вопроса о большинстве и меньшинстве. Теперь же, когда в нарушение решений Берлинской конференции и при Вашем попустительстве англосаксам удалось привлечь еще китайцев и французов, Бирнс (государственный секретарь США. —
Отъезжая в октябре в Сочи, Сталин формально передавал государственные дела в руки «четверки» («пятерки» минус Сталин), неофициально возглавляемой Молотовым. Тем не менее вождь внимательно следил за событиями, получая несколько десятков документов в день, включая проекты постановлений Политбюро, требующих его одобрения, и сводки органов госбезопасности[49]. То, что читал Сталин, предоставляло новые поводы для атак против Молотова. Сначала Сталина возмутила запись беседы Молотова с американским послом А. Гарриманом в начале ноября, в которой Молотов соглашался с выгодными предложениями для США о порядке голосования в Дальневосточной консультативной комиссии для Японии. Хотя на самом деле позиции СССР в Японии были слабыми в любом случае, а сам Сталин в беседе с Гарриманом на юге также пошел на определенные уступки американцам, он предпочел возложить ответственность за проигрыш в Японии на Молотова[50]. В шифровке, отправленной в Москву 4 ноября Сталин обвинил «четверку» в уступчивости, а Молотова в том, что он ведет себя так же, как недавно в Лондоне. «Манера Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство, никуда не годится», — писал Сталин «четверке». «Постараюсь впредь не допускать таких ошибок», — смиренно ответил Молотов[51].
Буквально через несколько дней, 10 ноября, Сталин сделал соратникам еще менее мотивированный выговор. Речь шла о публикации в «Правде» сообщения ТАСС из Лондона о речи Черчилля, рисующей в выгодном свете роль СССР и лично Сталина в войне. Формулируя лозунги последовавших вскоре антизападных кампаний, Сталин писал «четверке»:
«Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР […] У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны черчиллей, Трумэнов, бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу […] Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать
Реакция Сталина была тем более неожиданной, что публикация таких речей была обычной практикой во время войны. В своем ответе, отправленном 11 ноября, Молотов дал понять, что осознает основную причину, стоявшую за сталинской отповедью: «Опубликование сокращенной речи Черчилля было разрешено мною. Считаю это ошибкой, потому что даже в напечатанном у нас виде получилось, что восхваление России и Сталина Черчиллем служит для него маскировкой враждебных Советскому Союзу целей.
Постепенно разогревая конфликт с руководящей группой, Сталин довел его до высшей точки в начале декабря. Информация, поступавшая на черноморскую дачу, давала для этого новые поводы. 1 декабря дочь Сталина Светлана писала отцу: «Я очень, очень рада, что ты здоров и хорошо отдыхаешь. А то москвичи, непривычные к твоему отсутствию, начали пускать слухи, что ты очень серьезно заболел, что к тебе такой-то и такой-то врачи поехали…»[54] В тот же день в английской газете «Дэйли Геральд» появилась статья, в которой утверждалось, что «на сегодняшний день политическое руководство в Советском Союзе находится в руках Молотова», и что вскоре Молотов будет восстановлен на посту главы правительства (который он уступил Сталину в 1941-м). Сталин, как обычно, узнал о статье из секретной сводки ТАСС[55]. Он позвонил в Москву Молотову, который в качестве наркома иностранных дел нес ответственность за наблюдением за сообщениями иностранных корреспондентов из Москвы, и выразил ему свое недовольство. Испытывавший давление журналистов и иностранных посольств, Молотов попытался склонить Сталина к некоторому ослаблению цензуры. Однако безуспешно. Получи и от Сталина строгие указания, Молотов быстро дал задний ход и пообещал ужесточить цензурный контроль[56].
Однако пока соответствующие меры не были приняты, иностранные корреспонденты успели передать еще несколько «сенсационных» сообщений. В сводку ТАСС от 3 декабря попала статья из «Нью-Йорк Таймс», в которой говорилось о недовольстве Сталина итогами Лондонской конференции министров иностранных дел и проводилась связь между возвращением Молотова из Лондона и последовавшим затем отъездом Сталина в отпуск[57]. Сталин прочитал это сообщение 4 декабря. Вскоре он ознакомился также с информацией английского агентства «Рейтер» от 3 декабря, которое объявило о том, что в Советском Союзе происходит ослабление цензуры в отношении иностранных корреспондентов. Агентство приписывало новый поворот в политике Молотову, ссылаясь на заявление Молотова по этому поводу на приеме в честь представителей иностранной прессы, устроенном 7 ноября[58]. Реакция Сталина была жесткой. Ночью 5 декабря он направил «четверке» требование навести порядок и найти виновного: «Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру (Сталин имел в виду разговор с Молотовым по телефону по поводу корреспонденции в «Дейли Геральд». —
В ответной шифровке 6 декабря «четверка» признала, что Молотов разрешил в ноябре слегка ослабить давление на прессу, но отрицала заявления, приписываемые ему агентством «Рейтер». Встав на защиту Молотова, «четверка» попыталась свалить вину за «упущения» на отдел печати НКИД[60]. В очень резкой шифрограмме, отправленной во второй половине того же дня Маленкову, Берии и Микояну (Молотов демонстративно не был назван среди адресатов), Сталин назвал телеграмму «четверки» «совершенно неудовлетворительной», оценил ее как попытку «замазать вопрос». Молотова Сталин подверг предельно жесткой критике:
«Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили (иностранных корреспондентов. —
И сами формулировки телеграммы, а тем более способ ознакомления с нею Молотова, предписанный Сталиным, были чрезвычайно унизительными и пугающими. Фактически Сталин заявлял о том, что выводит Молотова из руководящей группы, сокращает «четверку», оставшуюся на хозяйстве в Москве, до «тройки». Встревоженная «тройка» 7 декабря сообщила о выполнении указаний Сталина:
«Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился […] Мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам и, что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, с Молотовым, можно сработаться»[62].
В тот же день Молотов послал собственный ответ Сталину. Признавая, что допустил «фальшивое либеральничанье в отношении московских инкоров», совершил «грубую, оппортунистическую ошибку, нанесшую вред государству», он горячо покаялся:
«Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю, как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни»[63].
Судя по всему, Сталин решил, что на этом рубеже конфликт следует заморозить. Через день, 9 декабря, он направил «четверке» (на этот раз включая Молотова) сравнительно мирную шифровку. Выговорив соратникам за то, что они «поддались нажиму и запугиванию со стороны США, стали колебаться, приняли либеральный курс», Сталин заключил: «но случай помог Вам, и Вы вовремя повернули к политике стойкости»[64]. Хотя Сталин не отказался от того, чтобы периодически атаковать соратников, дело о цензуре он положил под сукно до лучших времен[65].
Унижение Молотова в конце 1945 года было далеко не первым случаем, когда Сталин подавлял своего старейшего соратника[66]. Несомненно, в значительной мере причиной жесткости Сталина на этот раз было его убеждение в том, что за годы войны члены высшего руководства приобрели слишком большое влияние. Активная внешнеполитическая деятельность Молотова (пусть и по прямым поручениям Сталина), его попытки в ряде случаев проявить самостоятельность, попытки «четверки» замять требования Сталина и защитить Молотова — все это могло только укрепить Сталина в его подозрительности. Слабые признаки «бунта» были подавлены. Без колебаний и с примерной жесткостью Сталин проводил своеобразную конверсию высшей власти, восстанавливал тот баланс сил в верхах, который сложился накануне войны и был ею несколько поколеблен. Как стало ясно уже в последующие недели, атаки против «четверки» и Молотова были предвестником существенных организационных перестроек и ослабления позиций «четверки».
Опала Берии, Маленкова и Жукова и создание «шестерки»
Вернувшись в Москву из отпуска, Сталин 29 декабря 1945 года провел официальное заседание Политбюро, которое положило начало существенной реконструкции высших эшелонов власти. Среди вопросов, вынесенных на рассмотрение этого заседания, ключевое значение имели три, стоявших в повестке один за другим под номерами от третьего до пятого. Сначала Политбюро приняло решение «удовлетворить просьбу т. Берия об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР». Внешне эта кадровая перестановка не была дискриминационной в отношении Берии. Чтобы подчеркнуть это, Сталин даже собственноручно вписал в проект постановления «почетное» мотивировочное обоснование: освободить Берию «ввиду перегруженности его другой центральной работой»[67]. И в целом, это соответствовало действительности. Берии был поручен важнейший участок работы — руководство советским атомным проектом. Кроме того, как заместитель председателя СНК он курировал ряд важнейших отраслей экономики. Наконец, покинув пост наркома внутренних дел, Берия курировал деятельность МВД в качестве заместителя председателя правительства[68]. Однако верно и то, что Берия вполне мог формально оставаться наркомом, так же, как сохраняли наркомовские посты другие заместители председателя СНК, например, Молотов и Микоян. Важно также, что приемником Берии в НКВД был назначен С. Н. Круглов, ранее занимавший должность заместителя наркома внутренних дел, но не входивший в непосредственное окружение Берии.
Более серьезные последствия имело другое решение, принятое на заседании 29 декабря. По инициативе Сталина Политбюро заслушало вопрос о наркоме авиационной промышленности. А. И. Шахурин был освобожден от этой должности, а Сталину поручалось наметить кандидатуру нового наркома. Судя по оформлению протокола (этот пункт в подлинном протоколе был вписан от руки, в отличие от предыдущих пунктов, заранее напечатанных на машинке[69]), вопрос о Шахурине возник в последний момент. Как показали последующие события, снятие Шахурина имело далеко идущие последствия для Маленкова, который курировал авиационную промышленность.
Если решения о НКВД и Наркомате авиационной промышленности могли оцениваться как косвенные удары по «четверке», то пяты й пункт повестки дня заседания Политбюро от 29 декабря фактически ликвидировал ее. По инициативе Сталина было принято решение об организации комиссии по внешним делам при Политбюро, куда в полном составе вошла прежняя руководящая группа — Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, а также Жданов[70]. Это означало создание новой руководящей группы[71]. «Пятерка» («четверка» плюс Сталин) превратилась в «шестерку». Возвращение Жданова в ближайшее окружение Сталина означало возвращение к довоенному балансу сил, усилению конкуренции в Политбюро, прежде всего, между «ленинградцами» и тандемом Маленков-Берия.
Будучи всего на пять лет младше Микояна и на десять — Молотова, Маленков и Берия все же принадлежали к новому поколению советских руководителей. Маленков впервые занял высокий пост в 1934 году, став заведующим отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Пять лет спустя, в 1939 году, он был назначен секретарем ЦК и начальником Управления кадров ЦК ВКП(б). Берия начал свой взлет с поста первого секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) в 1932 году. В 1938 он переехал в Москву, где в августе его назначили первым заместителем наркома внутренних дел СССР, а в ноябре — наркомом, поручив чистку ведомства Ежова после завершения «большого террора». В то время, как Молотов стал кандидатом в члены Политбюро в 1921 году, а Микоян — в 1926 году, Берия и Маленков получили эти позиции значительно позже, в марте 1939 и феврале 1941 года соответственно.
После декабрьских решений 1945 года позиции Маленкова и Берии, казалось, все же оставались крепкими. В марте 1946 года они были переведены из кандидатов в члены Политбюро[72], формально получив, наконец, тот статус, который они фактически приобрели в годы войны. Однако, следуя свой логике, Сталин почти одновременно с возвышением Маленкова и Берии начал готовить против них «дела». Первым пострадал Маленков. По версии самого Маленкова, пересказанной Хрущевым, все началось с заявлений сына Сталина летчика Василия Сталина о том, что самолеты, на которых он летал во время войны, были низкого качества[73]. Это привело к уже упомянутому снятию наркома Шахурина. Было начато следствие. Под пытками у арестованных авиационных генералов были получены необходимые показания. 11 апреля 1946 года Сталин направил членам Политбюро, секретарям ЦК, руководителям военных ведомств и авиационной промышленности собственное письмо с разъяснением сути «заговора» авиаторов. Он писал:
«Проверка работы ВВС и жалобы летчиков с фронта на недоброкачественность наших самолетов привели к выводу, что бывший нарком авиапромышленности Шахурин, который сдавал самолеты для фронта, затем бывший главный инженер ВВС Репин и подчиненный ему Селезнев, которые принимали самолеты от Шахурина для фронта, находились в сговоре между собой с целью принять от Шахурина недоброкачественные самолеты, выдавая их за доброкачественные, обмануть таким образом правительство и потом получать награды за “выполнение” и “перевыполнение” плана. Эта преступная деятельность поименованных выше лиц продолжалась около двух лет и вела к гибели наших летчиков на фронте»[74].
Поскольку Маленков во время войны отвечал за самолетостроение, эти обвинения непосредственно угрожали и ему. В МГБ у подследственных выбивали показания против Маленкова[75].
К началу апреля 1946 года секретари ЦК ВКП(б) во главе с Маленковым, направили Сталину проект постановления об организации работы аппарата ЦК, согласно которому Маленков должен был возглавить два руководящих партийных органа — Секретариат и Оргбюро. Сталин отверг проект. Следуя его указаниям, секретари ЦК подготовили новый проект, одобренный Политбюро 13 апреля. Согласно ему, Маленков сохранял руководство Оргбюро, однако контроль за деятельностью Секретариата ЦК, а также Управления кадров ЦК, старой вотчины Маленкова, возлагался на нового секретаря ЦК, выходца из ленинградской команды А. А. Кузнецова[76]. Следующий вполне предсказуемый шаг Сталин сделал 4 мая 1946 года. Политбюро приняло решение о смещении Маленкова с поста секретаря ЦК. В обоснование этого в постановлении говорилось:
«Установить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов — над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б)»[77].
4-6 мая это постановление Политбюро было утверждено также опросом членов ЦК ВКП(б)[78] и таким образом предано широкой огласке. Руководство аппаратом ЦК, Оргбюро и Секретариатом перешло в руки А. А. Жданова.
Однако несмотря на столь суровое решение, Маленков, по крайней мере, формально сохранил основные позиции в руководящей группе. Он оставался членом Политбюро и «шестерки». Как показали последующие события, Маленков и фактически остался в круге высшей власти. 13 мая он был назначен председателем Специального комитета по реактивной технике, 10 июля — председателем комиссии по радиолокации[79]. Это были важные и почетные задания. 2 августа 1946 года он был назначен на пост заместителя председателя Совета министров СССР[80]. Неделю спустя, 8 августа, Маленков начал посещать заседания Бюро Совета министров, а на следующий день активно участвовал в судьбоносном для советской культуры заседании Оргбюро, посвященном ленинградским журналам. В начале следующего месяца, 2 и 6 сентября, Маленков также посетил оба заседания Политбюро, собравшегося в полном составе. В ноябре — декабре 1946 года Маленков был в командировке в Сибири, где руководил хлебозаготовками. Формально такая командировка не была свидетельством опалы. В связи с голодом на места контролировать сбор хлеба выехали сразу несколько членов высшего руководства, в том числе Микоян, Берия, Мехлис, Каганович[81]. Однако фактически Маленков в течение нескольких месяцев находился у последней черты и, несомненно, пережил один из самых напряженных моментов в своей жизни.
Наступление Сталина на еще одного члена «четверки», Берию, было не таким агрессивным, как его нападки на Маленкова, а контраст между выдвижением и унижением не столь разительным. 18 марта 1946 года Берия, как и Маленков, был назначен полноправным членом Политбюро. Два дня спустя в связи с образованием нового состава Совета министров Берию назначили не только заместителем председателя правительства, но председателем руководящего органа Совета министров — Бюро Совета министров. При последовавшем за этим распределении обязанностей между заместителями председателя Совмина Берии поручили наблюдать за большим кругом министерств, в том числе внутренних дел, госбезопасности и госконтроля[82].
Со времени разделения в 1943 году НКВД СССР на два наркомата, собственно НКВД и Наркомат государственной безопасности, последний возглавлял В. Н. Меркулов, ставленник Берии, его многолетний помощник еще по работе в Грузии. Смещение Меркулова Сталин начал готовить еще во время своего отпуска 1945 года. 31 октября 1945 года Берия и Маленков представили Сталину (несомненно, по его поручению) кандидатуры «для укрепления руководства НКГБ». Первым заместителем наркома госбезопасности предлагался нарком внутренних дел Украины В. С. Рясной с тем, «чтобы через один — два месяца утвердить его наркомом»[83]. Таким образом, задуманная Берией и Маленковым кадровая перестановка в НКГБ состояла из двух важнейших элементов. Первое, она должна была быть постепенной. Второе, место Меркулова занимал другой выдвиженец из Наркомата внутренних дел, подчиненный Берии. Однако Сталин рассудил иначе. Момент истины наступил на том же заседании Политбюро 4 мая 1946 года, на котором Маленков был освобожден от обязанностей секретаря ЦК. Политбюро сняло Меркулова с поста министра госбезопасности и заменило его бывшим начальником управления контрразведки «Смерш» В. С. Абакумовым[84]. Это наносило удар по Берии. Его отношения с новым министром Абакумовым были не лучшими[85]. Важно отметить также, что именно Абакумов сыграл важную роль в фабрикации «дела авиаторов», направленного против союзника Берии Маленкова. Передача дел от Меркулова к Абакумову длилась достаточно долго. 20 августа было принято постановление Политбюро о Меркулове, которое 21–23 августа было утверждено с некоторыми стилистическими изменениями опросом членов ЦК ВКП(б). Постановление Политбюро имело достаточно жесткий характер. В нем говорилось:
«Министр госбезопасности тов. Меркулов не оправдал возложенных на него Центральным комитетом ВКП(б) задач по работе в Министерстве государственной безопасности и руководил аппаратом неудовлетворительно. Тов. Меркулов, находясь на такой ответственной работе, вел себя не совсем честно, о создавшемся тяжелом положении в ЧК не информировал ЦК ВКП(б) и до последнего времени скрывал от ЦК факт провала работы за границей»[86].
Меркулова перевели из членов в кандидаты в члены ЦК ВКП(б) и отправили на менее значительную должность начальника Главного управления советского имущества за границей Совета министров СССР. В целом, это был неплохой исход, свидетельствующий о том, что и в данном случае Сталин не собирался доводить акцию против Меркулова и его покровителя Берии до крайних пределов. Однако несмотря на это, Берия был политически скомпрометирован. После ареста Берии в июле 1953 года Меркулов в записке на имя Хрущева сообщал: «[…] История с моим уходом из МГБ доставила Берии ряд неприятных моментов. Берия сам говорил мне, что из-за меня он имел от товарища Сталина много неприятностей»[87].
Компрометация Маленкова и Берии были частью более широкой программы действий Сталина по демонтажу системы руководства, сложившейся в военное время. В зародыше подавлялись любые признаки самостоятельности в руководящей группе, поощрялась организационная и персональная конкуренция, наконец, проводились чистки, включавшие в себя, как смещение с должностей, так и аресты.
Помимо Политбюро под особым контролем Сталина был армейский генералитет. К концу войны статус армии и ее командования в советском обществе невероятно вырос. Для Сталина, который, вероятно, превыше всего ценил свою репутацию полководца, это обстоятельство было политически нежелательным. Возвращение правящей группировки к довоенным нормам означало не только ограничение самостоятельности соратников вождя, но и усиление его культа. Свою роль в растущей неприязни к военным, несомненно, играло также подозрительное отношение Сталина к «силовым» структурам в принципе, опасения заговоров, вызывавшие периодические чистки в госбезопасности и армии, а неаккуратные действия и высказывания маршалов, упоенных духом победы, дополнительно провоцировали Сталина.
Спустя два дня после приема, устроенного Сталиным в Кремле в мае 1945 года по случаю победы, Жуков пригласил на свою подмосковную дачу группу военачальников, чтобы отпраздновать великое событие в своем кругу. На следующий день записи бесед участников застолья, восхвалявших Жукова как «победителя Германии», легли на стол Сталину. За Жуковым, получившим после войны высокие посты главнокомандующего Сухопутными войсками, главнокомандующего Советской военной администрации в Германии и заместителя министра во вновь созданном Министерстве Вооруженных сил СССР, которое возглавил сам Сталин, был установлен тщательный контроль. Преследования Жукова вступили в решающую фазу в связи с фабрикацией «дела авиаторов». Важную роль сыграли «свидетельства» бывшего главнокомандующего ВВС А. А. Новикова. Под пытками он в апреле 1946 года подписал такие показания:
«Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного главнокомандования, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им […] Как-то в феврале 1946 года, находясь у Жукова в кабинете или на даче, точно не помню, Жуков рассказал мне, что ему в Берлин звонил Сталин и спрашивал, какое бы он хотел получить назначение. На это, по словам Жукова, он якобы ответил, что хочет пойти главнокомандующим Сухопутными силами. Это свое мнение Жуков мне мотивировал, как я его понял, не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он, по существу, будет руководить почти всем Наркоматом обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не поре ряст свою известность. Все, как сказал Жуков, будут знать обо мне. Если же, говорил Жуков, пойти заместителем министра Вооруженных сил по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше»[88].
1 июня 1946 года, спустя четыре недели после разжалования Маленкова и увольнения Меркулова, Сталин предъявил компрометирующие Жукова показания шокированным участникам заседания Высшего военного совета СССР. Через два дня Совет министров СССР утвердил предложение Высшего военного совета о снятии Жукова с высших должностей. 9 июня Сталин как министр Вооруженных сил отредактировал и подписал приказ, дискредитирующий Жукова в глазах армии. «Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлеченным чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая себе при этом в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения», — говорилось в приказе[89]. Затем последовали аресты генералов, входивших в окружение Жукова. Из них выбивали новые показания против маршала[90]. Судьба Жукова в течение нескольких лет висела на волоске.
Тем не менее как и в случае с Маленковым и Меркуловым, Сталин не прибег к крайним мерам. Хотя Жукова отправили на второстепенный пост главнокомандующего Одесским военным округом, в феврале 1947 года вывели из состава ЦК ВКП(б), а в 1948 году назначили командовать Уральским военным округом, в конце жизни Сталин даже согласился вновь ввести Жукова кандидатом в состав ЦК.
К концу 1946 года Сталин в значительной степени реконструировал высшую власть. Многочисленные унижения соратников, аресты в их окружении, несомненно, меняли общий настрой в высших эшелонах власти, способствовали нарастанию страха и готовности беспрекословного подчинения вождю. Эти профилактические меры подавления были также подкреплены организационно. Превращение «пятерки» в «шестерку» означало создание и усиление нового центра влияния — А. А. Жданова и его окружения. Очередной шаг в этом направлении был сделан осенью 1946 года.
От «шестерки» к «семерке». Возвращение Вознесенского
В начале сентября 1946 года Сталин отправился в очередной длительный отпуск на юг. Накануне отъезда ему пришлось заниматься вопросами продовольственного снабжения в связи с нараставшим голодом. Подорванное коллективизацией и войной сельское хозяйство не могло прокормить страну. Решение проблемы, как обычно, было сведено к тому, как лучше распределить имеющиеся ресурсы и обеспечить снабжение приоритетных отраслей и групп населения. 6 сентября 1946 года Политбюро утвердило «Сообщение Совета министров СССР и Центрального комитета ВКП(б) советским и партийным руководящим организациям». В нем говорилось, что в связи с неблагоприятными климатическими условиями, вызвавшими засуху, хлебозаготовки 1946 года на 200 млн пудов меньше, «чем можно было бы ожидать при среднем урожае». В связи с этим отмена карточной системы на продовольственные товары, обещанная ранее, переносилась с 1946 на 1947 год. В сообщении объявлялось также о повышении цен на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб, мука, крупы, мясо, масло, рыба, сахар, соль), в два-три раза. Для частичной компенсации низкооплачиваемым рабочим и служащим, а также гражданам, живущим на различные государственные пособия, предоставлялись денежные надбавки[91].
Однако этих мер было уже недостаточно. В начале сентября к Сталину обратился заместитель председатель правительства А. И. Микоян, курировавший продовольственную сферу. Он доложил о предложениях министра заготовок СССР Б. А. Двинского сократить контингенты населения, получавшего хлеб по карточкам. Сталин ответил отказом. Ситуация все более ухудшалась. 23 сентября Двинский, ранее работавший помощником Сталина, решил обойти непосредственное начальство и обратиться напрямую к вождю. «Товарищ Микоян сказал мне относительно моей записки на Ваше имя от 7 сентября с. г., что предложение о рассмотрении правительством вопроса о всемерной экономии в расходовании хлеба было найдено Вами тогда преждевременным […] Мы быстро проедаем наши хлебные запасы […] Хлеба при нынешнем расходе не хватит. Я прошу, товарищ Сталин, дать указание немедленно сократить расход по всем статьям», — писал Двинский[92]. Его записка с очередной почтой в тот же день была доставлена Сталину на юг[93].
1 la этот раз Сталин поддержал Двинского. Уже на следующий день он дал распоряжение сократить снабжение. 27 сентября Политбюро утвердило соответствующее постановление. Контингенты населения, снабжаемого хлебом по карточкам, были уменьшены сразу с 87 до 60 млн человек, в том числе на 23 млн в сельской местности. Произошло это за счет членов семей рабочих и служащих, работников совхозов и т. д. Одновременно сокращались размеры пайков для тех членов семей, которые сохраняли право на их получение. Взрослым нормы урезали с 300 до 250 граммов в день, детям — с 400 до 300 граммов[94].
Однако не удовлетворившись принятием только этих решений, Сталин решил указать на конкретного «виновника» провалов в снабжении. «Козлом отпущения» был сделан Микоян. Хотя Микоян не был таким известным политиком, как Молотов, и никогда не рассматривался как потенциальный преемник Сталина, он долго занимал ведущие позиции в высших эшелонах власти и принадлежал к числу старых соратников вождя. Кандидат в члены Политбюро с 1926 года, верный сталинец, Микоян, как и Молотов, был одним из создателей сталинской диктатуры. Показателем старшинства Микояна в неофициальной иерархии служило то, что он, как и Молотов и Ворошилов, был тем членом послевоенного Политбюро, который мог обращаться к Сталину на «ты»[95]. Как и Молотов, Микоян после войны и роспуска ГКО остался в руководящей «пятерке».
Атаку против Микояна Сталин использовал как предлог для очередной реорганизации руководящей группы Политбюро, превращения «шестерки» в «семерку». 3 октября в шифровке всем членам и кандидатам Политбюро с юга Сталин выдвинул новую инициативу:
«Опыт показал, что образованная Политбюро ЦК ВКП(б) шестерка для разрешения проблем внешне-политического характера, не может ограничиться вопросами внешней политики, а вынуждена в силу вещей заниматься также вопросами внутренней политики. Это особенно подтверждается практикой последних месяцев, когда шестерке пришлось заняться вопросами о ценах, о хлебных ресурсах, о продовольственном снабжении населения, о пайках, причем, как выяснилось, тов. Микоян, ведущий наблюдение за министерствами, занятыми этими вопросами, оказался совершенно не подготовленным не только к решению этих вопросов, но даже и к их пониманию и постановке на обсуждение».
В результате Сталин предложил шестерке заниматься впредь, как внешнеполитическими, так и внутренними вопросами, а также пополнить состав шестерки председателем Госплана Вознесенским и «впредь шестерку именовать семеркой»[96].
Реакция Микояна на критику последовала на следующий же день. В письме Сталину он формально согласился с обвинениями в свой адрес и униженно обещал: «Приложу все силы, чтобы научиться у Вас работать по-настоящему. Сделаю всё, чтобы извлечь нужные уроки из Вашей суровой критики, чтобы она пошла на пользу мне в дальнейшей работе под Вашим отцовским руководством»[97]. Однако при этом Микоян не удержался и подробно изложил факты, из которых следовало, что на самом деле не Микоян, а Сталин не санкционировал вовремя предложенные решения о сокращении расхода хлеба.
Поделиться книгой: