Зима любви

— Да. Это интересно и работы немного… Для начала он будет платить тебе сто тысяч в месяц.

Люсиль испуганно смотрела на него. Теперь-то она вспомнила, о чем они говорили ночью. Невероятно, но они пришли к выводу, что жить так, как живет Люсиль, нельзя. Она должна чем-то заняться. Люсиль с энтузиазмом восприняла эту мысль и даже набросала идиллическую картину — она найдет место в газете и, постепенно взбираясь по служебной лестнице, станет известной журналисткой, о которой будет говорить весь Париж. Конечно, ей придется много работать, у нее появятся тысячи забот, но она чувствовала, что сможет все преодолеть. Они будут жить в шикарной квартире, которую будет оплачивать газета (ничего не поделаешь, ведь они будут вынуждены принимать нужных людей), раз в год отправляться в круиз по Средиземному морю. Сначала Антуан слушал ее с неприкрытым скептицизмом, а потом уже сам поверил в то, что она говорила. Никто никогда не мог устоять перед Люсиль, когда она строила безумные планы. Господи, сколько же она вчера выпила и что перед этим читала, чтобы влипнуть в такую историю. Работать ей хотелось примерно так же, как и умереть.

— Знаешь, это неплохая зарплата для такой газеты.

Он был очень доволен собой. Она с грустью смотрела на него. Должно быть, он все еще находился под впечатлением ее ночных монологов. Наверное, он поднял на ноги весь Париж, чтобы отыскать ей это место. Ведь это было не так уж просто. По столице слонялось немало скучающих светских дам, впавших в депрессию от безделья и готовых еще и приплатить за право мыть полы в каком-нибудь издательстве, редакции или доме моделей. А этот сумасшедший Сире готов был ей платить. Ей, которая больше всего любила бездельничать. Глупая штука жизнь. Люсиль выдавила из себя улыбку.

— У тебя нерадостный вид, — заметил Антуан.

— Слишком здорово, чтобы поверить, — ответила она мрачно.

Он весело смотрел на нее. Он прекрасно знал, что сейчас она сожалеет о своих вчерашних словах. Но искренне верил, что Люсиль не может не скучать, живя таким образом. И еще, эти сто тысяч франков плюс к его зарплате должны были материально облегчить ее существование.

— Когда начинать? — спросила она.

Теперь она улыбалась искренне. Когда-то в юности она работала. Конечно, будет немного скучно, но Антуану совсем необязательно знать обо всем.

— Первого декабря. Через пять-шесть дней. Ты довольна?

Она подозрительно посмотрела на него. Неужели он на самом деле думает, что она может быть довольна? Похоже у него имелись садистские наклонности. Она давно подметила это. Но у него был такой невинный вид… Она с серьезным видом кивнула.

— Я довольна. Ты был прав: это не могло долго продолжаться.

Он перегнулся через столик и поцеловал ее. Это произошло так неожиданно, поцелуй был таким нежным, что она подумала: конечно, он все понимает. Она прижалась щекой к его щеке и засмеялась. Потом они вместе снисходительно посмеялись над ней. Да, она почувствовала облегчение, что он все понимал. Она не любила, когда люди обманывались на ее счет. Тем не менее Люсиль решила оставить ему смутную иллюзию, будто он сумел ее разыграть.

Вечером дома Антуан с карандашом в руках принялся радостно подсчитывать и рассчитывать. Квартплата, телефон и прочие скучные вещи — это раз. На свою зарплату Люсиль сможет покупать себе платья, оплачивать транспорт и обед, — это два. Кстати, добавил он, в издательстве неплохая столовая. Он будет приходить к ней, чтобы пообедать вместе. Она с ужасом слушала. Ей хотелось сказать ему, что одно платье у Диора стоит триста тысяч франков, что она ненавидит метро, пусть ей даже придется ездить без пересадок, а от одного слова «столовая» ее просто тошнит. Что ж, она безнадежно больна снобизмом… Но когда он закончил и повернулся к ней, она улыбнулась в ответ. Пусть ее жизнь управляется всеми этими расчетами. Ведь эти расчеты сделал он — любимый.

20

Она работала в газете всего пятнадцать дней, а ей казалось, что минули годы. Архив был большой серой комнатой, загроможденной письменными столами и полками. Единственное его окно выходило на узкую улочку. Люсиль работала в паре с молодой, очень любезной и деловой женщиной по имени Марианна. Марианна была на третьем месяце беременности и с одинаковой нежностью говорила о своем будущем ребенке и еженедельнике. Почему-то она была уверена, что родится мальчик и поэтому все время повторяла: «У него будет большое будущее», а Люсиль никак не могла понять, идет речь о ребенке или их издании. Они вместе делали вырезки из газет, собирали подборки по Индии, пенициллину, Гарри Куперу и бог знает еще чему. Выдавали досье сотрудникам, потом получали их назад в таком жутком виде, что приходилось все подшивать заново. Но больше всего Люсиль раздражало, что все нужно было делать срочно, немедленно, незамедлительно… этот ненавистный ей дух деловитости.

На восьмой день состоялось собрание сотрудников. Это было настоящим совещанием в улье, где пчелы пережевывали надоевшие всем прописные истины. В течение двух часов Люсиль ошалело наблюдала человеческую комедию подхалимства, самодовольства, лживой серьезности. Вечером она нарисовала Антуану эпическую картину этого собрания. Антуан долго смеялся, а потом сказал, что она все преувеличивает и видит в черном цвете. Люсиль таяла на глазах. Ей было так тоскливо, что во время обеда у нее даже не хватало сил доесть свой сандвич. В столовой она появилась лишь один раз: с нее хватило. Поэтому обедала она в соседнем кафе. За столом она обычно читала какой-нибудь роман. В полседьмого, а иногда и в восемь (милая Люсиль, мне очень жаль, но послезавтра у нас выпуск) она делала безнадежную попытку поймать такси и в конце концов понуро спускалась в метро. Ехала она обычно стоя, потому что считала ниже своего достоинства бороться за сидячее место. Она смотрела на усталые лица озабоченных людей, и в ней поднималось чувство протеста, причем не столько за себя, сколько за них. Ей казалось, что она живет в кошмарном сне и вот-вот проснется. Но дома, дома ее ждал Антуан. Он заключал ее в свои объятия, и тогда она оживала.

В тот день она просто не выдержала. Она пришла в час дня в кафе и заказала к изумлению официанта коктейль, потом второй. За две недели она ни разу не заказала спиртного. Полистав взятую с собой папку, она зевнула и закрыла ее. Ей дали понять, что она может написать пару строчек на эту тему, и, если заметка окажется удачной, то ее напечатают. Но не было и речи, чтобы сделать это сегодня. Не было и речи, чтобы вернуться в серый и пыльный архив и играть там роль деловой женщины перед остальными дрянными актерами. Дрянные роли в дрянной пьесе. Но если Антуан был прав, и пьеса эта была нужной и полезной, то плохой оказалась отведенная ей роль. А может быть, роль просто написана не для нее. Но Антуан все равно неправ. Она это знала теперь точно. Иногда алкоголь прочищает мозги, и начинаешь все понимать. Сколько раз она придумывала тысячи мелких обманов, чтобы убедить себя, что счастлива. Но нет, она несчастна, и это так грустно. Ей стало так жалко себя, что она заказала еще один коктейль. Официант озабоченно спросил ее: «Что-нибудь не так?» «Все», — ответила она мрачно. Тогда он посоветовал ей съесть хоть сегодня свой сандвич до конца. А то она кончит туберкулезом, как его кузен. Вот уже полгода тот не вылезал из туберкулезного санатория в горах. Он заметил, что она не ест, значит, он волновался за нее, беспокоился. Значит, кто-то еще любит ее. Алкоголь не только прояснил мозги, но и сделал ее сентиментальной. На глазах навернулись слезы. Люсиль открыла книгу Фолкнера, которую с утра взяла у Антуана, и сразу же попала на монолог Гарри.

«…Серьезность. От нее все наши беды. Я тут понял, что только беспечности мы обязаны лучшим, что в нас есть, — созерцательностью, ровным настроением, ленью, благодаря ей мы не мешаем жить окружающим и сами можем наслаждаться жизнью: есть, пить, заниматься любовью, нежиться на солнце. Нет в жизни большей радости, чем знать, что свободно дышишь и живешь в тот краткий срок, что отпущен нам на земле».

На этой строчке Люсиль захлопнула книгу, расплатилась и вышла. Она отправилась в редакцию, сказала Сире, что не будет больше работать и попросила ничего не сообщать Антуану. Она держалась уверенно и прямо. Сире ошеломленно смотрел на ее улыбающееся лицо. Не дав больше никаких объяснений, она вышла, села в такси, отправилась на Вандомскую площадь, где за полцены продала жемчужное ожерелье, которое ей подарил на Рождество Шарль. И там же, не обращая внимания на заговорщицкий взгляд продавщицы, заказала копию этого ожерелья. В тот день она провела полчаса в картинной галерее, среди полотен импрессионистов и два часа — в кино. Вечером она заявила Антуану, что начинает привыкать к работе. Таким образом он хоть немного успокоится. Лучше врать ему, чем самой себе.

Пятнадцать дней Люсиль наслаждалась жизнью. Она вновь обрела свой Париж, вернула свою лень. И у нее были на это средства. Она жила так, как и привыкла жить. Чувствовала себя прогульщицей и получала от этого несказанное удовольствие. На левом берегу Сены, на втором этаже небольшого ресторанчика, Люсиль обнаружила что-то вроде бара-библиотеки. Там она и проводила вторую половину дня, читая или болтая с завсегдатаями, бездельниками-интеллектуалами и пьяницами. Один из них, благородного вида старик, называвший себя князем, как-то пригласил ее в «Риц». Целый час Люсиль металась по комнате, не зная, что надеть. Она перерыла все старые вещи, подаренные Шарлем, в поисках костюма, который еще не вышел из моды. Старик рассказывал о себе, и его история напоминала одновременно романы Толстого и Мальро. Из вежливости она тоже придумала историю в стиле героинь Скотта Фицджеральда. В своих рассказах оба были любимы и богаты. Официанты буквально летали вокруг их столика. Счет за обед, по всей видимости, полностью подорвал бюджет старика на следующий месяц. Расстались они в четыре часа, довольные друг другом. Вернувшись, она рассказала Антуану тысячу смешных историй из жизни редакции. Антуан хохотал весь вечер. Она врала ему, потому что любила его. Ей нравилась такая жизнь, она была счастлива и хотела, чтобы он разделил с ней радость. Да, она знала, что рано или поздно Антуан узнает правду, рано или поздно Марианна проговорится. Люсиль предупредила ее, но не может же та вечно отвечать Антуану, что Люсиль вышла. И тем не менее постоянная угроза разоблачения лишь придавала ее жизни особый аромат, особую прелесть. Она покупала галстуки Антуану, книги по искусству Антуану, пластинки Антуану. Она выдумывала авансы, премии и другие неожиданные выплаты. Ей было весело, и Антуан заразился ее весельем. На вырученные за колье деньги она могла спокойно жить еще целых два месяца. Два месяца без забот, два месяца роскоши, два месяца лжи, два месяца счастья.

Постепенно становилось все холоднее и холоднее. Как обычно в это время года, Люсиль впала в спячку. Она вставала вместе с Антуаном, спускалась с ним в кафе, где они завтракали, затем провожала его на работу и оттуда уже «шла в редакцию», а на самом деле домой, где раздевалась, ложилась в постель и спала до обеда. Во второй половине дня она много курила, читала, слушала пластинки. В шесть часов быстро застилала постель, стирала все следы преступления и отправлялась в бар на улице Лиль, где ее уже ждал Антуан. А порой из чистого садизма она шла в кафе рядом с редакцией, сидела там до восьми, а затем с усталым видом заявлялась домой. В эти дни Антуан был необычайно ласков, жалел ее, целовал, и она, безо всяких угрызений совести, погружалась в его нежность. В конце концов она действительно была достойна жалости: так усложнить свою собственную жизнь из-за мужчины, у которого был далеко не легкий характер. А чего проще было сказать: «Я ушла из «Ревей», и больше не ломать комедии. Но так как эта комедия устраивала Антуана, то приходилось играть дальше. Порой она казалась сама себе святой.

Поэтому разоблачение было для Люсиль полной неожиданностью.

— Я три раза звонил тебе сегодня, — сказал Антуан.

Он бросил плащ на стул и стоял прямо перед ней, даже не поцеловав ее. Люсиль улыбнулась.

— Мне пришлось выйти, почти на два часа. Разве Марианна тебе не сказала?

— Сказала, конечно, сказала. В котором часу ты ушла из редакции?

— Где то около часу.

— Да?

В этом «Да» было нечто, что заставило Люсиль беспокойно заерзать на месте. Она подняла глаза, но Антуан не смотрел на нее.

— У меня была назначена встреча недалеко от твоей редакции, — быстро сказал он. — Я даже позвонил тебе, сказать, что зайду за тобой. В общем, ровно в половине шестого я был в «Ревей». Вот так.

— Вот так, — машинально повторила она.

— Ты не работаешь там уже три недели. И они тебе ничего не платили. Я…

До этого он говорил почти шепотом, но тут голос его загрохотал. Резким движением он сорвал с себя галстук и швырнул в нее.

— Откуда этот новый галстук? И все эти пластинки? Где ты обедала?

— Постой, — сказала Люсиль. — Не надо кричать… Надеюсь, ты не думаешь, что я занималась проституцией?.. Не будь смешным, по крайней мере…

Пощечина застала ее до такой степени врасплох, что она еще несколько секунд стояла с прежней уверенной улыбкой на губах. Потом почувствовала, как щека стала теплой от прилившей крови, и машинально поднесла к ней руку. Но этот чисто детский жест лишь больше взбесил Антуана. Как у всех беззаботных людей, вспышки гнева у Антуана были длительными и мучительными. Надо признать, что в этих случаях больше доставалось жертве, чем палачу.

— Я не знаю, чем ты занималась, три месяца ты мне непрерывно лгала. Вот это я знаю точно.

Воцарилось молчание. Люсиль думала о своей щеке. Ее охватил гнев, но вместе с тем ей было интересно: а что делают обычно в подобных ситуациях? Ей и раньше казалось, что в своем гневе Антуан перегибает палку.

— Шарль? — спросил Антуан.

Ничего не понимая, она уставилась на него.

— Шарль?

— Да, Шарль. Все эти галстуки, пластинки, блузки… Вся твоя жизнь.

Наконец она поняла. В первую секунду она чуть было не расхохоталась, но остановилось, увидя его бледное, охваченное бешенством лицо. Она вдруг страшно испугалась, что потеряет его.

— Нет, нет, это не Шарль, — быстро залепетала она. — Это Фолкнер. Постой, я сейчас все объясню тебе. Деньги я получила за колье… Я продала его.

— Но я же его видел еще вчера.

— Это копия, посмотри повнимательней. Попробуй надкуси бусинку и сразу поймешь…

Она явно не вовремя предложила Антуану кусать бусы и сразу же это почувствовала. Не стоило и читать ему Фолкнера. Да, лгать у нее получается лучше, чем говорить правду. Щека по-прежнему горела.

— Я больше не могла там работать.

— Да ты ходила туда всего две недели…

— С меня хватило. Я пошла на Вандомскую площадь, продала колье и заказала фальшивое. Вот и все.

— И что же ты делала все эти дни?

— Гуляла, сидела дома, ну… как раньше.

Он смотрел ей в глаза, и она была не в силах выдержать этот взгляд. В то же время она знала, что если не смотреть человеку в глаза, то он окончательно уверует в то, что ты лжешь. И она мужественно не отводила взгляда. Золотистые глаза Антуана потемнели, и Люсиль подумала, как он красив в своей ярости. Редкий случай — обычно злоба уродует лица.

— Почему я должен тебе верить? Три недели ты беспрерывно лгала мне.

— Потому что мне больше не в чем признаваться тебе, — ответила она устало и отвернулась. Она прижалась лбом к стеклу и стала смотреть на улицу. Там беспечно прогуливался кот. Беспечно — по такому-то холоду!

— Я столько раз говорила тебе, что не создана для… этого, — сказала она спокойно и примирительно. — Если бы я осталась там, то превратилась бы в уродку или умерла. Я была так несчастна, Антуан. Это все, в чем ты можешь упрекнуть меня.

— Почему же ты ничего не сказала?

— Ты был так рад, что я работаю. «Интересуюсь жизнью». Что ж, подумала я, почему бы не притвориться.

Антуан повалился на постель. Два часа он терзался отчаянием и ревностью. Вспышка гнева окончательно обессилила его. Он верил ей, он знал, что она говорит правду, и эта правда успокаивала его. Но сколько в ней было горечи! Все это время она была одна. Она обречена всю жизнь быть одной. В какое-то мгновение он подумал, что, может быть, было бы даже и лучше, если она изменила бы ему. Словно издалека кто-то другой произнес:

— Люсиль… Люсиль, ты совсем не доверяешь мне.

Она склонилась над ним, стала целовать щеки, лоб, глаза, шепча, что любит его, что никогда никого не любила, кроме него, что он просто сумасшедший, жестокий сумасшедший. Он отталкивал ее. Он даже улыбался. Он был в полном отчаянии.

21

Прошел месяц. Люсиль перешла на легальное положение, но всякий раз, когда Антуан, вернувшись с работы, спрашивал, чем она занималась все это время, ей было стыдно отвечать: «Ничем». Нет, он не издевался над ней, он спрашивал машинально. И все-таки спрашивал… Порой в его глазах скользила безысходная грусть, неуверенность. Но что-то изменилось. В минуты любви в нем словно просыпалась ярость. Потом он откидывался на спину, и она склонялась над ним. Он смотрел на нее и не видел. Она превращалась в корабль, исчезающий в море, или облако, тающее в поднебесье. Она словно ускользала от него, убегала… Еще никогда он не любил ее так сильно, и он говорил ей об этом. Тогда она падала рядом на подушку, закрывала глаза и затихала. Говорят, что люди забыли цену словам, но люди так же забыли, сколько безумства и абсурда может быть заключено в молчании. Сквозь прикрытые веки перед Люсиль проплывали обрывки детства, далекие лица знакомых, более четко — лицо Шарля. Она вдруг видела галстук Антуана на полу в спальне Дианы, огромное дерево в Пре-Кателан. Раньше все эти обрывки складывались в ясную картину, которую она называла «Моя жизнь». Это было раньше, когда она была счастлива. Теперь все было не так безоблачно, и воспоминания были подобны груде битого стекла. Антуан был прав: что с ними будет, куда они идут вдвоем?… И эта кровать, которая раньше была прекрасным кораблем, теперь превратилась в хлипкий плотик, брошенный на волю волн. А комната, когда-то такая родная, стала декорацией в чужой, непонятной пьесе. Антуан так много говорил о будущем, так хотел донести до Люсиль это понятие… Наверное, тем самым он и уничтожил его.

Однажды в январе она проснулась от тошноты. Антуан уже ушел на работу. Он теперь редко будил ее уходя, словно она была больна. В ванной ее вырвало. Она не удивилась. На батарее сохли чулки, которые она постирала накануне. Это была ее последняя пара. Она подумала об этом, потом о том, что комната такая же маленькая, как и ванная, что у них нет денег… Нет, ребенка оставлять было нельзя.

У Люсиль оставалось всего сорок тысяч франков, и она была беременна. Долго же она боролась, но жизнь все-таки настигла ее. Как говорится в книгах и как считают люди — те самые, с которыми она ездит в метро, — безнаказанность наказуема. Антуан любит ее и воспримет эту новость так, как она того захочет. Если она скажет: «У меня прекрасная новость», он обрадуется. Она была уверена. Но она не имела права оставлять ребенка. Потому что он окончательно лишит ее свободы и тем самым сделает несчастливой. А потом, она сама довела Антуана до того, что страсть поглотила все: любая неприятность становилась испытанием. Она слишком сильно любила Антуана, или наоборот — слишком мало. Но как бы то ни было, она не желала этого ребенка. Ей был нужен только он, Антуан, счастливый, с золотистыми глазами, светловолосый, свободный в любую минуту покинуть ее. Уж в этом-то, по крайней мере, она была честна: не желая брать на себя ответственность, она и не старалась переложить ее на чужие плечи. Не время было мечтать о маленьком трехлетнем Антуане, бегающем по пляжу. Не время было мечтать о большом Антуане, со строгим лицом исправляющем домашнее задание сына. Настало время открыть глаза: измерить длину комнаты и длину кровати, сравнить зарплату няньки с зарплатой Антуана. Ни то, ни другое не сходились. Да, конечно, есть женщины, которые бы выкрутились. Но она никогда не была такой. Не время строить иллюзии, тем более на счет себя самой.

Когда Антуан вернулся, она сказала, что у нее неприятности. Антуан побледнел, затем обнял ее. Он говорил ей нежные слова, и она почувствовала, что вот-вот заплачет, и сжала челюсти.

— Ты уверена, что не хочешь этого?

— Я хочу только тебя, — ответила она.

Она не стала говорить о материальных трудностях, чтобы не оскорбить его. А он, гладя ее по волосам, подумал, как было бы хорошо, если бы у них был ребенок. Но она подобна кораблю, который уплывает, облаку, которое исчезает. За это он и любил ее и… не мог ни в чем упрекать. И все же он попытался уговорить ее.

— Мы могли бы пожениться и все такое прочее. Переехать.

— Куда!? — воскликнула она. — Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что такое ребенок. Столько хлопот… Возвращаясь домой, ты будешь видеть усталую, раздраженную женщину… Это будет… это будет…

— Ну а как же, по твоему, живут остальные люди?

— Они не мы, — сказала она и отошла в сторону.

Это означало: «они не одержимы страстью быть счастливыми». Антуан ничего не ответил. В этот вечер они пошли в бар и много выпили. Он обещал завтра же попросить у друга адрес врача.

22

Врач оказался студентом-практикантом. На его некрасивом плоском лице застыло презрительное выражение. Люсиль так и не поняла, кого он презирал: себя или женщин, которым за скромную сумму восемьдесят тысяч франков вот уже два года оказывал такого рода услуги. Он должен был прийти завтра, и от одной этой мысли ей становилось дурно. Антуан не без труда занял в своем издательстве сорок тысяч франков. Хорошо еще, что он не видал этого лекаря. То ли по моральным соображениям, то ли из страха, тот не желал встречаться с «ухажерами». Был, правда, еще один врач, но он жил в Швейцарии, под Лозанной. У того операция стоила двести тысяч франков. Естественно, не считая дороги. Совершенно невозможно. Она даже не стала говорить о нем Антуану. Это был адрес для избранных. Клиника, медсестры, обезболивание — все это было не для нее. Ей уготовили мясника, а там будь, что будет. Как глупо… Никогда раньше она не жалела о сделанных глупостях, но теперь с горечью вспоминала проданное колье. Она представляла, как, подобно героине романа, умрет от заражения крови, а Антуан сядет в тюрьму. Она ходила взад-вперед по комнате, смотрела в зеркало, с волнением оглядывала свое лицо, худощавое тело и представляла себя подурневшей и больной. Она всегда гордилась своим здоровьем, оно как бы было составной частью ее счастья. Потерять его, означало навеки обречь себя на несчастья. Все эти мысли привели ее в ярость. Она позвонила Антуану. У него был усталый, озабоченный голос. Она не нашла в себе сил поделиться с ним своими страхами. Если бы в этот момент он вновь попросил ее оставить ребенка, она бы уступила. Антуан был таким далеким, чужим. Она почувствовала все его бессилие, а ей так нужна была защита и поддержка… Люсиль пожалела, что у нее не было подруги-женщины, с которой она могла бы поделиться своими страхами и горестями, попросить совета. Она вспомнила о Полин и автоматически подумала о Шарле. Шарле, которого она вычеркнула из памяти как неприятное угрызение совести, как имя, причинявшее боль Антуану. И в эту секунду она поняла, что может попросить у него помощи, что никто не в силах помешать ей сделать это, что он единственный человек на земле, способный развеять весь этот кошмар.

И она позвонила. Вспомнила его рабочий телефон, поздоровалась с секретаршей. Шарль был на месте. Когда она услышала его голос, у нее почему-то перехватило дыхание и несколько мгновений она не могла выдавить из себя ни слова.

— Шарль, — сказала она наконец. — У меня неприятности, я хотела бы поговорить с вами.

— Через час я пришлю за вами машину, — ответил он спокойно. — Хорошо?

— Да, конечно. До скорой встречи.

Она хотела подождать, пока он повесит трубку, но затем вспомнила о его невообразимой вежливости и нажала на рычаг первой. Быстро одевшись, она еще добрых три четверти часа, прижавшись лицом к окну, ждала, когда подъедет машина. Шофер весело поздоровался с ней, она села на такие знакомые сиденья и почувствовала невыразимое облегчение.

Полин открыла дверь и поцеловала ее. Все было как прежде: просторные, теплые комнаты, на полу голубой ковер. Оглянувшись, она подумала, что плохо одета, но потом рассмеялась. Это походило на возвращение блудной дочери, которая сама несла в себе ребенка. Машина отправилась за Шарлем, а Люсиль, как когда-то, села на кухне со стаканом виски напротив Полин. Полин начала ворчать, что Люсиль похудела, что у нее ввалились глаза. Люсиль так растрогалась, что захотела положить голову ей на плечо и все рассказать. Люсиль вспомнила о Шарле: «Какой он милый», — подумала она. Он специально привез ее сюда раньше, чтобы она пришла в себя, почувствовала себя дома. Мысль о том, что это могло быть уловкой, не пришла ей в голову. Когда Шарль вошел и весело крикнул: «Люсиль!», она почувствовала себя так, словно последних шести месяцев не было вовсе.

Он похудел… и постарел. Он взял ее под руку и провел в салон. Не обращая внимания на протесты Полин, он заказал Люсиль еще два скотча, закрыл дверь и сел напротив. Люсиль огляделась и сказала, что в доме ничего не изменилось, и он повторил за ней — действительно ничего, и он тоже. Голос его был так нежен, что Люсиль с ужасом подумала: вдруг он решил, что она вернулась. И тогда она стала говорить, так быстро, что временами он не понимал ее и просил повторить.

— Шарль, я беременна, но не хочу оставлять ребенка. Мне нужно съездить в Швейцарию, но у меня нет денег.

Он пробормотал, что ожидал чего-то в этом духе.

— Вы уверены, что не хотите сохранить ребенка?

— У меня нет на это средств. У «нас» нет на это средств, — краснея, поправилась она. — А потом, я хочу быть свободной.

— Вы абсолютно уверены, что дело не только в деньгах?

— Абсолютно, — ответила она.

Он встал, прошелся по комнате, затем с грустной улыбкой посмотрел на нее.

— Почему жизнь так, по-дурацки, устроена?.. Чего бы я только ни дал, чтобы вы родили мне ребенка. У вас было бы две няньки, все, что угодно… Но даже если бы отцом был я, вы все равно бы не сохранили его, да?

— Да.

— Вы не желаете иметь ничего своего, верно? Ни мужа, ни ребенка, ни дома… Совсем ничего. Как странно.

— Я ничего не хочу иметь, — сказала она, — и вы это знаете.

Шарль прошел к письменному столу, заполнил чек и протянул его Люсиль.

— У меня есть адрес прекрасного врача в Женеве. Я очень хочу, чтобы вы поехали именно к нему. Так мне будет спокойнее. Обещаете?

Люсиль кивнула в ответ. У нее перехватило горло. Ей захотелось крикнуть: «Перестань, не будь таким добрым, надежным, а иначе я разрыдаюсь». Слезы действительно были готовы брызнуть у нее из глаз. Слезы горечи и грусти. Она смотрела на синий ковер, вдыхала запах табака и кожи, которыми пропиталась вся квартира, слушала голос Полин, шутившей внизу с шофером. Она чувствовала себя в безопасности, ей было хорошо и уютно.