Зима любви

Антуан не ответил. Гнев вновь охватил Диану, и ей стало полегче.

— Вы ревнуете к Блассан-Линьеру? Или у малышки есть еще два-три любовника? А может, больше? Мой бедный Антуан, вы все равно не смогли бы содержать ее в одиночку. Может, это вас немного утешит.

— Не в этом дело, — сухо ответил Антуан.

Она судила о Люсиль так же, как он четыре часа назад, но Антуан неожиданно возненавидел ее за это. Она не смела презирать ее. Он сказал ей правду, и теперь она может уйти. Пусть убирается и оставит его одного, с воспоминаниями о Люсиль, о ее глазах, полных слез. Почему она плакала? Потому что он сделал ей больно, грубо схватив за руку, или потому что боялась потерять его?

Словно издалека раздался голос Дианы:

— И где же вы с ней встречались, здесь?

— Да, во второй половине дня.

И он вспомнил, каким было ее лицо в минуты любви, ее тело, голос, все то, что он потерял по собственной глупости. В нем вдруг проснулось желание бороться. Больше Люсиль не будет подниматься по его лестнице, не будет этих жарких объятий в красном свете ночника. Антуан повернулся, и Диана увидела перед собой лицо, переполненное такой тоской, что далее отступила.

— Я знала, что вы не любите меня, — сказала она. — Но я надеялась, что вы, по крайней мере, уважаете меня…

Он бросил на нее непонимающий взгляд. Взгляд мужчины, который никогда не будет уважать любовницу, если не любит ее. Нет, конечно, он испытывал к ней некое уважение, но инстинктивно, в глубине души, презирал ее, как последнюю из проституток. Потому что она два года жила с ним, не требуя, чтобы он любил ее, или хотя бы говорил, что любит… и не говорила этого сама. И тогда, уже слишком поздно, она прочла в золотистых глазах Антуана детскую, жестокую сентиментальность, которая не может обойтись без слов, сцен и криков любви. Элегантное молчание — пустое место для молодых. С другой стороны она знала, что, если бросится сейчас на постель, крича и катаясь (а именно это ей сейчас и хотелось сделать), то лишь напугает его и вызовет отвращение. Он уже привык к ее роли за два года, привык к ее безукоризненному профилю, и иного он не желал. Что ж, за гордую осанку дорого платят. Но именно эта гордость, бывшая неотъемлемой частью ее светского образа, стала теперь ее верным союзником, помогла сохранить присутствие духа. Гордость — она перестала замечать ее, и вот, теперь, она с удивлением взирала на нее. Она редко пользовалась ею, но вот Антуан не любит ее, и гордость, сокровище, о котором она и не знала, спасало от самого худшего: отвращения к самой себе.

— Почему вы сказали мне об этом сегодня? — спросила она спокойным голосом. — Вы могли бы так продолжать и дальше. Я ни о чем не догадывалась. Вернее, не желала догадываться.

— Мне слишком плохо, что бы еще и лгать, — ответил Антуан.

И действительно, с огромным удивлением подумал Антуан, он мог бы лгать Диане всю ночь, утешать ее, если бы знал, что завтра он встретится с Люсиль, что она любит его. Ради счастья ты готов на все. И тут он понял Люсиль, ее жизненную простоту, то, как она легко обманывала Шарля и себя, все то, что он ставил ей в вину последние недели. Но теперь было поздно, все было поздно: он смертельно обидел ее, и она не захочет о нем больше слышать. Но что делает эта женщина в его квартире? Он взглянул на Диану. Она поняла этот взгляд и ударила в слепой ярости:

— А как же ваша дорогая Сара? — спросила она вкрадчиво. — Какое ее место во всей этой истории? Неужели она, наконец, окончательно умерла?

Он не ответил. Он смотрел на нее с ненавистью, и эта ненависть была ей по душе. Уж лучше того жалобно-дружеского взгляда, которым он смотрел на нее до этого. Диана шла напролом: пусть будет грубость, жестокость, пусть потом они никогда не простят друг друга. Так было проще, так было легче.

— Я думаю, будет лучше, если вы уйдете, — сказал он наконец. — Мне бы не хотелось, чтобы наше расставание превратилось в склоку. Вы всегда были очень добры ко мне.

— Я никогда и ни к кому не была добра, — сказала Диана, поднимаясь с кровати. — Просто вы меня удовлетворяли, в определенном смысле. Вот и все.

Она стояла перед ним, гордо подняв голову, глядя ему в глаза. Он и не знал, что будь у него иное выражение лица, или мелькни на нем хотя бы тень раскаяния или сожаления, она упала бы ему на грудь, заливаясь слезами. Но он не сожалел, и ей ничего не оставалось, как протянуть ему руку. Он машинально склонился и поцеловал ее. В последний раз она смотрела на его склоненную голову, на этот светловолосый затылок. Выражение муки мелькнуло у нее на лице, но лишь Антуан поднял голову, оно тут же исчезло. Она сказала: «До свидания», — и выходя, задела косяк двери. Он жил на четвертом этаже, и она молча спустилась на второй. Она знала, что он не видит ее, и, прижавшись своим прекрасным, известным всему Парижу лицом к влажной и грязной стене, тихо заплакала.

16

Две недели Антуан провел в одиночестве. Он много ходил пешком, ни с кем не разговаривал и даже не удивлялся, когда при встрече друзья Дианы делали вид, что не знакомы с ним. Он знал правила игры: Диана ввела его в чужой круг и, расставшись с нею, он автоматически выбывал из круга. Таков был закон, и Антуан даже удивился, когда однажды вечером повстречал Клер, и та соизволила поговорить с ним. Она сообщила, что Люсиль и Шарль уехали отдыхать в Сен-Тропез и нисколько не удивилась тому, что Антуан ничего не знал об этом. Должно быть, ей казалось очевидным, что расставшись с одной женщиной, он должен был потерять навсегда и другую. Эта мысль развеселила его, хотя тогда у него редко возникало желание смеяться. Ему не давали покоя строчки из Аполлинера: «По моему прекрасному Парижу брожу, где нету смысла умирать. Рычащие автобусов стада…» Он не помнил, что было дальше, но даже не стал искать цитату. А Париж: был действительно прекрасен, той разрывающей сердце красотой, светлый, синий, томный… Да, действительно не было смысла умирать… и жить тоже. Если задуматься, все складывалось к лучшему. Люсиль отдыхала на берегу Средиземного моря, которое так обожала. Должно быть, она счастлива и может быть, даже обманывает Шарля с каким-нибудь местным красавцем. Диана повсюду ходила с молодым кубинским дипломатом. Антуан видел в газете их снимок на премьере балета. А что до него самого, то он много читал, почти не пил и лишь по ночам, вспоминая Люсиль, в бешенстве ворочался на постели. Дело было сделано, и ничего нельзя вернуть. Он почти смирился с этой мыслю. Память не могла найти ни единой зацепки, чтобы исправить положение. Но та же память возвращала ему лицо Люсиль в минуты страсти, воспоминания о собственном счастье. А было ли и Люсиль так же хорошо с ним, как ему с ней? Разве можно сказать с уверенностью об ощущениях другого. А может быть, с кем-то ей было еще лучше? Он не мог поверить в то, что стал для нее так же необходим, как она для него. Иногда он вспоминал тот день, когда опоздал на свидание, ее полные отчаяния глаза и голос: «Знаешь, я, кажется, действительно люблю тебя». Какой же он был дурак: упустил свое счастье. Он думал лишь о ее теле, а следовало бы подумать о ней самой. Да, телом она принадлежала ему, но в остальном — ускользала. Конечно, они смеялись вместе, но что такое смех? Беспечный спутник любви. Но его одного мало. Нужно еще научиться вместе страдать. И он вспоминал тот вечер в Пре-Кателан, слезы на ее лице. Но что теперь было говорить об этом: Люсиль ушла. И тогда он заставлял себя больше не думать о ней, но все равно вновь и вновь в своем воображении затевал с ней разговор, спорил… Казалось, этому не будет конца.

На пятнадцатый день у кафе «Флора» Антуан повстречал Джонни. Тот был в отпуске и слонялся без дела. Джонни был искренне рад встрече. Они сели за столик и заказали виски. Антуана очень забавляло то, с какой гордостью Джонни отвечал на приветствия своих друзей. Антуан знал, что красив, но относился к этому спокойно, примерно так же, как к тому, что был блондином.

— А как поживает Люсиль? — спросил как бы между прочим Джонни.

— Я ничего о ней не знаю.

Джонни засмеялся.

— Так и знал. Что ж, думаю вы правильно поступили, что порвали с ней. Она — прелестное существо, но очень опасное. Скорее всего она кончит алкоголизмом, а Шарль будет продолжать нянчиться с ней.

— Это почему же? — Антуан следил за своим голосом и старался казаться безразличным.

— Да она уже на верной дорожке. Один мой друг видел ее: она шла, качаясь, по пляжу. Впрочем, вас это, наверное, не удивляет.

Взглянув на Антуана, он снова засмеялся.

— Ну-ну, только не делайте вид, будто не знали, что она была по уши влюблена в вас. Это было видно за километр. Да что с вами?

Антуан хохотал. Он смеялся и смеялся, не в силах остановиться. Он был пьян от счастья, от стыда… Какой же он тупица! Он всегда был непроходимым тупицей. Конечно, она любила его, она думала о нем. И как только он мог вообразить, что после двух месяцев такого счастья, она оставалась безразличной к нему. Как он мог быть таким пессимистом, эгоистом, глупцом? Она любила его, ей было плохо без него, и она пила потихоньку от всех. Может быть, она даже решила, что он забыл о ней. Он, который все эти пятнадцать дней только о ней и думал. Может быть, она даже страдала, страдала из-за его глупости. Он сейчас же поедет к ней, все объяснит… Она поймет его, обязательно поймет, он попросит у нее прощенья, и они будут целоваться часами. Где, черт возьми, находится этот Сен-Тропез?

Антуан встал.

— Да что с вами? — Джонни ничего не мог понять. — Да успокойтесь же. Вы похожи на сумасшедшего.

— Простите, — проговорил Антуан. — Мне нужно срочно позвонить.

Он побежал домой, схватился за телефон, поругался с телефонисткой, которая никак не могла нормально объяснить, как набрать по автомату департамент Вар, затем стал обзванивать отели. В четвертом по счету ему ответили, что мадемуазель Сен-Леже сейчас на пляже, но скоро вернется. Он попросил соединить, когда она вернется, и лег на кровать. Рука ждала на трубке, как рука Ланцелота Озерного на рукоятке меча. Он был готов ждать два часа, шесть, десять, всю жизнь. Он был счастлив. Как никогда.

В четыре часа раздался звонок.

— Люсиль? Это Антуан.

— Антуан, — повторила она, словно во сне.

— Я хотел бы… я хотел бы встретиться с тобой. Я могу приехать?

— Да, — ответила она. — Когда?

Несмотря на то, что ее голос звучал спокойно, он понял по этим отрывочным фразам, что то страшное и жестокое, что мучило их обоих все пятнадцать дней, уходит. Он смотрел на свою руку, которая словно чужая лежала на кровати, и удивлялся, почему она не дрожит.

— Я сяду в первый же самолет, — сказал он. — Выезжаю немедленно. Ты встретишь меня в Ницце?

— Да, — ответила она и, поколебавшись, спросила: — Ты сейчас дома?

Но прежде чем ответить, он как дурак несколько раз повторил в трубку: «Люсиль, Люсиль, Люсиль…»

— Приезжай скорее, — сказала она и повесила трубку.

И только тут он подумал о том, что рядом с Люсиль может быть Шарль и что у него нет денег на билет. Но он подумал об этом так, между прочим. В ту минуту он был способен на все: ограбить какого-нибудь пассажира, убить Шарля, угнать Боинг.

И действительно, в полвосьмого он уже сидел в самолете, и проходившая мимо стюардесса предлагала ему полюбоваться из иллюминатора видом на Лион.

Повесив трубку, Люсиль закрыла книгу, достала из шкафа свитер, взяла ключи от машины, которую Шарль арендовал, и спустилась вниз. В коридоре она увидела свое отражение в зеркале и улыбнулась ему. Так улыбаются тяжело больному, обреченному человеку. Все знают, что он уже никогда не поправится, и вдруг он выздоровел и вышел из больницы. Она подумала, что надо быть осторожной в пути: дорога плохая и полна крутых поворотов. Ничто не должно было помешать ее встрече с Антуаном: ни глупый пес, решивший перебежать шоссе, ни неосторожный водитель. Первый самолет из Парижа прибывал в шесть часов, и, хотя Антуан никак не мог успеть на него, Люсиль все равно встала у выхода. Следующий рейс прибывал в восемь. Она купила детектив и устроилась на втором этаже в баре. Напрасно она пыталась понять, что же там происходило с этим смешным частным сыщиком. Когда черные строчки на белых страницах кончились, она посмотрела на часы: было всего лишь семь часов.

Прошел час, как два, как тридцать лет, и вот появился Антуан. Он вышел первым, потому что у него не было багажа. Пока он шел ей навстречу, она заметила, что он похудел, выглядит бледным и усталым, плохо одет. И еще она окончательно поняла, что любит его. Но вот он неловко приблизился к ней, глядя в сторону, они пожали друг другу руки и, постояв минуту в нерешительности, направились к выходу. Он что-то говорил о ее загаре, а она расспрашивала о полете. Они подошли к машине, и Антуан сел за руль. Ночь была теплой, пахло морем и бензином. Несколько километров они проехали молча, потом Антуан остановил машину на обочине и привлек Люсиль к себе. Нет, он не целовал ее, он просто прижался щекой к ее щеке. Она готова была заплакать, настолько ей стало легче. Когда он заговорил, то голос зазвучал тихо и нежно, словно он говорил с ребенком.

— А где Шарль? Теперь надо ему все сказать.

— Да, — ответила она. — Он в Париже.

— Тогда мы уедем сегодня же ночным поездом. Есть ночной поезд на Париж? В Канне точно есть.

Она кивнула, слегка отстранилась, заглянула, наконец, в его глаза. Он наклонился и поцеловал ее.

— Я знал, — сказал Шарль.

Он стоял к ней спиной, прижавшись лбом к оконному стеклу. Люсиль сидела на своей кровати. Она так устала, что ноги не держали ее. В ушах все еще звучал стук колес. Они прибыли на Лионский вокзал очень рано. Шел дождь. Потом она позвонила Шарлю из квартиры Антуана, из их общей квартиры. Они договорились встретиться у Шарля. Она приехала раньше, но ждала недолго, он вскоре появился. Прямо с ходу она сказала ему, что любит Антуана и уходит. И вот теперь он стоял к ней спиной и делал вид, что смотрит в окно. Как странно, подумала Люсиль, затылок Шарля не вызывал в ней никаких эмоций, а вот затылок Антуана, с перекрученными светлыми волосами, наоборот рождал в сердце столько нежности. Есть люди, о которых никогда не скажешь, что у них было детство.

— Я думал, что это не будет иметь никаких последствий. Понимаете, я надеялся… — Он замолчал и резко повернулся к ней. — Я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Не думайте, что я смогу забыть вас, кем-нибудь заменить… Я слишком стар для таких резких поворотов. — Он мягко улыбнулся. — А потом, вы все равно вернетесь ко мне. Потому что я люблю вас такой, какая вы есть. А Антуан любит вас такой, какой вы бываете с ним. Он хочет быть счастливым с вами. Это так понятно в его возрасте. А я хочу, чтобы вы были счастливы независимо от меня. И мне остается только ждать. — Она хотела было возразить, но Шарль быстро поднял руку. — К тому же скоро он начнет упрекать вас, а может быть, уже упрекает за то, что вы такая, какая есть, за вашу беззаботность, эпикурейство или даже трусость. То, что он считает вашими недостатками, вскоре начнет раздражать его. Он еще не понимает, что сила женщины в том, за что ее любят мужчины. И что из того, если именно эти недостатки рождают любовь. Живя с вами, он поймет это. Он поймет, что вы веселая и обаятельная благодаря этим своим недостаткам. Но будет уже поздно. Так, по крайней мере, мне кажется. И вы вернетесь ко мне. Потому что вы знаете, что я знаю. — Он снова улыбнулся. — Вы не привыкли слышать от меня таких длинных речей, не так ли? Прошу вас, передайте ему следующее: если он сделает вам плохо, если он не вернет вас через месяц или три года такой же счастливой как сейчас, то я раздавлю его.

Теперь в нем клокотала ярость, и Люсиль с удивлением смотрела на бывшего любовника. Он будто олицетворял собой силу: таким она его никогда не видела.

— Я даже не пытаюсь задержать вас, это было бы глупо, не так ли? Но помните об одном: я жду вас. Вы можете вернуться, когда угодно. Если у вас возникнет в чем-либо надобность, я всегда помогу вам. Вы уходите прямо сейчас?

Она кивнула головой.

— Возьмите с собой все свои вещи. — Люсиль отрицательно качнула головой. — Тем хуже для меня. Мне будет больно смотреть на ваши платья в шкафу и машину в гараже. Потом, может быть, вы уезжаете надолго… — добавил он с жалкой улыбкой.

Не в силах двинуться с места, Люсиль смотрела на него. Она знала, что все будет именно так, то есть ужасно, потому что Шарль был безупречен. Да, все происходило так, как она и думала. И к отчаянию, за то что она заставляла его страдать, примешивалось чувство гордости за то, что такой человек любил ее. Нет, это было невозможно… Она не могла оставить его одного в огромной квартире. Она встала.

— Шарль, я…

— Нет, — сказал он. — Вы и так долго ждали. Уходите.

Секунду он стоял неподвижно перед ней, словно задумавшись или мечтая, потом провел рукой по ее волосам и отвернулся.

— Уходите. Я пришлю ваши вещи на улицу Пуатье.

Ее не удивило, что он знает адрес Антуана. Она сама себе казалась ужасной. Эта согнутая спина, седые волосы, — все по ее вине. Она прошептала: «Шарль…», сама не зная, что хочет сказать, «спасибо» или «простите», или какую другую глупость, а может, даже грубость… Но он не повернулся и только резко, затравленно махнул рукой, и она поняла, что это предел, что он больше не выдержит, и пятясь вышла из комнаты. На лестнице она заметила, что плачет. Тогда она вернулась назад, прошла на кухню и бросилась на шею Полин, которая сказала, что все мужчины одинаковы, все они зануды и не стоит ради них проливать слезы. Антуан ждал ее на улице. Он сидел в открытом кафе и над его головой ярко светило солнце.

Часть вторая

ЛЕТО

17

Она чувствовала, что находится во власти прекрасной и странной болезни, имя которой счастье. Правда, она боялась называть ее так. Ей казалось бесконечно удивительным, что два таких умных человека могут до такой степени слиться вместе, что все вокруг исчезало, за исключением двух слов «Я люблю тебя», которые вырывались из глубины сердца, словно рыдания. Она знала, что это конец, что больше нечего ждать от жизни, и со страхом думала о будущем, когда все это превратится в воспоминания. Что ж, она была счастлива, и в то же время это счастье пугало ее.

Они много разговаривали, рассказывали друг другу о детстве, о прошлом. Но больше всего они говорили о том, что с ними произошло в последние месяцы. Как все влюбленные, они без устали возвращались к своим первым встречам, вспоминая мельчайшие детали свиданий. С искренним и в то же время глупым удивлением они спрашивали себя, как могло случиться, что сомнения тогда смогли одержать верх над их чувствами. Они вместе погружались в тревожные воспоминания, но никогда не мечтали о постоянном спокойном будущем. Люсиль еще больше, чем Антуан боялась строить какие-либо планы. Спокойная размеренная жизнь была не для них. Словно завороженные, они жили сегодняшним днем. Встававшее солнце заставало их в объятиях друг друга, а в сумерки они выходили в город и бродили по парижским улицам. Теплый нежный воздух и счастье настолько переполняли их, что оба переставали ощущать даже свою любовь.

По утрам, когда Антуан отправлялся на службу, Люсиль спокойно провожала его до двери, удивляясь собственному равнодушию. Неужели то жалкое, разрываемое на части животное на пляже в Сен-Тропезе было ею. Но стоило Антуану задержаться хотя бы на час, как она начинала дрожать и не находила себе места. Картина с лежавшим под автобусом Антуаном преследовала ее. И тогда она поняла, что счастье — это когда он рядом. Его отсутствие было отчаянием. В то же время стоило Люсиль улыбнуться незнакомому мужчине, как Антуан тут же бледнел. Да, он обладал ее телом, но в эти минуты ему казалось, что обладание призрачно. Порой даже в минуты наивысшей нежности что-то беспокоило, пугало их. Но они понимали, что исчезни тревога и исчезнет сама любовь. Собственно во всей той истории они испытали потрясение, каждый свое. Она, когда Антуан опоздал на свидание, а он, когда Люсиль отказалась переехать к нему в день приезда Шарля. И, естественно, в своем эгоизме Люсиль всегда боялась, что однажды Антуан не вернется домой, а он — того, что однажды Люсиль изменит ему. Это были две раны на их счастье. Время могло бы излечить их, но они сознательно не давали им зарубцеваться. Так поступает человек, попавший в аварию. Почти излечившись, он через полгода ногтем отковыривает запекшуюся корочку с последней раны. Таким образом он полнее ощущает свое выздоровление. Они оба нуждались в такой ране. Он — по природной склонности, она — потому что впервые переживала счастье «вдвоем».

Антуан вставал рано. Но еще прежде чем проснуться, он уже ощущал лежавшее рядом тело Люсиль. Он еще продолжал спать, но уже хотел ее. Он поворачивался к ней, и лишь ее стоны, пальцы, вонзавшиеся в плечо, окончательно пробуждали его. Антуан спал крепко, как ребенок, и ему очень нравились такие пробуждения. Первым же ощущением Люсиль по утрам было наслаждение. Она просыпалась удивленной, удовлетворенной и слегка оскорбленной этим полунасилием. За много лет она привыкла к длительным пробуждениям, когда то открываешь, то закрываешь глаза, решаешь просыпаться или нет. Порой она пробовала перехитрить Антуана, проснуться раньше него, но он привык спать по шесть часов в сутки и всегда пробуждался раньше. Ему было приятно вырывать эту женщину из пут сна, чтобы тут же опутывать ее сетями любви. Он смеялся, глядя на ее возмущенное лицо, и самыми прекрасными мгновениями дня были эти утренние минуты, когда она открывала мутные глаза, смотрела, ничего не понимая, а затем узнавала его и обвивала руками его шею.

Неразобранные чемоданы Люсиль стояли на шкафу, и только несколько платьев, которые особенно нравились Антуану, заняли место в гардеробе. Зато в ванной сразу становилось ясно, что здесь живет женщина. Люсиль не особенно пользовалась косметикой, но полка перед зеркалом была теперь загромождена многочисленными баночками и тюбиками. Бреясь по утрам, Антуан не переставал разглагольствовать и шутить по поводу пользы кремов от морщин и прочих зелий. На это Люсиль отвечала, что скоро он будет лишь радоваться тому, что они под рукой, ибо он стареет буквально на глазах. Да и вообще до красавца ему далеко. Тогда он целовал ее, а она смеялась. Этим летом в Париже было прекрасно.

В половине десятого Антуан уходил в издательство, и она оставалась одна. Жизнь словно замирала, и у нее даже не было сил заставить себя спуститься вниз и выпить чашку чая в кафе. Она брала одну из книг, что в множестве валялось по всей комнате, и начинала читать. Большие настенные часы, которые когда-то заставили ее так страдать, били каждые полчаса. Но теперь она обожала этот звон. Порой она даже откладывала книгу и слушала, как они бьют. В эти минуты у нее на лице блуждала мягкая улыбка, словно она вспоминала детство. Антуан всегда звонил между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Иногда он подолгу разговаривал с ней, а иногда бросал что-то отрывочное, как человек, у которого забот по горло. В последнем случае она старалась быть серьезной, хотя внутри ее разбирал смех: ведь она знала, что Антуан рассеян и ленив. Но она была как раз на той стадии любви, когда любишь не только то, что есть на самом деле, но и то, чем хочет казаться твой возлюбленный. Его надуманные роли были дороги ей также, как и реальность. В полдень они встречались в бассейне на площади Согласия, потом, сидя на солнце, съедали по сандвичу. Потом он возвращался на работу, если, конечно, солнце и ее тело ни возбуждало его настолько, что они мчались домой и предавались любви. Тогда он опаздывал в издательство. Люсиль же отправлялась гулять по Парижу. Она встречала знакомых, пила томатный сок на террасах кафе. У нее был такой счастливый вид, что люди охотно заговаривали с ней. По вечерам они ходили в кино, гуляли, заходили в бары, где она учила его танцевать.

В конце июля, неподалеку от «Флоры», они случайно повстречали Джонни. Тот как раз вернулся из Монте-Карло, где провел утомительный уик-энд. Но вернулся не один, а с курчавым молодым человеком по имени Бруно. Джонни сказал, что рад видеть их такими счастливыми и спросил, почему они не поженятся. Это мысль развеселила их, и они долго смеялись, а потом ответили, что не принадлежат к тем людям, которые задумываются о будущем и вообще, женитьба — это предрассудок. Джонни согласился и посмеялся за компанию, но когда они ушли, прошептал: «Как жаль». Тон, каким были произнесены эти слова, заинтриговал Бруно. На его вопросы Джонни ничего не ответил и стал таким грустным, каким курчавый молодой человек прежде его никогда не видел. И лишь позже, словно очнувшись, Джонни сказал: «Ты все равно не поймешь… Просто все слишком поздно».

Наступил август. У Антуана начался отпуск, но не было и речи отправиться куда-нибудь. На путешествие не было денег. Август выдался очень жарким и душным. Временами проходила сильная, но короткая гроза, после которой задыхавшиеся от пыли парижские улицы словно возрождались к жизни. Практически три недели Люсиль провела, лежа на кровати в домашнем халате. В эти дни ее гардероб состоял из купальных костюмов и фланелевых брюк, времен ее поездок с Шарлем в Монтэ-Карло. Купить же себе что-нибудь новое она не могла. Она много читала, курила, спускалась в магазин за помидорами к завтраку, занималась любовью с Антуаном. Гроза очень пугала ее, и в минуты, когда гром раскалывал небо, она в страхе прижималась к Антуану. Он растроганно гладил ее по голове и в научных терминах объяснял ей, откуда возникает гроза. Но она лишь наполовину верила в эти истории. «Моя дикарка», — растроганно шептал он. Необычайная лень Люсиль, ее удивительная способность ничего не делать, ни о чем не задумываться, что ей так мало надо для того, чтобы быть счастливой, довольствоваться пустынными, похожими один на другой днями, казалась ему удивительной и одновременно ужасной. Антуан знал, что она любит его и потому не скучает с ним, как и он с ней. Только подобный образ жизни был естественным для Люсиль, тогда как для него он был рожден страстью. Порой ему казалось, что рядом с ним живет безмозглый зверек, растение. Тогда он забирался под простыни, прижимался к ней и занимался любовью до тех пор, пока вот таким естественным образом не убеждался, что перед ним самая обыкновенная женщина.

Август пролетел, как сон. Накануне первого сентября, в полночь, они лежали в постели, и будильник Антуана, который молчал все последние три недели, был снова заведен. Антуан лежал неподвижно на спине, и его рука с зажженной сигаретой свисала с постели. За окном начался дождь, и капли тяжело и мягко стучали о стекло. Антуан почему-то подумал, что дождь теплый и, наверное, соленый, такой же соленый, как слезы Люсиль. Она лежала, прижавшись к нему, и слезы из ее открытых глаз текли прямо по его щеке. Не было смысла спрашивать ее о причине этих слез. Как спрашивать у облака, почему идет дождь. Просто он знал, что лето кончилось и что это было самым прекрасным летом в их жизни.

Часть третья

ОСЕНЬ

Я увидел, что всякий живущий фатально должен быть счастлив. Поступки не жизнь, но лишь способ расходовать силы, снимать напряжение.

А. Рембо

18

Люсиль ждала автобус на площади Альма и нервничала. Ноябрь выдался на удивление холодным и дождливым. Под навесом у остановки стояла толпа. Люди замерзли и были раздражены, поэтому Люсиль предпочла остаться снаружи. Волосы намокли и прилипли ко лбу. Потом она забыла купить талон и вспомнила о нем только минут через пять. Какая-то женщина заметила, как она занервничала, и злорадно усмехнулась. В эту самую минуту она пожалела, что у нее нет автомобиля. Она представила, как дождь хлещет по капоту, как визжат шины на поворотах по мокрому асфальту. Да, единственная прелесть денег была в том, что ты мог избавить себя от таких вот вещей, как неприятное ожидание автобуса под дождем. Она возвращалась из кино, куда ее загнал Антуан, раздосадованный ее бездельем, он буквально приказал ей посмотреть один из шедевров Пабста. Фильм действительно оказался шедевром, только ради того, чтобы его посмотреть, ей пришлось отстоять в очереди полтора часа. Вокруг толпились студенты, они не могли устоять на одном месте и все время толкались, так что она пожалела, что не осталась дома дочитывать так понравившийся ей роман Сименона. Было уже полседьмого, наверняка, она вернется домой позже Антуана. Но может, это было и к лучшему: он немного успокоится, а то в последнее время у него появилась навязчивая мысль — вовлечь Люсиль во внешнюю жизнь. Не раз уже говорил он ей, что это ненормально, нездорово в конце концов, после трех лет активной так называемой светской жизни сидеть целыми днями дома и ничего не делать. Но не могла же она сказать ему, что, привыкнув к иной жизни, не особенно хочет теперь гулять пусть даже по Парижу с двумястами франков в кармане, да еще толкаться в автобусе. Это оскорбило бы его, да и ее тоже. Когда ей было двадцать лет, она жила именно так, но сейчас, когда ей было тридцать, она не желала возвращения бедности. Подошел в автобус, ее очередь была далеко. Когда он отъехал, несчастные, которые не смогли влезть в салон, вернулись в стеклянную конуру. Животное отчаяние охватило Люсиль. Если повезет, она сядет через полчаса. Да и там от остановки придется идти пешком. Под дождем. Она придет домой промокшая, усталая с растрепанными волосами. И ее встретит уставший после работы мужчина. А когда он с интересом спросит, как фильм, ей захочется говорить о дожде, автобусах, промокших пассажирах. Следующий автобус проехал мимо и даже не притормозил. Неожиданно она решила идти пешком. Пожилая женщина приблизилась к Люсиль. Она хотела купить талон и уже полезла за деньгами. Машинально Люсиль протянула билет:

— Возьмите, я все разно пойду пешком.

Женщина удивленно взглянула на нее. Почти враждебно. Может быть, она подумала, что Люсиль отдала ей талон из жалости? Нынче люди стали такими недоверчивыми. У них столько забот, неприятностей, они смотрят эти глупые телевизионные программы, читают тупые журналы с картинками… И никакого понятия о бескорыстии.

Люсиль сказала, словно извиняясь:

— Я живу в двух шагах отсюда и очень тороплюсь, а дождь, кажется, кончается, правда?

Это «правда» прозвучало почти как мольба. К тому же Люсиль подняла глаза к небу… А дождь шел сильнее и сильнее. Она подумала: «А что мне до того, что думает эта женщина. Не хочет мой талон, так пусть выбросит его. Если ей так хочется торчать тут полчаса…» Люсиль не понимала, что с ней. «Да что же это такое? Почему я не поступила как все: не выбросила свой талон? Что это за мания: всем нравиться? Даже тут, на площади Альма, в полседьмого вечера, на автобусной остановке, под дождем. Ну прямо все должны меня любить. Все благородные порывы хороши, когда ты богат, сидишь в баре и пьешь виски или во время революции». И в тоже время ей хотелось самой себе доказать обратное. Женщина протянула руку и взяла талон.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказала она.

И улыбнулась. Люсиль неопределенно улыбнулась в ответ и пошла. Ей предстояло пройти вдоль набережной до площади Согласия, а затем всю улицу Лиль. Тогда она вспомнила, что прошла этим же маршрутом вместе с Антуаном в первый день их знакомства. Только тогда было начало весны, с ней рядом шел незнакомый молодой человек, ночь была теплой и, если она не взяла тогда такси, то совершенно из-за иных соображений, чем сегодня. «Так, надо раз и навсегда перестать ворчать», — подумала она. Какие у них были планы на сегодняшний вечер? Ах да, они собирались в гости к Сольдеру, приятелю Антуана. Нервный, болтливый, он очень увлекался абстракционистами и забавлял Антуана. Он забавлял бы и Люсиль, если бы не его жена, Николь. Всякий раз она пыталась завязать с Люсиль разговор о ценах и женских болезнях. К тому же она была так одержима манией экономить, что то, что она готовила, было просто несъедобно. «Я с удовольствием поужинала бы в «Реле-Плацца», — пробормотала Люсиль на ходу. Я бы выпила с барменом холодный коктейль, а потом заказала бы гамбургер с огромным листом салата. Вместо жидкого супа, отвратного рагу, засохшего сыра и пары вялых фруктов, которые мне предстоит сегодня проглотить. Почему только богатые люди могут позволить себе роскошь жить просто?» Еще несколько минут она видела в воображении полупустой бар «Плацца», гладиолусы на стойке, приветливого метрдотеля, себя за столиком. Вот она читает газету, смотрит на проходящих мимо американок. Неожиданно кольнуло сердце: во всех этих мечтах не было, совсем не было места Антуану. Уже очень давно она не ужинала одна, и все же Люсиль почувствовала вину за свои мысли.

Антуан лежал на кровати и читал «Монд» (очевидно, она обречена на мужчин, читавших «Монд»). Он приподнялся, и она бросилась в его объятия. Он был теплым, огромным, от него пахло табаком. Никогда ей не насытиться этим телом, этими глазами и сильными руками, что гладили ее сейчас по мокрым волосам.

— Ну, — сказал он. — Как фильм?

— Бесподобный, — ответила она.

— Признайся, что я был прав, отправив тебя посмотреть его.

— Признаюсь, — сказала она.

Она как раз стояла в ванной и вытиралась. Когда она сказала «признаюсь», то посмотрела в зеркало и заметила на лице странную, незнакомую улыбку. Люсиль медленно провела полотенцем по зеркалу, словно желая стереть ее, опасную, нежелательную сообщницу.

19

В половине седьмого вечера Люсиль обычно ждала Антуана в маленьком баре на улице Лиль. В тот раз Люсиль по привычке разговаривала о скачках с барменом по имени Этьен, который был красив и очень болтлив. Антуан подозревал, что его расположение к Люсиль носило далеко не дружеский характер. Несколько раз Люсиль пыталась последовать советам Этьена и сыграть на скачках. Результат был более чем плачевный, и поэтому, когда Антуан входил в бар, его взгляд был полон не столько ревности, сколько страха, что Люсиль уже просадила все деньги. Люсиль была в прекрасном настроении. Накануне они легли очень поздно и провели половину ночи, строя какие-то неимоверные планы на будущее. Она не могла вспомнить, о чем они говорили, но помнила, что результатом разговора было решение провести следующий отпуск в Африке или на худой конец на даче под Парижем. С горящими глазами Этьен расписывал ей некого Амбруаза Второго, который обязательно должен был выиграть все заезды. Одинокая стофранковая купюра уже готова была перебраться из кармана Люсиль в карман Этьена, когда появился Антуан. Он был очень возбужден, сел за столик и заказал два виски. Учитывая то, что дело происходило 26 числа месяца, начало было многообещающим.

— Что случилось? — спросила Люсиль.

— Я разговаривал с Сире, — ответил Антуан. Люсиль, ничего не понимая, смотрела на него. — Ну, с главным редактором «Ревей». Он нашел для тебя место в архиве.

— В архиве?