Аномальная зона

– Да ладно. Сколько воды утекло с той поры... Пора мне, Михаил, будь здоров. Завтра свидимся.

– Конечно.

Мы пожали друг другу руки. Еще один страдалец со сломанной судьбой, для которого Каратай стал домом. Сколько их здесь... Разумеется, завтра мы не увидимся. Об этом я точно знал.

Не дожидаясь, пока он сядет в машину, я продолжил прерванный путь. Тюрьма в Мерзлом Ключе пользовалась дурной славой. Жесткостью режима она не отличалась, но персонал... Сюда набирали самых отмороженных и блатных, однако хорошо натасканных и имеющих представление, что такое дисциплина и выполнение инструкций.

Вход в «юдоль» охраняли два быка с автоматами. Я предъявил пропуск в развернутом виде. Быки не возражали. Короткий коридор, «приемная», дежурный по «юдоли», вооруженный «АКСУ» и компьютером с плоским монитором. Двое бородатых охранников, явно выходцев с необитаемого острова, тащили из каталажки щуплого, бледного мужчину без сознания. Лицо несчастного мне было знакомо – этого субъекта из шифровального отдела мы брали в прошлом месяце. Выглядел он тогда упитанным, розовощеким и имел привычку беспричинно улыбаться. Я подошел к дежурному. Какой-то тип в форме «в облипочку» стоял ко мне спиной и бегло писал в журнале. Я показал дежурному пропуск. Предписания не было.

– Слушаю. – Дежурный оторвался от монитора с таким серьезным лицом, что можно было не сомневаться: играл.

– Из Торгучака в минувшие сутки кого-нибудь доставляли?

Дежурный мышкой попусту не щелкал. Раскрыл потрепанный журнал «посещений» (а современная техника предназначалась, видимо, для игры), уставился между строк.

– Нет, никого не доставляли.

Я так и знал. Сочиняли точно «на коленке».

– А позавчера?

– И позавчера...

– Ладно. Второго дня доставили двух подозрительных мужчин, задержанных на запретке в Аркадьево. Помещены в четвертый блок. Еще не сознались в шпионской деятельности?

Дежурный полистал второй журнал. Поднял бесцветные глаза.

– Один не сознался. Второй... скончался от внезапного сердечного приступа.

– Понятно, симулянт, – пошутил я. – Позвони на четвертый блок, пусть откроют, я пройду.

– Предписание есть? – неуверенно спросил работник.

– Нет! – разозлился я. – Может, Челобаю позвоним? Время – самое то! Поговоришь с ним сам...

– Проходите, – сглотнул дежурный, – я сообщу на четвертый блок.

Повернулся тип, стоящий ко мне спиной. Повертел ручку, всунутую между средним и указательным пальцами, – словно не ручку, а нож. В меня вонзились подленькие глазки моего давнишнего недоброжелателя Хруцкого. «Мать честная! – поразился я. – Да что за Вавилон сегодня ночью?»

– Доброй ночи, Михаил Андреевич, – вкрадчиво поздоровался Хруцкий, – всегда рады вас видеть. Вы у нас самый неуловимый работник месяца.

– И вам того же, Борис Семенович, – отозвался я. – Спите?

Хруцкий отрывисто хохотнул:

– Нет, Михаил Андреевич, работаем.

– И мы, не поверите, тоже.

Разговаривать с этим гиеноподобным было противно. Я кивнул дежурному, объехал Хруцкого и направился к лестнице, падающей в подземелье. В голове играл «Полет валькирий» Вагнера.

– У вас опять проблемы, Михаил Андреевич? – едко осведомился в спину Хруцкий.

– Что вы, Борис Семенович, серьезных проблем нет. Так, мелкие неприятности в штатном режиме – отнюдь не планетарного масштаба, уверяю вас.

– Минуточку, Михаил Андреевич... – Хруцкий замялся. – С вами можно как-нибудь поговорить на откровенные темы?

«Ну, уж хренушки, – подумал я. – Межвидовое скрещивание противно природе».

– Никаких проблем, Борис Семенович. Приходите, звоните в любое время... но только не сегодня ночью. Простите, дел по горло.

«Какого хрена ему от меня надо?» – думал я, спускаясь по лестнице.

Тюрьма местного «НКВД» состояла из нескольких ярусов, уходящих глубоко под землю. Бетонные стены, потеки на потолке, вереницы решеток, закрытых камер, проходов между решетками, камеры видеонаблюдения на каждом шагу. В первом блоке царило спокойствие, арестанты спали. Прохаживались «контролеры» с сонными лицами. В комнате отдыхающей смены, мимо которой я прошел чуть не строевым шагом, двое вурдалаков богатырской комплекции резались в очко. Судя по лицам, они еще не произошли от обезьяны. Я спустился на ярус, показал постоянный пропуск снулого вида охраннику (а этот еще не произошел от кистеперой рыбы), спросил:

– Плюгач на месте?

– Был, – равнодушно зевнул надзиратель, – полчаса назад на толчке заседал. Там, короче. – И махнул рукой.

Куда послали, туда я и подался. Петляли коридоры. Воздух в печально знаменитом четвертом блоке был спертый, стылый, напоен ароматами, далекими от амбре парфюмерного магазина. Камеры открытого типа – три бетонных стены и решетка. Коридорная система. Курсирующим по проходу охранникам прекрасно видно, чем занимаются заключенные в камерах. Пультовая комната посреди блока, где все по последнему слову – камеры открываются и закрываются автоматически. Не выходя из загородки, можно отпереть любую дверь. Поворот, соседнее крыло. Тусклые лампочки под потолком. В подобных тюрьмах заключенные не живут по блатным понятиям; главный блатняк в этих тюрьмах – персонал, он диктует законы. В одной из камер, прикрутив свет, охранники кого-то с аппетитом мутузили. Звякнул брючный ремень, хриплый гогот – кто-то здесь не прочь был заняться сексом.

Посторонний человек мог бы заблудиться в лабиринтах решеток. Я различил отрывистые голоса и как-то напрягся. Опыт – сын ошибок трудных – подсказал, что лучше уйти от контакта. Я свернул в примыкающий коридор, и мимо меня протопали начальник дежурной смены Лаврентьев и мой непосредственный босс Челобай! Я не поверил своим глазам – ей-богу, Вавилон... Никому не хочется сегодня спать. Босс брюзжал, отчитывая дежурного офицера:

– И лично проследи, чтобы больше его не били, понятно, Николай? Мне растение, а тем более покойное растение, из него не нужно. Пусть поспит, утром дайте ему приличную еду... Да мне плевать, как вы его поставите на ноги! Сказку ему расскажите, проститутку подсуньте!.. Вот черт, подожди, Николай... – У Челобая сработало устройство связи. Сигналу не мешали толщи бетона над головой – в тюрьме имелся собственный ретранслятор с усилителем сигнала.

Пару минут Челобай слушал, дыша с астматическим надрывом. Кажется, я догадывался, о чем ему сообщили. Не успел! Я по собственной воле оказался замурован в тюрьме. Меня и везти сюда не надо, сам пришел...

– Ты уверен?.. – севшим голосом промямлил Челобай. – Да ну, фигня какая-то... Информацию проверили?.. Как нечего проверять, все ясно?.. Вот дьявол, ну, ты, дружок, даешь! Только этого мне сейчас для полного душевного комфорта и не хватало... Ладно, разберемся, ступай к лешему!

Парочка потопала дальше, а я стоял у стены, обливался потом. А вдруг не моя тема? Бледный, но шанс. У Челобая на контроле десятки дел. А если моя, то не будет Челобай ставить на уши тюрьму (он не знает, что я здесь – если дежурный, конечно, не проболтается). Доберется до кабинета, получит подтверждение с самого верха, будет думать... Двадцать минут в резерве – ну, может быть, полчаса. Я стиснул зубы и отправился дальше. Ох и далеко же забрался мой горе-информатор...

Четвертый блок стонал, хрипел, кашлял. Кто-то кричал во сне, что он невиновен, его подставили. Разберутся. В Каратае дела не фабрикуют. Слишком много здесь РЕАЛЬНЫХ врагов. Могут схватить невиновного, если имеется хоть шанс, что он виновен. Но сознательно на подлог не идут. Другое дело – подставить коллегу. Но это уже чья-то личная инициатива... Камеры одноместные, двухместные, многоместные... Ворочались тела. Я невольно притормозил у «полуместной» камеры. В длину она не превышала полуметра. «Апартаменты» для тех, чью волю требуется сломать. Несчастный во сне не мог перевернуться с бока на бок. А каково ему тут днем, когда запрещено садиться и лежать? В соседнем склепе к решетке прильнуло бородатое существо с воспаленными глазами. Обхватило заскорузлыми пальцами прутья решетки, беззвучно провожало меня глазами. Бессонница у товарища. Скоро и я вот так буду...

Я ускорил шаг и с хмурой миной вторгся в комнату отдыхающей смены. Плюгач был здесь. В головном уборе, развернутом задом наперед, в расстегнутой до пупа гимнастерке. С двумя коллегами той же степени опрятности он резался в подкидного. Узрел меня, открыл рот, глаза испуганно заблестели. Работать надо было быстро, пока он не выбрался из ступора.

– Доброй ночи, господа, – вежливо поздоровался я. – Или доброе утро, кому как нравится. Оперативный отдел. Выйдите, пожалуйста. Все, за исключением Плюгача. Да пошевеливайтесь! – Нервы сдавали, сохранять вежливый тон было нереально.

Парни недоуменно переглянулись, стали неохотно подниматься, пожимая плечами и вычесывая блох из затылков. Я сдвинул брови – это послужило катализатором реакции. Они задвигались живее, покинули помещение.

– И дверочку закройте поплотнее. И постарайтесь не подслушивать, если не хотите оказаться по другую сторону решетки...

Мельком огляделся. Окон нет, откуда им взяться в подземелье? Пара топчанов, заштукатуренные стены, большая вентиляционная решетка у меня за спиной, обросшая плесенью и паутиной. Плюгач начал привставать, облизнул посиневшие губы.

– Не ожидал? – Я вытащил пистолет и навел на идеальную мишень. – Что тебе наобещали? Разобраться со мной уже сегодня ночью, и ты меня больше не увидишь? Мало я тебя подкармливал, Плюгач? Хреново к тебе относился?.. Прости, ты влип. Ты замешан в таком гнусном преступлении, что убивать тебя будут не просто насмерть, а медленно и по кусочкам.

– Послушайте, Михаил Андреевич, я, ей-богу, не в курсах...

Но физиономия стукача говорила об обратном. Развеялись последние сомнения.

– Сам решай, могу пристрелить прямо здесь. Легкое движение... и убираем с занимаемой должности. Скажу, что ты бросился на меня. Кому поверят – мне или твоему трупу? – Я направил пистолет ему в лоб. Плюгач издал звук, не красящий его, как мужчину, предельно сморщился, затрясся. – Самое интересное, приятель, – продолжал я, – что я вполне могу оставить тебя в живых и даже при твоей поганой работе. С тебя требуется лишь одно слово: фамилия человека, с которым вы меня подставили. Одно короткое слово. Маленькое. Несколько букв. От силы десять, может, двенадцать... Кстати, сколько?

– Семь... – машинально пробормотал стукач и стал белее смерти.

– Видишь, как здорово, – обрадовался я. – А теперь конкретно. И без вранья, договорились? Я же пойму по твоей физиономии.

– Михаил Андреевич, вам нельзя здесь нахо...

– Не слазь с темы, – нахмурился я. – Семь букв, Плюгач. Ну, давай же. Думай, действуй, выбирай, как говорят предвыборные газеты. Я слушаю тебя внимательно. Одно слово. И я ухожу, а ты продолжаешь нести службу... не забыв перед этим сменить штаны. – Я скосил глаза вниз.

Плюгач так сморщил личико, что, казалось, заплачет. А ведь и впрямь – заблестело что-то в глазах. Какие мы чувствительные. И за что, интересно, такие люди так ценят свои никчемные жизни?

– Терпение кончается, дружище, честное слово, кончается, – сказал я почти ласково.

Он видел, как напрягся мой палец на спусковом крючке, и уже готов был расколоться. И тут мне испортили весь кайф! Прогремел выстрел, во лбу у Плюгача образовалась аккуратная дырочка, а в районе затылка отворилась «дверца», и оттуда брызнуло, как из шланга!

* * *

Терпеть не могу такой инициативы на местах. Уж если на то пошло, убрать Плюгача должны были раньше. Но не хотели, не видели смысла. Но тут нахальный Луговой вернулся в Мерзлый Ключ, почтил своим присутствием тюрьму...

Плюгач рухнул на пол. Оспаривать бессмысленно, теперь он годился только на удобрение. Я резко повернулся – стреляли с обратной стороны вентиляционной решетки. В меня при всем желании не могли попасть – пришлось бы ствол пистолета загнуть крючком. Да и хотели ли в меня попасть? Я тормозил, как «Жигули» с истертыми колодками. Снаружи звучно затопали, и на пороге вырос один из местных капралов – дежурных по блоку. Физиономия не самая отвратительная. Этот парень, насколько помню, без особого рвения тянул свою «тюремную» службу, не участвовал в избиениях, старался избегать приведения в исполнение приговоров. Вроде меня – хотел остаться чистеньким.

Представшая ему картина не была лишена пикантности. Свежий труп, напротив офицер с пистолетом и суровой тяжестью во взоре.

– Послушайте, Михаил Андреевич... – Он сглотнул слюну, жилка задергалась на виске. Надо же, запомнил, как меня зовут. – А зачем вы... убили десятника?..

Он начал как-то неуверенно снимать с плеча автомат с откидным десантным прикладом. Я мог ему популярно объяснить, что стрелял не я, что охотно подтвердит даже самая предвзятая экспертиза, в том числе баллистическая; что пулю из моего «стечкина» лучше поискать в теле Филиппыча, а не Плюгача. Но стоило ли это делать? Мне конец не за горами. Я дождался, пока он снимет автомат (чтобы самому потом не возиться), и выстрелил ему в ногу. Ткани мягкие, пройдет навылет, а медицина в Каратае, что ни говори, хорошая... Он упал, крича, как выпь, и схватившись за простреленное бедро. Я сунул пистолет в кобуру, подхватил автомат и, клацая затвором, кинулся к выходу. Проход из коридора уже загородила мускулистая туша. С этим без вопросов – мышцы в черепе вместо мозга.

– Измена, солдат! – прорычал я. – Ты только посмотри, чего они тут наделали! – Подвинулся, дав ему переступить порог, а когда он вытянул шею, долбанул казенником по затылку.

У этой милой сценки, к сожалению, были свидетели. Из пустоты коридора простучала автоматная очередь, но я уже хватал за шиворот падающего мордоворота. Закрылся им, а когда он прибавил в весе граммов на тридцать, отпустил и стал стрелять в темноту одиночными. Возможно, не попал, но палить перестали. Я побежал в другую сторону. Оставалось только в обход. Коридоры в блоке немилосердно петляли: один – изогнутый – по периметру и несколько поперечных. Можно в прятки или в салки поиграть... Пробуждались заключенные, ворочались, кряхтели, прилипали к решеткам. Меня настигла автоматная очередь, но я пригнулся, и досталось какому-то неврастенику в камере; он визгливо закричал: «За что?» Мат стоял в четыре этажа. Я нырнул в боковой проход, не устоял, покатился. Пока лежал и приходил в себя, меня сграбастала за воротник чья-то рука из-за решетки.

– Приятель, наши в городе?

– Разведка боем... – прохрипел я.

Скоро вместе чалиться будем, там и поболтаем! Я вырвался, побежал дальше. Прижался к стене в неосвещенной зоне. Мимо протопали несколько тупоголовых «зольдат». Воинственно кричали, строчили из автоматов в милитаристском угаре. Полный маразм! Спасти меня должно было то, что их мозги видны лишь под микроскопом. Я подождал, пока они протопают, выбрался из зоны мрака и припустил за ними. Мы бегали по кругу. Впрочем, до утра это веселье не затянулось. За спиной раздались крики: «Вот он! Стреляйте его!» И я сообразил, что если хочу еще пожить, то надо сделать что-то запоминающееся. А под сводами блока уже разносились грозные вопли моего патрона Челобая: «Живым брать Лугового, живым, дармоеды!!!» Ага, не ушел далеко Павел Васильевич. Доложил ему дежурный «оперативную обстановку». Или все не так? Павел Васильевич, а это не вы, случаем, подстрелили моего стукача?.. Вы такой грузный и не пролезете в вентиляцию? Как сказать, как сказать... Воздухозаборы очень мощные, рассчитаны на огромные помещения, ходить по ним можно не пригибаясь. Зачем вам это надо? А это другой вопрос...

Уж не помню, как выкатился из коридора в районе пультовой. Пробежали двое. Один вернулся и заглянул в коридор – прямо в лицо своей смерти. Я перескочил через покойника, полоснул по второму, который так и не удосужился обернуться. Очередь влево от пультовой, очередь вправо. В кого-то попал – об этом возвестила болезненная реакция. Кончились патроны в автомате. Под ногами валялся еще один, очень похожий. Я схватил его и бросился, пригнувшись, к пультовой.

Сокращать персонал тюряги – занятие, конечно, увлекательное, но меня хватило бы ненадолго. То, что я проделал дальше, объяснялось исключительно эгоизмом, нехваткой совести и абсолютным наплевательством к судьбе заключенных. Хотя, возможно, я поступил правильно – не припомню, чтобы из этой тюрьмы кто-нибудь выходил на свободу. Зря у нас не содют, знаете ли. А насчет совести – так с этим грузом я уже давно распрощался. Я вломился в крошечную пультовую, как слон в посудную лавку. У оператора оружия не было, – зачем попу баян? Пока не воцарился бедлам, он спокойно сидел в катающемся кресле и потреблял чаек из термоса. Теперь он метался, отчасти был бледен, отчасти румян.

– Открывай все камеры! – прорычал я. – Считаю до трех, два уже было! Пристрелю – и не посмотрю, что ты еще не завтракал!

Работник попался способный, задергал свои рычаги, забегал по кнопкам, как писатель по клавишам. Смотрел при этом исключительно на дырочку в стволе, откуда ему весело улыбалась всепоглощающая бездна. Очередная компания «добровольцев» пыталась штурмом взять пультовую. Я отогнал их длинной очередью, один упал. А двери в блоке уже скрипели, скрежетали, лязгали – а это, кстати, очень громко, когда ВСЕ они открываются одновременно!

– Матюгальник включай! – Я упер ему компенсатор в висок. Парень быстро что-то щелкнул, показал мне подбородком на отверстие в панели, забранное решеткой.

– Граждане отдыхающие! – провозгласил я. Усиленный голос забился под потолком раненой птицей. – Это амнистия! Повторяю, это амнистия! У вас в запасе есть несколько секунд, чтобы выйти из камер и пробить себе дорогу к свободе! Есть желающие?

Желающих было хоть отбавляй – больше, чем я мог себе представить. Люди готовы были даже умереть, лишь бы не сидеть в этом ненавистном остроге. В считаные мгновения масса людей хлынула из камер – больные, здоровые, изувеченные, спящие. Оборванная биомасса затопила проходы – десятки, может быть, сотни людей. Смяли охранников, пришедших в замешательство, захватили их оружие, давя друг друга, устремились к выходу. Толпа катилась мимо пультовой. Я рухнул на колени, чтобы и мне не досталось, выбил кресло из-под оператора, а когда он упал, хорошенько припечатал его виском к полу. Извиваясь, принялся стаскивать с себя защитную куртку. Выворачивал ее «мясом» наружу, чтобы не подстрелили, как сотрудника «исправительного» учреждения. Подхватил автомат, побежал, пригнувшись, за толпой...

Ночка выдалась на славу. Бетонное подземелье сотрясалось от автоматных очередей, разлетались лампочки, сыпалась штукатурка, выли подстреленные люди. Кто-то за спиной еще выползал из камер, тянул руки, умолял взять с собой, ссылаясь на разбитые ноги. Толпа неслась через третий блок, кроша и давя немногочисленную охрану. Здешние заключенные, которых некому было выпустить, возмущались, тянули руки к бегущим. Но каждый в этом хаосе был только за себя. Дорогу расчищали человек десять, вооруженные автоматами, – наиболее здоровые, самые злые. Они несли потери, но волна катилась. Второй блок, винтовая лестница... толпа гремела по ступеням, топча трясущегося в конвульсии надзирателя...

Мне удавалось слиться с толпой. Я даже спас кому-то жизнь, подстрелив вертухая в боковом проходе, собравшегося опустошить рожок. На выходе из «запретных зон» две гориллы судорожно замыкали решетку, им это удалось, но с мозгами у них было точно «ау» – вместо того чтобы перегородить проход снаружи, они сделали это изнутри. И заметались, когда на них бросилась озверевшая толпа с лестницы. Затоптали, раскрошили, ураганом свинца разнесли замок и хлынули через дежурное помещение...

Челобая я не видел – успел, видно, спрятаться. А может, и его раздавили. На выходе из каталажки истекающую адреналином и кровью толпу поджидал сюрприз. Куда бы разбежался народ из охраняемой зоны? Тревога сработала, и из ближайшей казармы подбежала резервная смена – не меньше дюжины рыл, вооруженных до зубов. Толпу встретил шквальный огонь. Люди падали как подкошенные. Но оружие павших подхватывали другие, стреляли по рассредоточившимся по площадке охранникам, прятались за мертвыми телами, переползали. Грохот стоял неописуемый.

– Ну что, мужики, – громогласно прокричал обросший, как Робинзон, зэк, – помирать, так с музыкой? Кто за мной? Встаем, на проры-ы-ыв!!!

Десятка два арестантов, кто еще мог ходить и воевать, поднялись и с дурным ревом бросились в атаку. Озаряемое вспышками пространство прочертила граната. Я упал за покойника, оскалившего рот, и зажал уши. Рвануло метрах в десяти, не страшно. В дыму бежали и падали окровавленные люди. Ну и дел я натворил... Вторую гранату швырнули раньше времени. Кто-то на бегу подхватил ее, швырнул обратно. Прогремело в гуще охранников. Толпа, воодушевленная подвигом неизвестного зэка, с ревом налетела на хилую цепочку обороняющихся. Все пространство вокруг тюрьмы обволок густой прогорклый дым...

Я катился к скале, где была припаркована моя машина. Воюющим было не до меня. Выжившие с торжествующими криками разбегались. Повсюду валялись тела. Раненые, мертвые... Стелился дым. Я откатывался все дальше. Автомат где-то потерял, схватился за кобуру – а кобуры-то и нет! Оставил в пультовой вместе со «стечкиным», когда выворачивался наизнанку. Сунул руку в карман штанов, наткнулся на плоскую штуковину, похожую на портсигар. Привет от Филиппыча? А я уже удалил ее из памяти. Вытряхнул за неимением иного, ощупывая одной рукой (на коротком торце что-то вроде стеклышка для инфракрасного сигнала, на плоской части небольшое углубление, а в углублении выпуклость), припустил к машине. Тень метнулась наперерез от кузова припрятанного под скалой грузовичка.

– Стоять!

– Оперативный отдел! – крикнул я. – Свои, служивый!

Но этот парень не числился в штате «заведения тюремного типа». Автомат в его руках подпрыгнул.

– Луговой?

Лицо визави укутывал полумрак. Голос был незнаком. Да мало ли их бегает – кто знает меня и кого не знаю я.

– Был приказ задержать вас, Луговой, мне очень жаль... – Голос автоматчика дрожал, как перетянутая струна, того и гляди, лопнет.

– Спасибо, мне уже доложили, – буркнул я, падая ему под ноги. Выстрел прогремел, а я уже выворачивал ему ногу. Бросок, локтем в сплетение, кувырок… Где там моя машина? Я даже дверцу распахнуть не успел. Двое выросли под носом – вдруг как в сказке. И откуда спрыгнули?

– Ни шагу, Луговой! Не заставляйте нас стрелять!

Не мог я дотянуться до них кулаками. Дистанцию держали, учили их. А у меня в руке если что и было, то только это – с углублением и рифленым стеклышком. Делать было нечего. Хоть посмеяться напоследок.

– Ладно, парни, сдаюсь, – сказал я убитым голосом. Направил в их сторону, не поднимая руки, это самое стеклышко и надавил на выпуклость в углублении.

Я думал, штука разряжена – судя по тому, что Корович остался жив. Но, может, от беготни там чего-то аккумулировалось, не знаю. Пространство озарилось голубоватым мерцанием. Это было красиво, необычно, как-то даже... празднично. И настолько ярко, что защипало в глазах и дыхание перехватило. Двое попадали без лишних вопросов. Лежали у меня под ногами, изумленные, мелко подрагивали, как-то квело шевелили конечностями. Парализованные, сообразил я. Штуковина вроде шокера, ну, может быть, слегка усовершенствованная, стреляющая непонятно чем и имеющая приличную поражающую дистанцию. Ничего магического. Просто не сталкивался я с такими штуками. Прогресс, конечно, шагает, но... все равно это было за гранью понимания. Разумеется, я протянул резину – ведь это было так странно...

Дым у «приемного покоя» уже развеялся, стреляли в отдалении – небольшой группе заключенных удалось вырваться. Ко мне бежали. Я вспомнил, где нахожусь, и кинулся к машине. Очередь разбила ветровое стекло, я отпрянул. Штуковина вылетела из дрогнувшей руки. Я бросился ее ловить... и запрыгал какую-то сумасшедшую польку, когда пули застучали под ногами. Что важнее – жизнь или штуковина? Я рыбкой влетел в открытую дверцу (хорошо, что не запер, как-то не принято обкрадывать и угонять машины в Каратае), повернул ключ. А дальше было, как в безвкусном боевике. Я выкатился с парковки задним ходом, при развороте, как настоящая блондинка, зацепил две машины, отлетело боковое зерцало. Дорогу подрезало развесистое дерево – единственное украшение тюремного двора. Потом скала метнулась наперерез, имея намерение меня задержать. Но скала была неповоротливая, от нее я ушел. Сполз с сиденья, ехал «восьмерками», чтобы не попали по колесам. Кто-то метался перед машиной в «вовремя» включенном дальнем свете. Удар – и тело кубарем покатилось...

Нахальства в эту ночь мне было не занимать. Через две минуты я остановился у закрытого шлагбаума. Служивые метались вокруг него кругами, не зная, что делать. Стрельба в отдалении то стихала, то вновь разгоралась. Они кому-то звонили из будки, ругались. Обычный русский бардак.

– Отворяй калитку! – проорал я из машины. – Оперативный отдел! Особое распоряжение полковника Челобая! Живо, военные, живо, а то в кутузку у меня загремите! И отзвонитесь на другие посты, чтобы пропускали без волокиты!

Они открыли шлагбаум – ничего удивительного, что им не сообщили о бегающем на свободе опасном злоумышленнике. «А ведь действительно опасный, – проникся я к себе невольным уважением, – вон какой разгром учинил. Теперь развалятся десятки дел, порвутся сотни ниточек, и в сложной следственной системе на многие месяцы воцарится мрак! А все из-за того, что я хотел по душам поговорить с двурушником Плюгачом. Впрочем, о покойных лучше никак...»

Небо на востоке уже светлело, когда я смял капотом усыпанный «снежными» шарами соцветий бульденеж – особую гордость Степана (действительно, очень красиво) и побежал к черному ходу. По дому все еще плавал запах алкоголя. Три часа прошло – а кажется, целая жизнь! Степана я поднял относительно быстро, кинулся в спальню, затряс Анюту. Она стонала: «Развоплотись, Луговой...», отбивалась ногами, а когда я предпринял попытку стащить ее с кровати, ушла в глухую оборону и стала наносить короткие, но чувствительные контрудары.

– Просыпайся, Соколова, – рычал я, – все пропало! Меня ищут! Я идиот!

Она проснулась: