Аномальная зона

– Он раскрыл тебе секрет? – рассмеялся я. – Признался, что яблоко было, но он сожрал его втихушку на первом же привале?

– Ты знал... – расстроилась она.

Ничего я не знал. Тут не надо иметь семь пядей во лбу. Я дождался, пока она уснет, пошел на кухню и ликвидировал «притон». Свидание с Морфеем, похоже, откладывалось. Подружка-бессонница на подходе. Нужно было избавляться от «стрессообразующего» фактора. Я забрал виски и отправился к себе в кабинет. Плеснул в стакан, высосал, посидел несколько минут с закрытыми глазами. Женщинам лучше – поорут и успокоятся, все в порядке. А мужчины – существа тонкие, им нужно время, чтобы отойти от стресса. Выпив вторую, подъехал на кресле к столу и развернул карту Каратая, выданную Секретным отделом под строгую роспись. Я часто всматривался в эту карту, знал ее почти наизусть. Обширный кусок российской территории, не имеющий отношения к России и ее правительству. Условный, с рваными краями ромб – километров девяносто с севера на юг и около восьмидесяти в поперечнике. Если по центру, то шестьдесят градусов северной широты и сто пятнадцать градусов восточной долготы. На севере Якутия, на юге «Иркутия». Каратай – легенда, «Республика дезертиров». Нет никакого Каратая – как нет Шамбалы, Беловодья, сказочного града Китежа, прочих Лукоморий и Атлантид... Люди живут под боком у Каратая и не знают о его существовании. «Объект» засекречен, в его окрестностях не проходят железнодорожные и авиапути. Тайну блюдут не только местные «жандармы», но и целая свора российских чиновников, работников спецслужб и многих других ведомств. Особый клан посвященных имеет свою долю. Здесь добываются алмазы, выращиваются наркотики, пролегают контрабандные тропы, за проезд по которым взимается плата. В Каратай невозможно попасть постороннему – природа устроила урочище таким образом, что с севера его ограждают топкие болота, с юга – непроходимая горная страна. Существующие лазейки заблокированы, их контролируют власти. Имеются воздушные коридоры, по которым в «республику» доставляются грузы, в том числе рабы, чей труд здесь используется с большой охотой...

Я вновь водил пальцем по шершавым изгибам карты. Лягушачья долина, Грозовая, долина Падающей Воды, долина Ветров, Покоя, долина Черного Камня... Участки местности с благодатным климатом (серьезная загадка природы), плодородными почвами, с живописной природой. На юго-западе – Теплая долина. Для Каратая – собственный «Крым». Можно не выезжать за пределы области: Теплая долина – это тот же санаторий. Лечебные грязи, целебные ручьи, удивительный микроклимат, сформированный конфигурацией гор и розой ветров. Каратай – это множество средних и малых речушек, озер удивительной красоты, водопадов, горных кряжей, участков глухой тайги, смешанного леса. Невероятно, как такая красота сконцентрировалась на относительно малой территории. И, конечно же... белые пятна. Они обозначены на карте – размытые блеклости без названий, проставлены координаты. Людям с уровнем допуска выше второго соваться в эти места запрещают инструкции и вышестоящее начальство. За невыполнение – разжалование и наказание. Что там было – в этих местах? Алмазные рудники – другая песня, в этом нет ничего мистического. Они сосредоточены на северо-востоке и окружены тремя кругами секретности. Помимо рудников – масса аномальных зон. Повышенная геомагнитная активность, геопатогенные зоны, просто места, где ни черта не понятно и творится чертовской беспредел. Колдуны, телепаты, люди с экстрасенсорными способностями, беглые каторжане, безумные дикари-обезьяны, прыгающие с ветки на ветку... Полным профаном в этих вещах я не был. Собирал слухи и про ущелье Айгарач, где злобствуют злые духи, забирающие людей в свой подземный ад; и про озеро Пляшущих Призраков с его химерическими обитателями, и про распадок Бушующих Духов на краю долины Ветров, где якобы имеется проход в страну вселенского счастья Беловодье...

За последний год загадок только прибавилось. Я сую свой нос куда не просят, нарываюсь на неприятности, а толком ничего не выяснил. Сплетни, слухи, откровенная дезинформация. Кто такие «французы», появляющиеся в Каратае с регулярным постоянством и куда-то пропадающие? Чем занимается Филиппыч при дворе нашего «обоготворенного»? Что входит в компетенцию отдела «Ч» помимо отлова и нейтрализации «леших» и «кикимор»? Что за белыми пятнами усеян весь восток Каратая, а также запад и хороший кусок на юго-западе?

И еще: долго я буду, участвуя в гнусном деле, пытаться остаться чистеньким? Я привыкаю, становлюсь винтиком карательной машины, помогаю местным небожителям удовлетворять их «неестественные потребности». Меня уже не впечатляют концлагеря, тюрьмы, ежедневные смерти. Люди пропадают в России – изрядный их процент всплывает в Каратае (работает отлаженная система вербовки и обмана); им никогда не выбраться, здесь они лягут костьми в буквальном смысле...

Я выкручивался, извивался, тянулся к жизни. Природное упрямство и неплохая физическая подготовка помогали выживать. Бывший следователь Марьяновской военной прокуратуры, впервые я попал в Каратай почти два года назад, гоняясь с группой коллег и военных за беглыми дезертирами. Выжили только мы с Булдыгиным. Последний не оправился – сломался, убыл на край света. Мы прошли по мукам, вырвались. Я попал на крючок к спецслужбам, а также к Благомору, которому импонировала моя манера уходить от неприятностей. Год слонялся по России, кочевал из города в город, стал заядлым подпольщиком. А только собрался делать ноги в другую страну – сразу накрыли. И Анюту за компанию. Я заплатил ей за ночь в гостинице полтораста долларов и до сих пор терзаюсь вопросом: случайно ли она оказалась в тот вечер в баре? Проститутка ли она? Приклеилась как банный лист...

Я смирился – остаток жизни проведу в Каратае. Ладно, не за колючкой и не под палкой конвоира. Но вертолет, на котором нас перевозили, не долетел. Ракета, пущенная из ЗРК «Стрела» рукой сектанта-старовера, – и стальная махина рухнула в болото. Несколько дней мы, теряя людей, прорывались на юг. Нас гнали фанатичные «христиане» кормчего Питирима (общину, кстати, впоследствии разбомбили, сбросили десант с вертолетов и безжалостно достреливали всех: стариков, женщин, детей), волчьи стаи, зомбированные адепты какого-то «святого» братства. Мы едва не погибли в напичканном злыми духами Айгараче, познакомились с гномами-каннибалами (явление, надо признаться, малосимпатичное), спасли от гибели Благомора, убегающего от заговорщиков... И вот уже год я работаю в оперативном секторе, отлавливая расползшихся по Каратаю заговорщиков, скандалю с Анютой, умиляюсь терпению Степана, который у меня и садовник, и «дворецкий», и мальчик для битья, и человек, принципиально не понимающий, чем беспорядок в доме отличается от порядка...

* * *

Торкнуло под бок. Я проснулся, поднес часы к глазам – два ночи. Скоро рассвет, выхода нет... Впрочем, еще не скоро, в Каратае часы не переводят, светать начнет после пяти. Работать, что ли, пора? Три часа на сон – и это все? Стеная и ругаясь грязными словами, я выбрался из постели. Анюта не проснулась – после такого количества виски ее и батарея гаубиц не разбудит. Мне бы такую жизнь. В принципе, мы могли быстренько провернуть операцию, сдать задержанного под опись и еще немного поспать. Эту нехитрую мысль я и пытался донести до сонных коллег, когда с чашкой кофе забрался в машину и активировал коммуникатор.

– Как на работу? – испугался Шафранов. – Ты на часы когда последний раз глядел?

– Боже, они возвращаются... – стонал, не приходя в сознание, Топорков. – Они знают, что я сделал прошлым летом... Боже, как же тяжела и неказиста...

– Ты точно сумасшедший и не лечишься! – рычал Корович. – Откуда такое рвение? Перед начальством гнешься?.. Да встаю я уже, встаю, уже пятки скипидаром смазываю...

– Андреич, я, конечно, человек исполнительный, – мямлил, выбираясь из грез, Хижняк, – но ты уверен, что надо делать то, чего не надо?

– Живо все на выход! – ревел я. – Подъеду через десять минут! Чем быстрее сделаем, мужики, тем раньше освободимся! Оружие не забудьте!

Я долетел по гравийной дороге до офицерского общежития быстрее чем за десять минут. Часовые на КПП молча покрутили пальцами у виска. Оперативники, хором ругаясь, забирались в машину. У Коровича был такой вид, словно он всю ночь просидел в бочке с ядохимикатами. Топорков тер глаза и жаловался, что у него пиксели в глазах выгорают и замучила мигрень (спать охота, а работать лень). Хижняк требовал изложить обстоятельства – куда, зачем, какого хрена? Шафранов хриплым голосом напевал на мотив «Прощания славянки»: «Остаюсь на сверхсрочную службу, надоела гражданская жизнь...»

– Излагаю обстоятельства, – скупо поведал я. – По мнению информатора, в Торгучаке отсиживается отпетый злодей, заваливший Гульштерна и Калашкина. Третий дом от леса, хозяин – некий Агрофей Пырьев. Осаждаем, врываемся, прибираем клиента и лицо, оказавшее ему содействие, доставляем в КПЗ и идем досыпать. А утром на свежую голову добываем из клиента признательные показания и выходим на заказчика. Восемь верст езды, восемь обратно. Час работы – зато какое удовольствие!

– Обнадежил, – хмыкнул Хижняк.

– А куда мы их посадим? – перестал напевать практичный Шафранов. – «Воронка» с решетками, чай, нет. В багажник, что ли?

– В багажник, – сказал я, – не баре. Еще вопросы есть?

Странное дело, в эту ночь у меня не было никаких дурных предчувствий. Хотелось поскорее разобраться – и на базу. Сломалась моя интуиция.

Мы тряслись по проселочной дороге, прыгали по лесу через ямы и корни. На подъезде к Торгучаку погасили фары. Встали за перелеском, двинулись в колонну по одному через поляну по высокой траве. Топорков поскуливал, что он боится росы, Шафранов предложил не спешить, устроить последний перекур «перед смертью», начал безуспешно чиркать зажигалкой – из тех, что собирают китайские школьники на уроках труда. Остальные набросились на него – накаркаешь, дескать. Странно, абсолютно не было предчувствий. Я твердо знал, что до рассвета все останутся живы...

Несколько минут мы лежали в лесу на опушке, наблюдая за спящей деревенькой. Торгучак определенно не претендовал на звание центра мироздания. Пара десятков бревенчатых изб – со стороны казалось, что они прижались друг к дружке, чтобы не так страшно было. В деревне стояла тишина, лишь периодически на северной околице гавкала страдающая бессонницей собака. Третий дом от опушки я уже, в принципе, зафиксировал. Он ничем не отличался от первых и последующих – за исключением высокого сарая с сеновалом на краю огорода.

Я вздрогнул – высоко на дереве ухнул филин. Затем еще раз. Топорков немедленно среагировал – поднес ко рту сложенные ладони и сымитировал птичий крик. Вышло похоже. Филин удивленно замолчал. Топорков радостно засмеялся.

– Умница, – проворчал Хижняк, – можешь в плагиаторы идти.

– В пародисты, – поправил Шафранов. Помолчал и предложил тему: – А вы чувствуете, господа, как здесь атмосферно? – И продекламировал замогильным голосом: – «Темно, за окошком ни звука, луна из-за леса встает... Седая, лохматая бука с мешком по дороге идет...» Помню, мама стращала меня в детстве Букой... Других Бабаем стращают, а меня вот – Букой. Придет, дескать, ночью, если плохо будешь себя вести, схватит за ноги, утащит в лес и там цинично надругается... А знаете, коллеги, чего боится Бука больше всего на свете?

– Чего? – зачарованно спросил Топорков.

– Что взрослые в нее поверят...

– Заткнитесь, – прошептал я. – Встали и пошли, нечего тут фольклором упиваться. Толпой не валим, окружаем хату, не скрипеть, не кашлять. Хижняк, проверить сеновал. Шафранов, Топорков – сараи и прочую «приусадьбу». Корович – окна в сад. Работаем, мужики, работаем...

Все казалось просто и штатно. Мы действовали по отработанной схеме. Крались мимо домов, сливаясь с темнотой и предметами антуража, не разбудив ни одной собаки. Замолчала даже та, на северной околице. Окружили участок, сжали кольцо. На сеновале было чисто, в сараях – тоже. Прибежал Корович, доложил, что в сад – ни одного окна. Собаки – ноль (я подумал еще, что как-то странно, но решил не заморачиваться). Мы отжали старую рассохшуюся дверь, проникли в дом...

На этом тихий этап операции с треском от упавшей лавки завершился. Хата огласилась грохотом. С воплями, что дом окружен и сопротивление бессмысленно, отчаянно мешая друг дружке, мы вываливались из сеней. И вдруг столкнулись с сопротивлением неестественной, я бы даже сказал, колдовской природы! Нам навстречу из дальней комнаты в горницу вылетел черный невысокий тип, закутанный с ног до головы. Убивать его резона не было – толку нам с этих бесконечных покойников? Что-то вспыхнуло в его руке, и горницу обволокло голубоватое свечение. Шафранов, бежавший первым, сменил направление, полетел обратно, сбил Коровича, оба умчались обратно в сени, загремели там какими-то корчагами и баклажками. Мы не поняли, в чем дело. Их не убило – судя по крепкой ругани. Хижняк набычился, бросился на таран, но снова что-то воссияло (явно не шокер). Он боком повалился на стол, подломилась ножка, и вся старинная конструкция вместе с нашим коллегой пали в прах. Молодой Топорков с криком «А это что за крокозябра?!» сделал попытку запрыгнуть «колдуну» на шею, и у него бы получилось, но тот, похоже, был знаком не только с техническими новинками оборонительного типа, но и с магией. Выставил руку ладонью вперед. Топорков застыл – словно и не набирал никакой инерции. Постоял, подумал... и растянулся на полу.

Самое интересное, что меня в этом бардаке уже не было. Как я сподобился убраться в сени после первых же матерков – ума не приложу. Перелез через контуженые тела, на четвереньках сполз с крыльца и потащился вдоль завалинки. Череп распирало дрожжевое тесто – я невольно угодил в зону поражения. Попутно там взрывались мины, выли падающие снаряды. Инстинкт самосохранения еще работал. Я заполз за угол, прислонился к избе и принялся лихорадочно растирать виски.

А у крыльца тем временем происходило изгнание и окончательное уничтожение «захватчиков». Я высунулся на шум. Ох, и гадкое же было зрелище! Первым с крыльца, пошатываясь, держась за перила, сбежал Шафранов. Оступился на последней ступени, покатился по двору, жалобно стеная. Следующим сполз Корович, опустился на четвереньки, ткнулся носом в грязь. Ну и позорище... Хижняк не просто вышел – вылетел! Разлетелось ограждение крыльца, тушка подчиненного проделала кульбит и поразила бочку с дождевой водой. Последним, зажимая уши и вереща на тему «дяденька, не надо!», выкарабкался Топорков. Слетел с крыльца, куда-то зачастил, но запнулся о Шафранова, поднялся и окончательно улегся, когда его повалил стартующий из бочки Хижняк...

Я наблюдал за разгромом, не веря своим глазам. Третий дивизион против высшей лиги! Всухую! Дышалось уже лучше, но конечности были вялые, шевелить ими было труднее, чем извилинами. Четверо коллег, не в силах подняться, ползли по двору, а за ними медленно шел спустившийся с крыльца черный субъект. С чего я взял, что он черный? Я всматривался в белесое пространство. Все расплывалось. Я должен был настроиться, собраться... Да, он был во что-то закутан. Почему бы не закутаться – ночью не жарко. Хижняк попытался приподняться, оказать сопротивление, но снова «воссияло». Что за парализатор такой? Мой коллега свалился, не пикнув. Начал привставать Корович, субъект повернулся на тридцать градусов и поднял руку. Послышался звук, похожий на зуммер. Ага, не сработало! Но вряд ли Корович мог праздновать победу и танцевать джигу. Субъект выхватил что-то из кармана, щелкнуло явственно и очень традиционно...

Мишень плясала перед глазами; я уперся плечом в угол хаты, затаил дыхание перед выстрелом. Похоже, успел – треснуло из моего ствола, а не из того, другого. Ноги у субъекта подломились, он медленно стек на землю – как бы даже с чувством собственного достоинства... Клянусь всеми близкими, не было у меня возможности стрелять ему по рукам, по ногам или еще куда, чтобы не помер! Не успел бы я. Только в корпус... Дальнейшие события проистекали как в тумане. Я шатался, в глазах плыло, в ушах звенело. Я метался от тела к телу, что-то кричал, не слыша своего крика, пинал, толкал людей. Люди шевелились, все были живы – и это просто праздник!

Очумевшие, злые, мы ввалились в дом, растекались по комнатам. Избушка оказалась вполне вместительной. Электричество в деревнях не практиковалось, искать свечу или масляную лампу было некогда; один фонарик мы сломали, другой куда-то закатился. Корович, чертыхаясь, искал его под лавкой, бормотал, что эта штука где-то тут. Приходилось пользоваться лунным светом и крепким словом. Мы нашли только черную кошку, которая умчалась, истошно мяукая. Шафранов прохрипел, что это не кошка, а типичная коргоруша – мелкая нечисть на посылках у домового. Помещения были пустые, не считая гор хлама. Очень вовремя Корович отыскал свой фонарь – треснуло стекло, но аппарат работал. Осветился квадратный люк подпола...

Собрать народ мы не успели – Хижняк, Шафранов, Топорков рыскали где-то по дому. С грохотом взлетела крышка подпола, и на меня, гудя, как паровоз, набросилось нечто. Обжигающий удар в живот, я выпал в аут. За первым вылетел второй, Корович выстрелил, но явно не туда. Его толкнули, он отлетел к печке, на голову посыпались крынки, плошки, ковшики. Двое незнакомцев бросились из дома, сбили бегущего им навстречу Топоркова и спрыгнули с крыльца. Они неслись по двору, прыгали по грядкам и уже выходили на финишную прямую к сеновалу, когда я открыл по ним огонь. Обойма в «стечкине» вместительная, но стрелок из меня в эту ночь был так себе. Первый выпал из поля зрения, второй закричал от боли, стал вертеться юлой. Похоже, я попал ему в руку. Рана не смертельная. Бросился дальше. Я кинулся за ними, в несколько прыжков одолел двор, влетел за сеновал, но их уже и след простыл. Колыхались в полумгле заросли бурьяна. Два шага до леса. Ушли, гады! В сердцах я выпустил в «молоко» несколько пуль, сплюнул и потащился обратно. Корович, тяжело дыша, выбежал на крыльцо.

– Не спеши, – проворчал я, – не фартовая сегодня ночь...

– Не скажи, – отдуваясь, сообщил Корович. – Была бы не фартовая, мы бы уже не жили... Нет таких ошибок, которые нельзя бы потом исправить... Ладно, давай в дом, там мужики чего-то орут...

Мужики орали о том, что нашли в подвале симпатичную бабу. Она плачет, уверяет, что не в теме, считает себя пострадавшей стороной. Мы сгрудились все впятером у створа люка. Картинка, конечно, маразматическая: пятеро побитых мужиков таращились на черноволосую, отчасти привлекательную девушку с тонким носом и большими сумасшедшими глазами, которая тянула к нам тонкие руки и сбивчиво умоляла вытащить ее из подвала. Лестницу под ногами она, надо думать, не видела. Коллеги начали истерично похихикивать. В подвале, кроме девушки, никого не было. Горели несколько свечей, имелась кушетка с наваленными тряпками, пара колченогих табуретов и старый развалюшный шкаф. Для хранения солений и самогона подполье, видимо, не использовалось.

– Спасите, спасите! – умоляла девушка. – Будьте же добры!

– А ведь с ней что-то не в порядке, – обнаружил не последний эксперт по прекрасному полу Шафранов. – Что делать будем, мужики?

– Конечно, с ней что-то не в порядке! – вскричал Топорков. – Сидит девушка в подвале глухой ночью и просит о помощи – это нормально?

– Мне одному кажется, что происходит что-то не то? – задался резонным вопросом Хижняк.

– Закрывай, – распорядился я, – не убежит.

Мы навалились и захлопнули крышку. Мольбы о помощи стали глухими и воспринимались уже если не естественно, то вполне терпимо. Гуськом мы побежали во двор. Корович подобрал пистолет таинственного (и, несомненно, мертвого) незнакомца, а я – какую-то штуку весом граммов шестьсот, напоминающую утолщенный портсигар. Сунул в карман – потом разберемся. Мы стояли возле тела. А то лежало ничком с подогнутыми коленями. Человек при жизни носил утепленный прорезиненный плащ, застегнутый на все пуговицы, и капюшон на голове, замкнутый под горло на молнии. И вся мистика. Возможно, он недавно пришел (или приехал). Ночь была не столь уж дождливая (если не сказать большего), но ночная температура в Каратае достаточно низкая; вероятно, он просто боялся простыть или перенес недавно болезнь. Неприятное чувство охватило меня, когда Хижняк сел на корточки, чтобы перевернуть тело. Теперь не только ему казалось, что ночь проходит не по плану. Он перевернул тело, и мы тоскливо уставились на покойника.

– Впервые вижу, – резюмировал Хижняк.

– И я, – сказал Шафранов.

– А я – тем более, – поспешил сообщить Топорков.

– А вот старшой, похоже, не впервые, – подметил Корович, посветив мне в лицо. Я молчал. В горле пересохло. Мурашки ползли, волосы шевелились. Ноги сделались жидкими и куда-то поплыли. А все это – на фоне обильного потоотделения.

– Мы попали, мужики, – прохрипел я, не в силах оторвать взгляд от бледного, невыразительного лица мертвеца. – Что, Николай Федорович, нет, говоришь, таких ошибок, которые нельзя исправить? Это Филиппыч, рожа из особо приближенных к императору... Что же мы наделали, мужики...

Я, спотыкаясь, стал им излагать, кто такой Филиппыч и в каких отношениях он состоит с Благомором. Коллеги потрясенно молчали.

– Какого же хрена ты его пристрелил, Андреич? – пробурчал Хижняк.

– Он бы Коровича убил, – резонно отозвался я. – Руки дрожали, выискивал мишень покрупнее – стрелял в корпус... Даже останься он живой – мы бы обрели такие неприятности... В жисть бы не отмылись.

– Все правильно сделал, командир, – глухо бросил Корович. – Спасибо, кстати, тебе огромное. Так не хотелось в лучший из миров в расцвете лет...

– Это что же, – задумался Шафранов, – заговорщиками, как видно, тут не пахнет. Скрывающийся в Торгучаке киллер – звонкая липа. Подстава, однако, Михаил Андреевич. Филиппыч тут вдали от шефа обтяпывал свои дела, разыгрывал, так сказать, левую карту, а твой так называемый информатор...

– Неверное умозаключение, – возразил я. – За этим типом я давно наблюдаю... Филиппыч никогда не решится на самодеятельность. Он предан Благомору по самые гланды. Может действовать только с его ведома и по поручению... О, мать святая...

Я понял, во что мы влипли. Нас действительно красиво подставили. Кто-то знал, что Филиппыч с двумя подручными чем-то занимается в Торгучаке по приказу Благомора. Это «что-то» связано с девушкой в подвале, но об этом позднее. Нельзя плодить сущности – их и так многовато развелось. Кто-то знает, что Плюгач мой информатор, с ним проводится соответствующая работа, сочиняется «на коленке» подходящая история про то, как «киллер вышел из леса...». Значит, кто-то способен обеспечить Плюгачу гораздо больше неприятностей, чем могу обеспечить я! А стукачу, по сути, какая разница, кому стучать? Нет меня, и никто не знает про историю, случившуюся в ИВС города Новокузнецка. А не застрели я Филиппыча, мы бы все равно огребли такую гору (слежка за «ответственным» работником, взлом, проникновение...), которая в свете моего текущего шаткого положения стала бы лавиной...

Я смотрел на лица коллег, окутанные мглой, и с прискорбием понимал, что подставили не только меня, но и всю группу. Нельзя моим подчиненным возвращаться на базу. Двое сбежавших непременно поведают боссу своего босса, как группа Лугового расправилась с Филиппычем. И уж теперь-то Благомор не будет щедр на похвалу. Он на кусочки нас порвет! А потом уж будет разбираться, что произошло. И даже догони мы этих двоих, ликвидируй, все равно остается «тот, кого мы не знаем, а он знает ВСЕ». И выпутаться из этого клубка будет ох как сложно...

Они смотрели на меня, молчали и, кажется, начинали догадываться, что история куда серьезнее, чем можно представить. Мой единственный бледный шанс – взять за горло Плюгача и вытрясти из него душу.

– Слушай мою команду, – хрипло вымолвил я. – Отставить панику. Выпутаемся. Хватаем девицу и живо валим отсюда. Место назначения – «блат-хата». По дороге путаем следы. Там вы остаетесь и добываете из задержанной показания – деликатно по возможности, – а я нанесу кое-кому визит в Мерзлом Ключе. Отчаянно надеюсь, что еще не поздно...

* * *

...«Блат-хатой» называлась замаскированная землянка на берегу Оюша, чуть ниже по течению от Данилкиного омута – места, пользующегося дурной славой и посему малопосещаемого. В условиях города это называлось бы конспиративной «ведомственной» квартирой – местом, где можно залечь на время, хранить что-то полезное, подумать о будущем вдали от суеты или, скажем, спрятать нужного человечка – по причине... да миллионы их, этих причин. Мы открыли подвал, и Шафранов пошутил: «Мэм, вы еще здесь? Почему не поднимаетесь?» Она сообразила насчет лестницы, вскарабкалась и оказалась в наших крепких мужских объятиях. Она дышала страхом, ее глаза блестели потусторонним огнем. Девице было чуть за двадцать, ее волосы были черны как смоль, кожа нежная, черты тонкие, покрытые толстым слоем пыли. Одежда какая-то не наша – то ли халат, то ли длинный жакет, то ли кардиган. Большие выпуклые пуговицы, волнистая прострочка, под верхней одеждой брюки, похожие на шаровары. Ботиночки без каблучков.

– Мэм, вы похожи на колдунью, – вкрадчиво сказал Шафранов, беря девчонку под руку. – Признайтесь, вы не ворожея? В противном случае мы засунем вас обратно в погреб, а сверху придавим чем-нибудь тяжелым.

– О нет, нет, что вы, – бормотала девица. – Как вы можете так думать? Я дочь Савелия Калахана, учусь в университете, никогда ничем подобным не занималась... Господа, я так рада, что вы меня спасли, мне хотелось бы выразить признательность...

– Без проблем, мэм, – приосанился Шафранов. – Пришел, увидел, победил, все такое. Всегда ваши, рады служить и защищать.

– По-нашему, не так звучит: собрался, выбрался, разобрался, – хмыкнул Хижняк. – А ну давай-ка, миледи, задержи дыхание... – Он схватил ее под вторую руку. – Мать честная, да ты же ни хрена не весишь. В тебе хоть грамм мяса есть?

Она не шла – ее тащили. Мы неслись по огородам, вылетели за околицу, бежали по высокому бурьяну к темнеющему за лужком лесу. Машина не пострадала – подельники Филиппыча ее, наверное, не заметили (а вероятнее, своя была припрятана). Девицу посадили сзади – на колени Топоркову. Молодой сначала возмущался, потом примолк, сделал сложное лицо и обнял девицу за талию – разумеется, для того чтобы ей было удобно... Я плутал какими-то головоломными тропами, лихорадочно извлекая из памяти хитросплетения проселков. Пару раз мы едва не увязли в колее, чуть не сверзились с травянистого обрыва, тряслись, как на вибростенде. Коллеги проклинали мою манеру водить (нормальная, между прочим, манера), ругались, что я хуже лешего – вожу их петлями, покрикивали на девчонку, когда она пыталась что-то спросить. И только Топорков помалкивал – думаю, он и до утра был согласен трястись...

Оюш петлял между невысокими глинистыми обрывами. Берега речушки заросли тальником, ольхой. Старое жилище какого-то отшельника прилепилось к стене оврага и со стороны практически не просматривалось.

– Беседуйте на здоровье, – напутствовал я, останавливая машину в двух шагах от ската оврага. – С «блат-хаты» ни ногой, сидите и терпеливо меня ждите.

– Что, уже приехали? – разочарованно вымолвил Топорков.

– Помощники требуются, Андреич? – деловито осведомился Корович.

– Не думаю. Чем меньше народа, как говорится...

– Пожрать чего-нибудь привези, – буркнул Хижняк.

– Послушай, Михаил Андреевич... – замялся Шафранов. – Мы, конечно, понимаем, что ты парень везучий, опытный, подготовленный, но... как бы это выразиться, чтобы тебя не обидеть... В общем, что нам делать, если ты не вернешься?

– Не знаю, мужики, – признался я как на духу, – честное слово, не знаю. Решайте сами. Можете отпустить девку, вернуться на базу и попытаться все объяснить. Валите на меня, так и быть. Как сложится – ума не приложу. Но сдается мне, что сложится не очень. Хрен на Филиппыча, но эта девка... Ведь не зря ее держали в Торгучаке; не зря это предприятие устроила не какая-нибудь «шестерка», а лично Филиппыч. Решайте сами, мужики. Выбраться из Каратая, в принципе, возможно. Спрятаться в какую-нибудь местную дыру – тоже вариант...

Я не стал выслушивать их стенания и проклятия в свой адрес, развернул машину и поехал в темень. На «операцию» ушел ровно час. Было начало четвертого. Зарница на востоке пока не намечалась...

* * *

Тревогу еще не подняли. Я искренне надеялся, что парой часов располагаю. Часовые на КПП равнодушно изучили мои документы, честную физиономию, поводили фонарем по бортам автомобиля, обросшим комьями земли, и осведомились, чего меня тут носит в неурочное время. «Служебная необходимость» – ответ их, в принципе, устроил.

В общежитии, где был расквартирован «младший командирский состав», Плюгача не оказалось. Барак смердел сивухой, неистребимым мужским потом, грязными носками. В соседнем крыле еще не отгуляли – разносились пьяные выкрики (у служивых, надо думать, завтра выходной), звенела посуда. Хрипло смеялась девица не самого принужденного поведения, отзывающаяся на кличку Машка-одноглазка. В тех же краях кого-то мощно рвало. За стойкой дежурного сидел привыкший ко всему пожилой «консьерж» в камуфляже войск НАТО, прихлебывал чай и увлеченно читал «Двадцать лет спустя» Александра Дюма.

– Нету в общежитии Плюгача, – разъяснил книгочей, поводив толстым пальцем по строчкам в амбарной книге. – Был и весь вышел Плюгач.

– Совсем вышел? – не сориентировался я.

– Совсем, – кивнул «консьерж». – На дежурстве Плюгач. Ровно с полуночи. Вот отметился, можете посмотреть. Прибыл в двадцать два пятьдесят, убыл в двадцать три сорок. Вернется к полудню. У них сейчас смены по двенадцать часов.

Задача усложнялась. Лезть в тюрьму – то есть к волку в пасть – откровенно не хотелось. Но и ждать до полудня, когда охота на Лугового и его компанию будет в самом разгаре, казалось не лучшим выходом. Я поблагодарил и вышел. Шустрый парень мой информатор. Вертелся неизвестно где, получал инструкции непонятно от кого, потом подкараулил меня возле дома, всучил липу, прибежал в общагу и стал готовиться к дежурству.

Я въехал на парковку под скалу у северного входа в арестантский блок, заглушил мотор и задумался. Дураком по жизни Плюгач не был. Понимал, что подставляет меня не понарошку. Значит, должен знать, что я буду его искать и требовать объяснений. Что ему наобещали? Что от меня избавятся уже сегодня ночью?

Скулы сводило от страха. Бесстрашие – удел умалишенных. Я вышел из машины, одернул форму и зашагал к укрытому под бетонным козырьком входу в местную обитель скорби.

– Луговой? – окликнули сзади. Я обернулся – искусством скрывать, что тебя пучит от страха, я, в принципе, владел. Стрижак из отдела «Ч» стоял у серенького «Паджеро» и пытался открыть дверь, не выронив при этом стопку папок. Против Стрижака я ничего не имел. Подошел, подержал его ношу, пока он справлялся с дверью.

– Ограбил тюремный архив? – пошутил я.

– Работа на дом, – туманно объяснил Стрижак. – Аврал, в рабочее время не успеваем. В тюремной канцелярии имелись дела на нескольких субъектов, которых мы должны отработать. Не представляешь, как трудно получить разрешение на вынос. Бюрократия хуже, чем в России. Крюкаев подписал приказ, а комендант Дрысь требует дополнительного подтверждения из штаба в Черном Камне. Формально он прав, а фактически – сука. Приходится ночами, со всеми воровскими повадками... С дежурным комендантом проще договориться, чем с Дрысем. Только никому, договорились? – Стрижак строго посмотрел мне в глаза.

– Могила, – пообещал я.

Мы постояли пару минут, покурили.

– Куда в такую рань? – равнодушно осведомился Стрижак.

– Да так, – отмахнулся я, – типа одного напрячь надо. Не у вас одних аврал.

– Понятно, – вздохнул Стрижак. – Дома-то, поди, терки-разборки, скандалы без просвета?

– Ох, не говори. Чем дальше, тем веселее. Супруга пьет, буянит, мебель колотит. Слезы, предъявы...

– Сочувствую, Михаил. Обычная история. У меня вот, слава труду, супруги нет, детьми тоже не обзавелся. Хорошо хоть, не в общаге парюсь.

Об этом я знал. Стрижак обретался на южной оконечности долины Покоя, где год назад возвели трехквартирные коттеджи для неженатых, но по статусу недостойных проживания в общежитии.

– Семья-то имеется? – спросил я. – Ну, в смысле, мать, отец, братья, сестры?

– Мать имеется. – Стрижак немного помрачнел. – В уездном городе в Кузбассе доживает. Всю жизнь на шахте в бухгалтерии... Была сестра, но погибла пару лет назад. Огнестрельное ранение... идиот один выстрелил.

– Прости...