Помоги проекту - поделись книгой:
6
Оринск — чистенький старинный русский городок. Дома одноэтажные. Замысловато узорные карнизы и оконные наличники, на трубах петушки из жести. Попадаются, правда, и двухэтажные постройки: низ сложен из красного кирпича, верх срублен из бревен и обшит тесом. На окраине протекает дремотная равнинная речонка, на мосту, свесив ноги, сидят русоголовые пацаны, удят рыбу. Город прорезает железнодорожная линия, по которой то в Ленинград, то на станцию Дно проносятся товарные и пассажирские поезда…
Сочетание оживления, свойственного городу, с деревенским безмятежным простором с первой же встречи очень понравилось Леониду. И Маше будет не скучно, и ребятам сплошная благодать.
В минувшем году в районе хлеб уродился на славу. В передовых колхозах на трудодень получили чуть ли не по десять килограммов зерна. Народ повеселел, на каждом шагу попадаются избы, где меняют венцы или заново расписывают карнизы, наличники, ворота. И у каждой калитки свежевыструганная лавочка. Не поленились, для вящей красы и благолепия покрасили купол давно закрытой и обращенной в склад церкви.
В первый же вечер Леонид написал жене коротенькое письмецо: «По сравнению с Ленинградом городок этот игрушечный, ни Эрмитажа здесь нет, ни Казанского собора. Но я верю, что мы тут приживемся…» Кстати, он вспомнил, как влюблена Маша в русскую поэзию, как восторженно чтит она все, что связано с Пушкиным, и, решив сыграть на этой чувствительной ее струне, приписал: «До Михайловского, где Пушкину являлись летописец Пимен, Самозванец и Марина, если ехать на машине, от нас всего около часу пути…»
На другой день, рано утром, он бросил письмо в почтовый ящик ленинградского поезда и выехал в колхозы.
Еще в облземотделе ему сказали как-то: Оринский район, дескать, вроде вола в упряжке, не скачет во всю прыть вперед, но и не отстает, притомившись. Словом, тянет, и мы за него в общем-то спокойны… И вправду, судя по сводкам, которые ему показал зоотехник облземотдела, план развития животноводства в целом по району был перевыполнен.
— Сколько молока дает в среднем корова? — поинтересовался Леонид, отложив сводки.
— Восемь.
— В Восточной Сибири мы надаивали по десять — одиннадцать литров. А сколько шерсти получается от овечки?
— Четыре кило.
— А мы в Сибири получали по шесть. В чем причина? С кормами туго, что ли?
— Жалоб не слышно.
— Может, помещения холодные?
— Не сказал бы.
— Так в чем же загвоздка?
Зоотехник облземотдела вытащил из металлического стакана разноцветные граненые карандаши и начал катать их по столу.
— Породистого скота маловато. Мериносов в общем поголовье всего десять процентов. Коровы низкорослые, будто телки.
— А почему бы не позаботиться об улучшении породности?
— Ладно, ладно, — улыбнулся понимающе зоотехник, знакомый с личным делом Леонида, — приедешь на место, займешься вплотную этим вопросом. Тебе и карты в руки. А будь там все в ажуре, и в нас с тобой надобности не было бы.
И вот разъезжает Леонид по району. И к радости одних, к страшному неудовольствию других сует нос во все дырки. Разгуливает по лугам, где пасутся коровы, присматривается, как организована дойка, придирается к скотницам, смешит их шутками-прибаутками, вгоняет в краску колким словцом. Большинство председателей колхозов и заведующие фермами одобряют этого светло-русого, ясноглазого богатыря. Ухватистый, мол, парень, знает, где у быка рога.
Встречаются, конечно, и такие, что искоса поглядывают на городского щеголя, разгуливающего в белоснежной сорочке, серых шевиотовых брюках и новеньких штиблетах, ехидно улыбаются, ворчат вслед: «Интеллигент!..»
Есть у Леонида и сапоги кирзовые, и пара стеганок — еще из Сибири привез. Однако не захотелось ему в первые дни знакомства с людьми являться в традиционном «мужицком» обличье. Он терпеть не может, когда слышит, как некоторые представители из области, прибыв в деревню, начинают коверкать русскую речь, подделываясь под свойского да простецкого парня. Теперь и деревенские-то жители радио слушают, газеты читают. Нечего мужиковствовать, когда советская власть двадцатилетие свое отпраздновала!..
Деревушки в районе маленькие, сидят вразброс. Даже в правлениях колхозов нет телефонов. Только в сельских Советах имеются они, однако беспроволочный телеграф действует безотказно, и новости распространяются со сказочной быстротой. Пересуды о молодом зоотехнике неизменно опережали самого Леонида.
— Чтоб на ферме все языком вылизать, не то парную баню вам устроит.
— Богатырь истинный, а не зоотехник.
— Бают, холостой.
— Ну-у?..
Девчата, работающие на фермах, подоставали из сундуков праздничные наряды, надушили волосы одеколоном, парни-конюхи напустили на себя подчеркнуто равнодушный вид и лихо посвистывали, сдвинув кепки набекрень. И все — ждали… А когда Леонид заночевал в одном колхозе, под окошком избы, где он остановился, долго не стихал девичий смех и раздавались частушки:
Леонид, не вставая с постели, раздвинул занавеску. Горницу залило лунным светом… «Маша, пожалуй, уже получила письмо…» В запечье заверещал сверчок, где-то протявкала собака. «Нам тоже надо будет обзавестись хорошим породистым псом…» На печи лежит хозяин. И все чиркает спичками, прикуривает. Видно, самосад сырой, недосушил. Потом затягивается и надсадно кашляет… Не спится Леониду. Он тихонько встает и выходит на крыльцо. Просторная июльская ночь, полная звезд и невнятных, но сочных шорохов. На душе тоже покойно и просторно. Район неплохой, люди понравились. Можно работать. Уйма настоящего дела… Интересного, увлекательного…
Через десять дней, когда не осталось колхоза, где бы он не побывал, Леонид представил в райком подробнейшую информацию о состоянии животноводства и внес ряд деловых предложений.
Секретарь райкома с хорошей усмешкой оглядел Леонида с головы до ног, заметил, что он, секретарь, обязан прежде всего о людях заботиться, и приказал зоотехнику как следует отоспаться. Спорить не приходилось. Богатырь-то богатырь, но измотался крепко. Но тут пришла телеграмма от Маши: «Подыщи квартиру, выезжаем следующую неделю».
Леонид уже с первых дней думал о квартире, но увлекся, завертелся и забыл. Отсыпаться так и не пришлось. Хорошо, что помогли товарищи из райзо. Старожилы, они знали всех в Оринске и без особого труда нашли хозяина, который сдал половину своего пятистенного дома. Удобно — до службы минута ходу. Пригляделся Леонид к саду, к добротным строениям во дворе и размечтался: «Если Маше понравится здесь, с будущей весны надо будет позаботиться и самим домик построить. Хватит кочевать, будто цыган какой. Вот-вот тридцать стукнет. Да и детишки подрастают…»
Приехала Маша. Вечером они пошли погулять, посмотреть на Оринск. Леонид разговорился о своих планах. Страшно обрадовался, когда услышал в ответ:
— Я тоже об этом подумывала, Леонид.
— Значит, Оринск не разочаровал тебя?
— Нет, нет. Сам же знаешь, я человек не столичный. Выросла в тайге, в глухомани, и, признаться, слишком уж быстро устаю от шума и суеты большого города… А твой Оринск как стихи Пушкина. Все здесь такое светлое и в то же время печальное. Помнишь: «Мне грустно и легко. Печаль моя светла…»? — Маша на мгновение замолкает. Похоже, дочитывает про себя завораживающее не только смыслом, но и волшебным ритмом своим стихотворение. Потом возвращается к действительности и с детской непосредственностью тараторит:
— Я бы птиц развела, Леня. Страсть люблю, как кудахчут куры и жалобно клюкают индюшки… А потом знаешь, Леня? — Она повисает на руке мужа. — Завести бы нам хоть парочку даданов. Я еще в Сибири мечтала о пчелах. Их неуемная жизнь придает всему вокруг особую красоту…
— А я собаку заведу, — то ли всерьез, то ли в шутку говорит Леонид. — Без собаки дом сирота…
Но планы пока что оставались планами. Крепко Леониду пришлось попотеть, прежде чем его проекты были вынесены на бюро райкома и получили одобрение. Тогда он сам поехал и отобрал в колхозах на Северной Двине сотню холмогорских коров, а потом отправился в Ставропольский край — за мериносами.
Словом, с головой ушел Леонид в работу. И вдруг с Востока дохнуло холодным, а точнее будет сказать — обжигающим ветром. Это было дыхание войны. В конце июля тридцать восьмого года у озера Хасан японские самураи напали на нашу Родину. Первая Отдельная Краснознаменная армия сокрушительным ударом разгромила 19-ю японскую дивизию. На страницах газет замелькали имена новых героев: комбат Бочкарев, пограничник Батыршин, танкист Винокуров, политрук Левченко, комиссар Пожарский, пулеметчик Ягудин.
Хозяин дома, где жили Колесниковы, получил горькую весть — его сын, танкист, пал смертью храбрых на сопке Заозерной. Плакал отец погибшего, плакали родственники, стояли слезы в глазах Маши…
Работать Леонид любил и умел. В его характере были и несуетливое упорство, и основательность — качества столь необходимые, чтоб доводить до конца раз начатое дело. На службе, на людях он был увлечен заботами текущего дня: проекты, планы, сам ругался, его ругали. Но, оставаясь один, он не мог не чувствовать, как баламутит душу тошнотворный запах пороховой гари. Щит Родины — мужественное сердце ее сынов. Однако эпоха такая, что одним лишь храбрым сердцем не обойдешься. Современная война — война моторов, теперь все будет решать техника, поэтому каждый молодой человек должен иметь настоящую военную специальность. В свободные часы Леонид ходил в районный клуб Осоавиахима, научился метко стрелять из винтовки и управляться с пулеметом. Через несколько месяцев в Оринске не было человека, который мог бы дальше и метче его бросить гранату. Теперь он собирался оседлать трактор и автомашину…
В сентябре 1938 года в Мюнхене состоялся гнусный торг: Чемберлен и Даладье, премьер-министры Англии и Франции, заключили сделку с Гитлером. Посредником на переговорах по просьбе Чемберлена выступил главарь итальянских фашистов Муссолини. Официально оправдывая свою позицию желанием умиротворить Гитлера, а на деле стремясь столкнуть Германию с Советским Союзом, они предали маленькую Чехословакию, Судетская область которой была присоединена к Германии. Буржуазное правительство Чехословакии под давлением западных держав предпочло капитулировать перед немецким диктатом, хотя Советский Союз еще до позорного «Мюнхенского соглашения», сохраняя верность договору о взаимопомощи, заключенному в 1935 году, предложил свою поддержку в борьбе с агрессором.
И позже, в течение почти целого года, Советское правительство терпеливо вело переговоры с Англией и Францией, предупреждая их о том, что, если не будут созданы условия для коллективного отпора захватническим притязаниям фашистов, второй мировой войны не избежать. Тамошние реакционеры не посмели открыто отвергнуть советские предложения (они боялись возмущения демократической общественности в своих странах), но по-прежнему продолжали двурушничать: позволили Гитлеру полностью захватить Чехословакию, вступили в тайные контакты с фашистскими дипломатами.
Учитывая военную угрозу сразу на двух фронтах, на западе и на Дальнем Востоке, и разгадав коварную политику империалистических кругов Англии и Франции, надеявшихся изолировать Советский Союз перед лицом возможного блока крупнейших капиталистических держав, в обстановке, когда не было других путей обеспечить безопасность страны, Советское правительство приняло в августе 1939 года предложенный Германией договор о ненападении.
В августе же советские и монгольские войска закончили окружение зарвавшихся самураев, которые еще в конце весны напали на дружественную нам Монгольскую Народную Республику у реки Халхин-Гол. Это была блистательная победа, показавшая зрелость советской военной мысли и неодолимое мужество наших бойцов.
Грозовые тучи отступили. Поколение, создавшее гиганты первых пятилеток, умело ценить время, знало, что время работает на нас и что полученную передышку народ использует в полной мере. Мы станем богаче, сильнее…
Между тем германская военная машина обрушилась на Польшу, а вскоре пламя второй мировой войны охватило Францию, Англию. Дорого обошлась странам Европы эгоистическая и недальновидная политика Мюнхена.
В народе неискоренимо живет вера в светлое будущее. Недаром у нас говорят: бодрость потеряешь — все потеряешь. Как и другие тысячи и миллионы людей вокруг, Леонид убеждал себя, что Гитлер знает, до чего сокрушителен будет отпор, и поэтому не посмеет затронуть нашу страну. И вот с этой верой в душе летом сорокового года Леонид построил в Оринске пятистенный бревенчатый дом. Своими руками выкопал ямы, обжег бревна, и еще до уборки закрасовались пахнущие сосновой смолой ворота, засверкала травяной зеленью железная крыша. Высунув мохнатую морду из подворотни, затявкал щенок, которого назвали Джульбарсом. В саду, в желтых даданах, загудели пчелы.
Осенью с группой хлеборобов и животноводов Леонид побывал на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке и за успехи в разведении породистого скота был награжден Большой серебряной медалью.
На Новый, 1941 год Леонид пригласил из Ленинграда мать, отчима и братьев. Отпраздновали новоселье.
Кто-то из гостей шепнул Леониду на ухо: «В честь нового дома дай Маше заказ на дочку». Леонид подмигнул жене.
Маша зарделась и потупила глаза.
7
В конце рабочего дня Леонида вызвал к себе в кабинет председатель райсовета Василий Степанович Корнев.
— Вот что, родной, — заговорил он, усадив Леонида на диван, — ты здесь за три года поднял такие дела, с которыми мы за десять лет не сумели справиться. Хоть родился и вырос в городе, человек ты наш, сельский. А ведь понимать землю — трудное дело. Это как душу живую понимать. Любишь ты землю, чувствуешь ее. Съездишь в Ленинград и давай — принимай райземотдел.
Леонид замялся. Он-то не агроном, а зоотехник. Одно дело — управляться со скотиной, другое дело — земля…
Василий Степанович, догадываясь, почему он смутился, продолжал:
— Ведь не только люди, но и скотина от земли кормится.
— Оно так, конечно…
— Или побаиваешься? Думаешь, что не справишься?
— Нет, не боюсь.
— Так за чем же дело стало? В районе кандидата более подходящего нет. Народ тебя любит.
— Спасибо. Постараюсь оправдать доверие.
Домой Леонид как на крыльях летел. И было от чего радоваться. Василий Степанович сказал: «Народ тебя любит». Услышать такое — разве не самое большое счастье?..
Лежит он на топчане, который сам сколотил и пристроил в саду под молодой яблонькой. Смотрит сквозь листву на ясное небо, считает звезды. А дома на швейной машине жена шьет ему красный камзол. Завтра он поедет в Ленинград. На областные состязания. Будут бега и скачки. Правда, самому ему в скачках участвовать не придется. Слишком тяжел он, чтоб выступать в роли жокея: весной взвешивался на колхозной ферме — сто двадцать килограммов потянул. Но прежде будет парад. И Леонид прогарцует на орловском рысаке, прославившемся своей резвостью на всю округу. Рысак не только горяч, будто огонь, но и удивительно умен. По еле заметному движению узды угадывает любое желание наездника. Лишь бы жокей по молодости чего не напортил, а так Леонид ничуть не сомневается, что их вороной станет чемпионом…
Из открытого окна доносится ритмичное постукивание швейной машины: туки-туки-туки. Нынче весной Маша посадила было грушовку, но почему-то саженец не принялся. Однако у Леонида не достало жестокости выкопать и выбросить. Кто знает, может, приживется еще… А вот другие пять яблонь на следующий год начнут плодоносить. Когда их сажали, посмеивались, решили: урожаем с белого налива будет распоряжаться Маша, с антоновки — Леонид, со славянки — Жора…
— Леня, ты спишь? — тихонько позвала Маша, высунувшись в открытое окно.
— А?.. Нет!
— Надо бы надеть, примерить.
— Уже готово, что ли? — Леонид вскочил с топчана.
— Дело начато — дело кончено!
Влез Леонид в малиновый камзол, напялил на голову белую жокейку с красным козырьком и стал точь-в-точь как клоун в цирке. Маша громко расхохоталась.
— Чего заливаешься?
— Да просто так…
Сунул Леонид руки в брюки и, расправив грудь, пошел вышагивать взад-вперед.
— Однажды отец взял меня с собой на ипподром. Был я тогда от горшка два вершка. И, конечно, разинул рот и смотрел на все вокруг, как на сказку какую. Завидовал пацанам, подбиравшим в совки навоз с дорожек. А видишь, как вымахал теперь тот малец. Завтра он откроет парад на чистокровном орловском рысаке! — Он подошел к Маше и вытянулся по стойке смирно: — Ну как, идет?
— Идет, конечно. Такому красавцу любой наряд к лицу.
— А коли так, чего скалишься?
— Будто мартышку в жилет нарядили…
— Ах, я тебя!.. — Леня подхватил ее на руки и прижал к груди. У Маши косточки хрустнули.
— Потише, медведь! Дочку свою покалечишь.
— А правда, что дочка будет?
— Правда, — подтверждает, счастливо улыбаясь, Маша.
Прикладывает Леонид ухо к заметно округлившемуся животу Маши, слушает.
— Точно! Девчонка будет. Стучится аккуратно, словно вежливый гость пальчиком в дверь. Жора, бывало, так лягнет, что чуть с ног меня не сшибал.
— Мальчику положено бойким быть…
Они заснули, крепко обнявшись. Маше, похоже, снились веселые сны — уголки губ морщились, словно вот-вот заулыбаются. Под сердцем ее трепетала новая, нежная жизнь…
Завтра воскресенье. В ту ночь почему-то звездопад был гуще обычного. И соловьи раньше обычного защелкали в ивняке. Всю ночь жалобно скулил Джульбарс.
Леонид, привыкший вставать ни свет ни заря, в то утро не слышал даже, как звонил будильник. Открыл глаза, лишь когда Маша тихонько ущипнула его за кончик носа. И сразу вскочил с постели:
— Сколько времени?
— До поезда еще три часа. Давай умывайся, я картошки с телятиной поджарила.
Леонид окатил себя из ведра студеной колодезной водой, пофыркал от удовольствия и до красноты растерся жестким полотенцем. Потом легко выжал стойку и, оттолкнувшись от земли руками, стал на ноги.
— Скоро отцом троих детей заделаешься, а сам все кувыркаешься, как пацан, — сказала Маша, наблюдавшая за его выкрутасами.
— Человек всю жизнь должен сохранять хотя бы крупинку золотого детства! — произнес он назидательным тоном и изловчился напустить Маше за шиворот пригоршню холодной воды. — А знаешь, как назовем дочку? Татьяной!.. Любимое имя Пушкина…
На вокзале, когда был куплен билет в Ленинград, Леонид услышал о бандитском нападении гитлеровской Германии на нашу страну. Он бросил билет в урну с окурками и прямиком побежал в военкомат.
За несколько минут городок стал неузнаваемым. Только что то тут, то там раздавался громкий смех, люди издалека окликали друг друга, перебрасывались беспечной шуткой, — и вдруг все затихло, словно кто-то дунул и погасил все звуки. Война. Даже синь неба — прозрачная и светлая — вдруг стала казаться темной, тяжелой. Война! Война!..
Поделиться книгой: