— Отвратительное, — покосилась она на меня. — Или ты уже привык к подобным случаям?

— Слава Богу, нет, — сказал я. — Мне доводилось расследовать не так уж много подобных дел.

— Думаю, я смогу быть тебе полезной, — с тяжелым вздохом проговорила Синтия. — Но не хотелось бы тебя стеснять.

— Нет проблем, — откликнулся я. — Но с нами всегда будет Брюссель.

— Что?!

— Столица Бельгии. — Вот дрянь!

Мы помолчали, потом Синтия спросила:

— Почему?

— Почему Брюссель столица Бельгии? Или почему он будет с нами?

— Нет, Пол, почему ее убили?

Я в этот момент думал не об убийстве, а о нашем с Синтией романе в Брюсселе.

— Ну, возможные мотивы убийства перечислены в инструкции: корысть, месть, ревность, желание скрыть другое преступление, избежать унижения или позора, а также маниакальное стремление убивать, — с неохотой ответил я.

— А в данном случае? Как ты считаешь?

— Если убийству предшествует изнасилование, это обычно объясняется желанием отомстить, или ревностью, или стремлением затруднить опознание насильника. Она могла его знать, или же впоследствии опознать, если на нем не было маски. Но, с другой стороны, — подумав, добавил я, — данный случай смахивает на убийство на сексуальной почве, совершенное садистом-маньяком, извращенцем, получающим сексуальное удовлетворение от убийства как такового, так что ему даже не обязательно было вводить ей во влагалище свой пенис. Но определенно судить мы пока не можем.

Синтия кивнула, но ничего не сказала.

— А что ты думаешь? — спросил ее я.

Она ответила не сразу.

— Совершенно очевидно, что убийство было заранее подготовлено, — наконец произнесла она. — Преступник запасся палаточными колышками, веревкой и инструментом для забивания колышков в землю. У него также должно было иметься оружие для запугивания жертвы, которая тоже была вооружена.

— Продолжай, я слушаю.

— Преступник напал на жертву внезапно, заставил ее отбросить в сторону пистолет, раздеться почти догола и вывел ее на стрельбище.

— Хорошо. Только не очень все это увязывается с ее характером. Она была не из податливых.

— Для меня это тоже остается загадкой. Возможно, преступников было двое, — сказала Синтия. — И они не обязательно были мужского пола, во всяком случае, мы не можем этого утверждать, пока нет результатов лабораторных исследований.

— О’кей, — согласился я, несколько уязвленный тем, что сам не подумал об этом. — Но почему отсутствуют следы борьбы?

— Не знаю, — покачала головой Синтия. — Обычно без применения силы не обходится. Тем не менее след от шнура тоже кое о чем говорит. По дружбе такое не делается.

— Не спорю, — согласился я. — Но и особой ненависти этот малый к ней не испытывал.

— И любви тоже, — усмехнулась Синтия.

— А вот об этом-то как раз можно поспорить, — сказал я.

— Послушай, ведь ты дока в подобных делах. А не доводилось ли тебе раньше сталкиваться с похожими преступлениями?

— Данный случай напоминает мне так называемые организованные изнасилования, — подумав, ответила Синтия. — Совершенно очевидно, что преступление было запланировано и подготовлено. Остается лишь уточнить, знал ли насильник жертву и выследил ее специально или случайно напал на нее в процессе «свободного поиска».

— Я думаю, на нем была военная форма, — предположил я. — Именно поэтому Кэмпбелл не насторожилась.

— Не исключено и такое.

Я высунулся из окна, подставив лицо солнцу, и с наслаждением вдохнул насыщенный запахом сырой сосны воздух. Освежившись, я поднял стекло, откинулся на спинку сиденья и стал мысленно восстанавливать картину случившегося, представляя себе Энн Кэмпбелл сперва распятой в обнаженном виде на земле, потом стоящей босыми ногами на том же месте, потом идущей от своей машины к стрельбищу и так далее. Цельной картины из эпизодов не получалось.

— Послушай, Пол, — прервала мои размышления Синтия, — у нее на одежде и обуви были метки с ее именем, как у каждого военнослужащего. Так не эти ли метки и являются звеном, связующим все пропавшие вещи? Ну что, я права?

— Абсолютно права, — согласился я и подумал, что это даже здорово, что женщины видят мир иначе, чем мужчины. В самом деле здорово!

— Получается, что убийца хотел заполучить — что именно? Трофеи? Вещественные доказательства? Сувениры на память? Это типично для психологии сложившегося сексуального маньяка.

— Однако оставил же он ее нижнее белье и сумочку! — возразил я. — Нет, все эти пропавшие вещи объединяет совсем другое, а именно то, что все они армейского образца, включая кобуру и пистолет, на которых нет имени владельца. Насильник оставил исключительно гражданские вещи — часы, сумочку, трусики и лифчик. И это при том, что по ним несложно определить, кому они принадлежат. Ну что, я прав?

— Будем состязаться, кто из нас умнее?

— Нет, Синтия. Будем расследовать убийство и обмениваться версиями.

— Ладно, не сердись. Как напарникам нам действительно нужно обмениваться своими предположениями, если мы хотим скорее докопаться до сути.

— Прекрасно. — Напарник.

Синтия немного помолчала, потом спросила:

— Скажи как профессионал, почему преступник унес только армейские принадлежности?

— В древности у воинов был обычай снимать с убитого врага доспехи и оружие, оставляя его в исподнем.

— И ты думаешь, поэтому этот тип забрал ее обмундирование и пистолет с кобурой?

— А почему бы и нет? Но это всего лишь гипотеза. Возможно, это уловка, чтобы замести следы, а может быть, проявление неизвестного мне нарушения психики. Да и насиловал ли он ее вообще? А если ему просто хотелось выпятить именно сексуальный мотив преступления? Или опозорить?

— Но зачем?

— Пока не знаю. Нужно подумать. Я склонен предположить, что преступник и жертва были знакомы.

Признаться, я в этом и не сомневался. Какое-то время мы ехали молча, потом я сказал:

— Не знаю, почему это произошло, но представим себе на минуту следующую картину: Энн Кэмпбелл покидает пост в штабе и отправляется на стрельбище, предварительно условившись о встрече с любовником. Они уже не раз проделывали подобное. Он играет роль вооруженного бандита — нападает на нее, заставляет раздеться, и они выделывают все эти дурацкие штуки с привязыванием рук и ног к колышкам для остроты ощущений. Ты понимаешь, о чем я говорю? — покосился я на Синтию.

— Половые извращения — это больше по твоей части, — сказала она. — Твоя версия похожа на фантазии самца. Я хочу сказать, какая женщина добровольно согласится на то, чтобы ее распяли на холодной земле, к тому же ради удовольствия?

Было очевидно, что спор затягивался, а я еще не завтракал.

— Ты понимаешь, почему под веревку на шее были подсунуты ее трусики? — спросил я.

— Нет. Объясни!

— Посмотри сама в учебнике в главе о сексуальных удушениях.

— Хорошо.

— А ты обратила внимание на темное пятно на ее правой ступне? Нет? Если оно от дорожного покрытия, то какого черта она уже там сняла обувь?

— Ее заставили раздеться возле ее джипа.

— Тогда почему ее белье очутилось на стрельбище?

— Она разделась у машины, или даже в машине, взяла одежду с собой и несла ее до того места, где он ее распял. Понимаешь, все это было частью их сценария, Пол. Есть такие вещи, которых нормальным людям не понять, они имеют значение только для маньяков. Может быть, его разыгравшаяся фантазия требовала, чтобы она сперва разделась, потом, голая, сама донесла свою одежду до того самого места, где он намеревался ее изнасиловать, привязав к колышкам.

— А ты говорила, что ничего не смыслишь в подобных делах! — воскликнул я. — Значит, я не единственный специалист по половым извращениям.

— Мне знакомы больше патологические половые акты и отклонения преступного характера. Но я мало что смыслю в сексуальных извращениях по взаимной договоренности.

— В данном случае неясно, как распределялись роли, — заметил я.

— Но не думаю, что Энн Кэмпбелл добровольно согласилась, чтобы ее раздели, распяли на земле голой, изнасиловали и задушили, — сказала Синтия.

— Всякое возможно, — усмехнулся я. — В любом случае не приведи Господь вступить с кем-либо из этой парочки в брак.

— Нам нужно провести вскрытие и получить наконец результаты судмедэкспертизы. И непременно опросить людей, — воскликнула Синтия.

Нам? Я уставился в окно и постарался вспомнить, что́ мне было о ней известно. Она была родом из сельской глубинки штата Айова, образование получила в университете, специализируясь на криминалистике, затем прошла курс повышения квалификации по армейской программе. Для выходцев из деревни, гетто или бедняцких районов армия предлагала гораздо большие возможности, чем любая другая фирма, в финансовом, образовательном и престижном плане. Мне вспомнилось, что Синтия высказывала мне свои взгляды на связанные с военной службой преимущества: возможность путешествовать, некий ореол романтики, стабильность, престижность и тому подобное. Все это выглядело заманчиво для сельской девушки.

— Я думал о тебе, — сообщил я ей.

Ответа не последовало.

— Как твои родители? — снова обратился к ней я.

— У них все хорошо. А у твоих?

— Тоже. Они все еще надеются, что я наконец стану взрослым, обзаведусь семьей и осчастливлю их внуками.

— Для начала неплохо бы повзрослеть, — заметила она.

— Хороший совет. — Временами Синтия брала саркастический тон, но это случалось, когда она нервничала и искала способ защиты. У людей, когда-то связанных сексуальными отношениями, если они еще не утратили способность чувствовать и остались людьми, не может не сохраниться доброй памяти о минувшем и нежности к бывшему любовнику. Однако когда вдруг вновь оказываешься, как мы с Синтией, бок о бок, то испытываешь определенную неловкость и не сразу находишь нужные слова и тон.

— Я думал о тебе, — повторил я. — А ты когда-нибудь думала обо мне?

— Я тоже думала о тебе, — сказала она, и мы оба надолго замолчали, замерев и уставившись на ленту шоссе.

Кстати, несколько слов о Поле Бреннере, сидящем на месте для пассажира в красном «мустанге». Родом из Южного Бостона, ирландский католик, вряд ли узнает корову, если даже увидит ее, получил высшее образование, из рабочей семьи. В армии я оказался не потому, что хотел удрать из Южного Бостона. Армия сама нашла меня, потому что затеяла войну в Азии и почему-то решила, что из рабочей среды получаются хорошие пехотинцы.

Видимо, я и в самом деле был неплохим солдатом, потому что умудрился выжить на фронте, пробыв там почти год. Потом я получил спецподготовку в различных военных колледжах, благодарность от армии, а также закончил курсы криминалистов и повышения квалификации. Меня больше не тянет назад в родной Южный Бостон, но и мало радует рутина офицерского быта с его непременными приемами в доме полковника, где каждый наблюдает, сколько ты выпил, и с ни к чему не обязывающими беседами с офицерскими женами, которые либо слишком противны, чтобы с ними вообще разговаривать, либо слишком привлекательны, чтобы ограничиться простой болтовней.

Итак, Синтия Санхилл и Пол Бреннер, представители противоположных частей Северной Америки и разных социальных миров, любившие друг друга в Брюсселе, вновь встретившиеся в глубинке Юга и только что созерцавшие обнаженный труп дочери генерала. Спрашивается, может ли при подобных обстоятельствах между ними вновь вспыхнуть любовь и дружба? Я был склонен сильно сомневаться в этом.

— Вчера, когда увидела тебя в баре, — сказала наконец Синтия, — я просто слегка ошалела. Так что извини, если была с тобой груба.

— Никаких «если» я не принимаю, — возразил я.

— Хорошо, я тебе нахамила. Прости. И все равно я тебя ненавижу.

— Однако же хочешь вместе со мной расследовать это дело, — усмехнулся я.

— Хочу и буду стараться быть с тобой полюбезнее.

— Ты будешь всегда со мной любезна, потому что я старший по званию. А если не будешь себя хорошо вести, придется упаковывать чемоданы.

— Не выпендривайся, Пол. Никуда ты меня не отправишь, да я и сама не уеду. Нам надо раскрыть это преступление и наладить наши отношения.

— И только в такой последовательности, — улыбнулся я.

— Вот именно, только в такой.

Глава 4

Виктори-драйв, шоссе, раньше называвшееся Пайн-Холлоу-роуд и переименованное, прямо-таки в стиле безумств Оруэлла, во время Второй мировой войны, когда-то было заурядной сельской дорогой в две полосы, ведущей из Мидленда на юг. Позже, к тому времени, когда я впервые увидел это шоссе в 1971 году, рядом с загородными домиками уже начали появляться яркие рекламные щиты и магазинчики. Теперь же, четверть века спустя, от прежней Пайн-Холлоу-роуд не осталось даже воспоминаний.

Есть нечто исключительно уродливое и угнетающее в торговых рядах на Юге — в этих бескрайних парковочных площадках, мотелях, бистро, вереницах магазинов уцененных товаров, автолавок и увеселительных ночных заведений. Старый Юг, такой, каким он запомнился мне, был, возможно, и не столь процветающим, но зато колоритным краем, с его уютными бензоколонками, где можно было освежиться охлажденной кока-колой или заморить червячка свежей жареной рыбкой, с домишками из скрипучих сосновых досок, сельскими лавочками и пакгаузами вдоль подъездных путей, ломящимися от тюков хлопка. Все это, казалось, самым естественным образом произрастало из местной почвы: бревна из лесов, гравийные дорожки из близлежащих карьеров, а сами живущие здесь люди словно бы появлялись на свет прямо из окружающей их среды. То, что я видел теперь, выглядело искусственным и привнесенным: все эти универсальные магазины и торговые павильоны с несоразмерной пластиковой рекламой не имели ровным счетом ничего общего ни с этой землей, ни с ее людьми, ни с ее историей и традициями.

Конечно же, со временем новый Юг все это переварил, не так скоро, как это удалось нам, северянам, у себя на Севере, но все-таки переварил. И как ни странно, шумные торговые ряды вдоль шоссе в наши дни ассоциируются более с Югом, чем с любой другой частью страны. Пришельцы взяли-таки над старожилами верх.

Спустя пятнадцать минут после того, как выехали из гарнизона, мы достигли района Виктори-Гарденс и припарковали «мустанг» возле сорок пятого блока.

Виктори-Гарденс, вообще говоря, довольно милое местечко, являющее собой поселок из пятидесяти одноквартирных домов-блоков с общими боковыми стенами, общим внутренним двором, с уютными садиками при каждом доме и вместительными автостоянками. И хотя надписи типа «Только для офицеров» здесь не было, ее подразумевала сама аура этого уголка, где квартирная плата примерно равнялась пособию для лейтенантов и капитанов, проживающих за пределами гарнизона. Помимо денежной стороны проблемы существуют еще и неписаные правила относительно того, где следует снимать жилье офицерам. Энн Кэмпбелл, генеральская дочь и добропорядочная военнослужащая, не поселилась ни на убогой окраине, ни в многоквартирном высотном доме, за которым в городе закрепилась слава пристанища раскрепощенных одиночек. Не стала она жить и вместе с родителями, в большом генеральском особняке казенного образца на территории гарнизона. Из всего этого следовало, что она жила своей собственной, самостоятельной жизнью, и я намеревался кое-что о ней выяснить.

Мы с Синтией оглянулись вокруг. Хотя в армии рабочий день начинается рано, перед домиками еще стояло несколько машин: офицерских — с голубыми полосами гуммированной бумаги на бампере, и гражданских служащих — с зелеными. Но в целом место выглядело столь же безлюдным, как казарма после сигнала к утренней кормежке.

Я все еще был в военной полевой форме, которая была на мне на оружейном складе, Синтия же щеголяла, как я уже говорил, в джинсах и в ветровке.

— Ты вооружена? — спросил я у нее, пока мы шли к парадной двери блока № 45 вдоль кирпичного фасада комплекса.

Она кивнула.

— Хорошо. Стой здесь. Я войду с черного хода. Если кто-нибудь выбежит из парадной двери, прямо здесь его и остановишь.

— О’кей.

Я обошел несколько секций комплекса и очутился на заднем дворе. Он представлял собой не более чем обычный газон, но при каждом доме имелся еще и отдельный дворик, отделенный от соседнего деревянной изгородью. На дворике Энн Кэмпбелл я обнаружил под навесом стандартный рашпер для мяса и набор легкой мебели для отдыха на лужайке, включавший и шезлонг, на котором лежали крем для загара и иллюстрированный журнал о путешествиях.