На все наведена искусно позолота. Идеи мирные, как шелуху, отвеяв, Бытописатели российского болота Преобразилися в Тиртеев. Победно-радостны, нахмурив грозно брови, За сценкой боевой спешат состряпать сценку: С еще дымящейся, горячей братской крови Снимают пенку! 1915
Куплетисты
На сияющей эстраде В Петербурге — виноват — В дивном граде Петрограде Пел нам нежно бюрократ: «Знаем, знаем с давних пор мы, Ох, как нам нужны реформы, Но… всему же свой черед: Успокойтесь наперед!» Было худо, стало хуже. Миновало десять лет, — Бюрократ на тему ту же Декламирует куплет: «Входит жизнь в иные нормы. Ох, как нам нужны реформы, Но… позвольте погодить: Дайте немца победить». Что нам делать с куплетистом? Отвечать, как прежде, свистом? Но в тяжелый час потерь Не до свиста нам теперь. Куплетист (пусть он с талантом) Нас избитым «вариантом» В изумленье не поверг. Знаем: если ждать упорно, И упорно, и покорно, То получим всё, бесспорно… «После дождика в четверг». 1915
«Предусмотренные»
За 1914 год мин. вн. дел получило от штрафов и административных взысканий 1 186 274 рубля. Печать дала 194 760 р. По смете на 1916 г. предполагается получить штрафов на 1 200 000 р.
Много, много их, «злодеев»: Сам М. Горький, Л. Андреев, Короленко, — кто еще там? — Все стоят под «общим счетом» В черной рубрике прихода «Сметы будущего года». И пигмеи и гиганты, Все грядущие таланты, С новизною, с левизною, «Предусмотрены казною». Плод святого озаренья, Гениальные творенья, Коих нет еще и в плане, «Предусмотрены заране». Публицист, в статье задорной Ты идешь дорогой торной! Я, сатирик, в басне, в сказке Подчинен чужой указке И живу на белом свете — «Предусмотренный по смете»! 1915
Закон и «Правда»
По распоряжению судебных установлений отменен арест 18 и 19 №№ газеты «Правда» за 1913 год.
«День», 20 ноября 1915 г. На белом свете «Правда» Жила во время оно. Была на свете «Правда», Но не было Закона. И вот Закон обрелся. Но… что ж мы видим ныне? Закон-то есть, да «Правды» Давно уж нет в помине! 1915
Столп отечества
В Иркутске содержатель домов терпимости (он же церковный староста и председатель черносотенного «Союза русского народа») Нил Зверев обратился к высшему учебному начальству с жалобой, что учащиеся якобы ведут себя неблагопристойно в церкви во время богослужения, позволяют себе разговоры, шум и другие компрометирующие поступки.
«Биржевые ведомости», 22 ноября 1915 г. «Дилехтор?.. Хор-рошо!.. Учителя?.. Прекрасно!.. В шеренку вас да всех разделать под орех!.. Дают вам денежки напрасно: В учебе вашей всей не сосчитать прорех… На гимназистов я глядел намедни в храме. Не то сказать — подумать грех Об этом сраме: Замест того чтоб, павши ниц, Молиться им пред образами, У них шушуканья, смешки… Едят глазами Моих… девиц! Да шутку под конец какую откололи!.. Оно, положим, так… искус… У Шурки, скажем, аль у Поли На всякий вкус — Всего до воли. Опять же Дуньку взять: хоша По пьяной лавочке с гостями и скандалит, А до чего ведь хороша! Не сам хвалю — весь город хвалит!» * * * Читатель, это не секрет: Перед тобой доподлинный портрет Нравоблюстителя — иркутского Катона, Носившего значок «за веру и царя!», Союзного вершилы, главаря И содержателя публичного притона! 1915
Похвалы
«Едут быки»
Член городской управы Ф. А. Лузин получил снова телеграмму об отправке партии скота со ст. Великокняжеская. На этот раз будто бы отправлено 300 быков.
«Раннее утро», 26 апреля 1916 г. «Быки-то!» «Господи!» «Ур-ра!» «А говорят еще: мы обеднели мясом!» «Да шут ли нам война!» «Да с этаким запасом!..» «Взгляни на этого: гора! Цены, чай, нет быку такому!» «Слыхал?» — хваленый бык сказал быку другом; «Слыхал. Но лучше б не слыхал». «А что?» «Все было бы спокойней: Я не охотник до похвал. Так отдающих явно… бойней!» 1916
Басни Эзопа
Плакальщицы
Лишившись дочери любимой, Антигоны, Богач Филон, как должно богачу (Не скареду, я то сказать хочу), Устроил пышные на редкость похороны. «О матушка, скажи, как это понимать? В смущенье молвила сквозь слезы дочь вторая. — Сестре-покойнице ужели не сестра я И ты — не мать, Что убиваться так по ней мы не умеем. Как эти женщины, чужие нам обеим? Их скорбь так велика И горе — очевидно, Что мне становится обидно: Зачем они сюда пришли издалека При нас оплакивать им чуждую утрату?» «Никак, — вздохнула мать, — ты, дочь моя, слепа? Ведь это — плакальщиц наемная толпа. Чьи слезы куплены за дорогую плату!» * * * В годину тяжких бед умейте отличать Скорбь тех, кто иль привык, иль вынужден молчать. От диких выкриков и воплей неуемных Кликуш озлобленных и плакальщиц наемных! 1915
Брак богов
Когда, среди богинь метнувши жребий, боги Вводили жен в свои небесные чертоги, Суровый бог войны, омытый весь в крови, Взял в жены чуждую отраде материнства Богиню грабежа и гнусного бесчинства. Восторгов неземных и знойных чар любви Неиссякаемый родник найдя в богине, Бог неразлучен с ней поныне. С тех пор, однако, для страны, Охваченной огнем кровавого пожара, Изнемогающей от вражьего удара, Не так ужасен бог войны. Как подвиги его божественной жены. 1915
Колесо и конь
В телеге колесо прежалобно скрипело. «Друг, — выбившись из сил. Конь с удивлением спросил, — В чем дело? Что значит жалоба твоя? Всю тяжесть ведь везешь не ты, а я!» * * * Иной с устало-скорбным ликом, Злым честолюбьем одержим, Скрипит о подвиге великом, Хвалясь усердием… чужим. 1916
Волк и овца
Волк тяжко занемог: Почти лишившись ног. Лежал он, как колода, Без ласки, без ухода. В такой беде, увидевши Овцу, Взмолился Волк: «Роднулечка Овечка, Остановись на два словечка! Ты видишь: жизнь моя приблизилась к концу. Ах, знаю, я — злодей, и нет мне оправданья! Но злость ко мне растет пусть в ком-нибудь другом, А ты, ты сжалишься в порыве состраданья Над умирающим врагом! Предсмертной жаждою томимый нестерпимо, Святая, кроткая, я об одном молю: Помочь мне доползти к реке, текущей мимо. Где я жестокие страданья утолю!» «Ужель, — Овца в ответ, — я сделаюсь виною Того, чтоб ты остался жив, Себя водою освежив И закусивши после… мною?» 1916
Геракл и Плутос
Покинув бренный этот мир, Обожествлен душой и телом, Геракл на небе первым делом Попал к богам на пир. Геракла боги обступили, С ним вместе чокались и пили, Вели душевный разговор, И хоть, подвыпивши, несли порою вздор, Геракл их слушал терпеливо, Всем крепко руки жал и кланялся учтиво, Ответив дерзостью Плуто´су одному. «Скажи, Гераклушка, — Зевс подошел к нему, — За что ты богача Плуто´са так обидел?» «За то, — сказал Геракл, — что в жизни я не видел Его друзей средь честной бедноты, Что все Плуто´совы приятели-любимцы Сплошь негодяи-лихоимцы И первые плуты!» 1915
Добряк
Расхвастался Медведь перед Лисой: «Ты, кумушка, не думай, Что я всегда такой угрюмый: Злость на меня находит полосой, А вообще, сказать не лицемеря, Добрей меня не сыщешь зверя. Спроси хоть у людей: ем мертвых я аль нет?» «Ах, кум, — Лиса в ответ, — Что мертвые?! Я думаю другое: Слух добрый о себе ты всюду б утвердил, Когда бы мертвецов ты менее щадил, Но… оставлял живых в покое!» * * * Смысл этой басенки не нов Для лицемеров и лгунов: Прочтут, поймут… и не покажут вида, Что их касается обида! 1915
Конь и всадник
Какой-то Всадник благородный, Покамест был он на войне, Не чаял, кажется, души в своем Коне: Сам по три дня сидит, случалося, голодный, А для Коня добудет и сенца И овсеца. Накормит вовремя и вовремя напоит! Но кончилась война, и честь Коню не та: Товарищ боевой двух добрых слов не стоит Иль стоит… доброго кнута! Насчет овса уж нет помину: Кормили вьючную скотину Соломой жесткой и сухой, А то и попросту трухой. В работе черной Конь в погоду, в непогоду: То тащит кладь, то возит воду… Но подошла опять война, И тощему Коню вновь почесть воздана: Оседлан пышно Конь, причищен и приглажен. Однако же, едва — суров и важен, В доспехи бранные наряжен — Сел Всадник на Коня, Конь повалился с ног И, как ни силился, подняться уж не мог. «Хозяин! — молвил он, вздохнув, — по доброй Ты обратил Коня в забитого осла, — Так не ищи ж во мне ты прежней прыти боле, — Нет прыти у меня: солома унесла!» 1915
Тофута мудрый
В далеком-предалеком царстве, В ненашем государстве, За тридевять земель Отсель, Средь подданных царя мудрейшего Тофуты Случилось что-то вроде смуты. «Разбой! — кричали все. — Грабеж!» Шли всюду суды-пересуды: Порядки, дескать, в царстве худы, Насилья много от вельмож! Одначе Хоть бунтовали все, но в общей суете Верх брали те, Кто посильней да побогаче: «Чем лезть нам, братцы, напролом. Нарядимте послов — Тофуте бить челом; Проведавши от них о нашей злой обиде, Царь нас рассудит в лучшем виде». Но — то ли сам дошел, то ль расхрабрясь от слов Вельможи главного, злодея Протоплута, — Не допустил к себе послов Мудрейший царь Тофута. «Нелепо, — молвил он, — мне слушать их, занё Все, что известно им, известно также мне. А ежли что мне неизвестно, О том им толковать подавно неуместно!» Но черный люд не сдал: боролся до конца, Пока не выкурил Тофуту из дворца. И что же? Не прошло, поверите ль, минуты, Как власть, отбитую народом у Тофуты, Присвоили себе все те же богачи, Да так скрутили всех, хоть караул кричи, У бедных стали так выматывать все жилы, Как «не запомнят старожилы». Пошел в народе разговор: «Попали мы впросак!» «Того ль душа хотела?» «Эх, не доделали мы дела!» «От богачей-то нам гляди какой разор!» Потолковали, Погоревали И богачей смели, как сор. Жизнь сразу вышла на Простор! Я в этом царстве жил недавно. И до чего живут там славно, На свой особенный манер! Как это все у них устроено на месте И с применением каких геройских мер, Вы этого всего нагляднейший пример В Коммунистическом найдете манифесте. 1917
«Мест больше нет»[4]
Что Николай «лишился места», Мы знаем все без манифеста, Но все ж, чтоб не было неясности, Предать необходимо гласности Для «кандидатов» всех ответ, Что «места» тоже больше нет. 1917
* * *
Твердыня власти роковой.
А. С. Пушкин (о Петропавловской крепости). «Власть» тосковала по «твердыне», «Твердыня» плакала по «власти». К довольству общему, — отныне В одно слилися обе части. Всяк справедливостью утешен: «Власть» в подходящей обстановке. Какое зрелище: повешен Палач на собственной веревке! 1917
«Петельки»
Кадет дрожит, как в бурю лист, Кадет наводит новый глянец: Вчера лишь был он монархист, Сегодня он «республиканец». Кадеты — сколько там «голов»! Каких от них не слышишь слов! Посовещались полнедельки, В программе краску навели, Тут поскребли, там подмели… А как коснулося земельки — Давай выкручивать петельки! 1917
Я б хотел…
Я б хотел, чтоб высекли меня…
Чтоб потом, табличку наказаний
Показавши молча на стене,
Дали мне понять без толкований.
Что достоин порки я вполне.
Н. А. Добролюбов Выхожу один я на дорогу. Вдалеке народный слышен гул. Буржуа в испуге бьют тревогу: «Заговор!.. Спасайте!.. Караул!..» Буржуа звериным воют воем: «Смерть ему!.. Распять его, распять!..» Мне грозит «их» Церетели боем, Отступил и забурлил опять: Загремел начальственно-солидно, Задымил казенным сургучом… Что же мне так больно и обидно? Страшно ль мне? Жалею ль я о чем? Не страшусь, пожалуй, ничего я, — И не жаль буржуев мне ничуть: Пусть они все изойдут от воя, Знаю я, что путь мой — верный путь. Богачам, конечно, я опасен: Порох сух и только ждет огня. Но чтоб всем был этот вывод ясен, Я б хотел, чтоб взяли в кнут меня. Но не так, как в оны дни пороли, Давши власть злым полицейским псам: Я б хотел, чтоб в этой чистой роли Церетели выступил бы сам, — Чтобы, всю таблицу наказаний Прописавши на моей спине, Дал он всем понять без толкований, Что достоин порки я вполне; Чтоб я мог, вновь натянув опорки, Всем сказать спокойно, не грозя: «Чтите власть… и ждите доброй порки: Управлять иначе — „им“ нельзя!!!» 1917
Чужое и свое
(Солдатская)
Несколько лежащих перед нами номеров газеты «Рабочий и солдат» с совершенной очевидностью свидетельствуют, что большевики-ленинцы не только ничему не научились и ничего не позабыли, но действуют еще более безответственно.
«Рабочая газета», 3 августа Как у нас, братцы, в полку Ходит барыня в шелку. Она ходит, ходит, ходит, Разговоры с нами водит. Что ни скажет, как споет. Да газету нам сует: «Вот „Рабочая газета“, В ней найдете два ответа: Почему война важна? Для кого она нужна?» Чисто барыня одета, Хороша ее газета, И умна и хороша, А не тянет к ней душа. * * * Прибегает к нам девчонка, На ней рваная юбчонка, — Уж известно, беднота, С нею песенка не та. Окружат солдаты Пашу: «Принесла газету нашу?!» «Вот „Рабочий и солдат“!» Рвут газету нарасхват. * * * Идет барыня сторонкой, Ее кличут «оборонкой». Ой ты, барыня-мадам, Шла б ты лучше к господам. Подноси газету барам: Нам ее не надо даром! 1917
Мой стих
Пою. Но разве я «пою»? Мой голос огрубел в бою, И стих мой… блеску нет в его простом наряде. Не на сверкающей эстраде Пред «чистой публикой», восторженно-немой, И не под скрипок стон чарующе-напевный Я возвышаю голос мой — Глухой, надтреснутый, насмешливый и гневный. Наследья тяжкого неся проклятый груз, Я не служитель муз: Мой твердый, четкий стих — мой подвиг ежедневный. Родной народ, страдалец трудовой, Мне важен суд лишь твой, Ты мне один судья прямой, нелицемерный, Ты, чьих надежд и дум я — выразитель верный, Ты, темных чьих углов я — «пес сторожевой»! 1917
Социал-заики
Отец, как водится, был злостным воротилой, Но не таков Обычай нынче у сынков: Там, где им взять нельзя ни окриком, ни силой, Они берут улыбкой милой И ласковым словцом. * * * Встречаться мне пришлось в деревне с молодцом. Шла про него молва в народе: «Михал Иваныч-то!.. Богач, помещик вроде, — Какая разница меж тем, гляди, с отцом. Как распинается за бедноту на сходе! „Мы, братцы, — грит, — одна семья… Как, значит, вы да, значит, я…“ — Не разобрать хотя, что „значит“, — Заика, видишь ли, с суконным языком! Но видно, что скорбит: в грудь тычет кулаком И горько плачет! Бог с ним, что не речист: была бы голова!» — Такая шла молва. И никому-то мысль в башку не приходила, Что сын пошел в отца: такой же воротила, Да только что дела ведет на лад иной. Где? — За народною спиной. Сойдутся, снюхавшись, добряк Михал Иваныч Да Черт Степаныч, Мошна с мошной, Да толковать почнут, кого где можно скушать. Вот тут бы нашего заику и послушать: Скупой сначала на слова, Кряхтит он, охает, вздыхает… Но едва Запахнет жареною коркой, Заика речь ведет — что чистый жемчуг льет, Не говорит, подлец: поет! Не как-нибудь: скороговоркой! * * * Друзья! Скажу вам напрямик: Держитесь за сто верст от «социал-заик», Их развелася нынче — стая. Но распознать их — вещь простая. Высоких нот они — зарежьте — не берут. А и затянут, так соврут. С доподлинным борцом блистая внешним сходством, Иной из этаких господ юлит-юлит. Но вы узнаете, где у него болит, Когда он заскулит с поддельным благородством: «Тов…арищи! В борь…бе все ль средства… хор…оши? Ну… ну… к чему… н…алог на б…ары…ары…ши? И… и… з…ачем контр…оль… н…ад пр…оиз…оиз… водством?!» А дальше уж пошло: «Ваш разум затемнен, И разгорелись ваши страсти; Рабочим — надо ждать, а до иных времен, Пока там что, должны буржуи встать у власти». Что «пролетариев другие ждут дела»… * * *А ждет «хозяйская», конечно, кабала!
1917
Страдания следователя по корниловскому (только ли?) делуПесня
Ты не спрашивай,
Не выпытывай.
Из народной песни Песня Ох, сложу-сложу Полномочия. Не допрос пишу, — Многоточия! Положеньице Невылазное, И в башку бредет Несуразное: То корнилится, То мне керится. Будет вправду ль суд, — Мне не верится. 1917
Стихотворения. 1917-1920
Послевыборный астрономический бюллетень
Большевистская звезда Ярким светом светит. В чистом небе без труда Всяк ее заметит. Словно выцветший плакат — Звездочка кадета: Повернула на закат Мертвая планета. Смотрит горестно эсер На свою комету: «Был весной какой размер, Нынче — трети нету!» Меньшевик клянет судьбу. Очень уж обидно: «И в подзорную трубу Ничего не видно!» 1917
Птицеловы
Весною некий птицелов Ловил перепелов: Лежал в траве густой часами. На сети на свои глядел издалека, — Перепела ж ловились сами. Была ли на сетях приманка велика? Да ровно никакой! Доверчиво и смело Шли птицы на привычный зов: Обманщик ловкий, птицелов Перепелиный бой подделывал умело! * * * Как много в наши дни вот этаких ловцов Средь политического поля! — «Земля и воля!» — «Земля и воля!» — «Права!» — «Порядок!» — «Хлеб!» — свистят со всех концов. Кто верит всякому «на вид — социалисту», Те уподобятся легко перепелами. Друзья, судите не по свисту, А по делам!
