Будильник
Жил-был поэт. Да суть не в этом. Пожалуй, будь себе поэтом. Но ежли ты к тому еще и сумасброд, Готовый все отдать за трудовой народ. Аминь! К какой ты там ни прибегай уловке. Хоть в сверхэзоповский задрапируйся стих. Твой жребий предрешен: молодчиков таких Не гладят по головке. А между тем поэт, о коем нынче речь, И не умел себя и не хотел беречь: Пусть, мол, враги его лютуют, как угодно, — Он пишет все свободно! Свободно… до поры. В один хороший день поэт, как туча, мрачен, Злым вихрем будучи на улице подхвачен, Влетел в тартарары! Загоготали тут вокруг него шайтаны: «Ну, выворачивай карманы!» «Живее! — выл старшой. — Подумаешь,] упрям. Поудим сами… Стой!.. Съесть хочешь подзатыльник? Ой-ой! Держи, держи! Что это? А?.. Будильник?!» «Ой, бомба! — пятяся к дверям, Удильщик спал с апломба. — Ой, бомба!» * * * Гремит замок. Упал засов. Возвращена певцу свобода. Но возвращения часов Пришлося ждать ему полгода. «Будильник! Здравствуй! То-то, брат, В аду нагнал ты перепугу!» Поэт будильнику был рад, Как можно радоваться другу! А самого уж, глядь, прошиб холодный пот, И сердце сжалося, как пред лихим ударом: Будильник явно стал не тот! В охранке пробыл он недаром! Хоть развинти, хоть растряси, Брани его, моли, проси, — Ну, хоть бы что! Стоит. Ни звука. «Так вот она какая штука! Мне за добро ты платишь злом? Так черт с тобой, ступай на слом. И без тебя я жил не худо!» Как вдруг на улице, — о, чудо! — Положенный в карман, будильник стал стучать, Но с перерывами. Поэт стал примечать: Чуть только рядом шпик завьется, Будильник сразу весь забьется: «Тик-тик, тик-тик!» — Гляди, мол, шпик! Поэт тут со смеху ну прыскать, Да всюду рыскать. Да открывать Иуд, Чтоб после вывесть их на всенародный суд, Соорудив на эту тему Поэму! * * * Уж до конца скажу, как человек прямой: Будильник-то ведь — мой! 1913
Моя молитва
Благодарю тебя, создатель, Что я не плут и не предатель, Не душегуб, не идиот, Не заскорузлый патриот. Благодарю тебя, спаситель, Что дан мне верный «охранитель» На всех путях, во всех местах. Что для меня всегда в Крестах Готова тихая обитель. 1913
Урожай
Как у попа Ипата Не борода — лопата. Расправивший ее оплывшею рукой, Печальных мужиков намедни В конце обедни Поп речью потчевал такой: «Ох, вижу: в помыслах мирских погрязли все вы Не богомольцы вы весной. Все только думки про посевы: А не побил бы град, а не спалил бы зной. Почто мятетеся и плачетеся векую? Бог видит нашу скорбь и всю нужду людскую, Казня и милуя нас, грешных, поделом. Не судьи мы господней воле. Идите же со мною в поле, — На всходах отпоем молебен всем селом. И ущедрит вас бог зерном по вашей вере, И будет хорошо приходу и попу. С вас много ль надо мне: с копенки по снопу Аль с закрома по мере». * * * Читатель, не мудри и зря не возражай. Поп линию свою ведет примерно: Помолится, и будет урожай — У мужиков? Бог весть! А у попа — наверно. Предпраздничное
Полиция не позволила говорить за продолжение стачки, и одного говорившего рабочего стащили за ногу с трибуны.
Из письма рабочего Хозяин потчует под праздник батраков: «Я, братцы, не таков, Чтоб заговаривать вам зубы. Судьбину вашу — кхе! — я чувствую вполне… Кому по рюмочке?» «Да что ж? Хотя бы мне», — Илья облизывает губы. «Кто, други, по второй?» «Да я ж и по второй!» «Ребята! Аль к вину мне подгонять вас плетью? Ну, кто по третьей? А?.. Раздуло б вас горой…» «Да я ж! — кряхтит Илья. — Как третью, так и третью». «А как же с праздничком?.. Пропащий, значит, день? Аль потрудились бы… кому из вас не лень», — Вздохнув, умильно речь повел хозяин снова. «Что ж, братцы, — батракам тут подмигнул Илья, — Все я да я! А вы — ни слова!» * * * Нет, не совсем то так. Ответ, я знаю, был. Ответ такой, что наш хозяин взвыл. И я бы повторить его не прочь, ей-богу, Но… кто-то дергает за ногу! 1913
До´ма
Так много слов — И мало дела. Меж тем уж Дума поредела: Не наберешь двухсот голов, А было триста. О, Дума! Точно ковш прогорклого вина, И не хмельна Она И не игриста. * * * Вот басенка еще про октябриста. * * * Жена звала: «Мишель! Весна!» (Причина, кажется, ясна?) Подобно многим депутатам. Махнув рукой на «вермишель». Летит Мишель К родным пенатам. В вагоне душно. Думать лень. Колышет ласково пружина. Как сон, мелькнул в дороге день. Под вечер — стоп, машина! «Но-силь-щик!.. А, вот мой Антон!..» Уселся барин в фаэтон. Дорога ровная к поместью. Айда — поехали, честь честью. «Ну, что, брат? Как твои дела?» — Не доезжая до села, Антона спрашивает барин. «Премного вами благодарен! — Кряхтит Антон. — Дела каки?.. Вот все толкуют мужики…» «Про что?» «Про всякое толкуют. Едва получатся листки…» «Листки?!» «Газетки… Распакуют И судят вслух… про то да се… Про Думу, значит, и про все… Твои вот речи… обсуждали…» «И… и… и что ж?» «Тебя все ждали… И по сегодня, стало, ждут. Да вон они, никак, идут! Приметишь дядю Евстигнея?..» «Э… э… Антон!.. Послушай, брат… Попридержи коней! — бледнея, Забормотал наш депутат. — Я мужикам… я… очень рад… Да что ж ты стал? Живее трогай! Объедем их другой дорогой!!» 1913
Хозяин
Заводчик с книжечкой застал однажды внука: «А ну-ка, миленький, а ну-ка, Что говорит твоя хваленая наука?» «Да вот… рассказ про паука». «Ась? — екнуло у старика. — Паук?.. Ну, что же он, к примеру?» «Вишь, сам-от мал, а ест не в меру. Добро, что нет средь пауков В рост человечий великанов: Такой паук бы съел в день дюжину быков И дюжину баранов». «Ух! — захлебнулся старичок. — Ай, божья тварь! Ай, паучок! Приноровился б, чай, подлец, да наловчился, Уж то-то бы… хозяин получился». 1913
Клоп
Жил-был на свете клоп. И жил мужик Панкрат. Вот как-то довелось им встретиться случайно. Клоп рад был встрече чрезвычайно; Панкрат — не слишком рад. А надо вам сказать: судьба свела их вместе — Не помню точно — где, Не то в суде, Не то в присутственном каком-то важном месте Кругом — чины да знать. Нарядная толпа Изнемогает в кривотолках. Панкрат и без того сидел как на иголках — А тут нелегкая несет еще клопа! Взобравшись ловко по обоям К Панкрату на рукав, клоп этаким героем Уселся на руку и шарит хоботком. От злости наш Панкрат позеленел весь даже: «Ах, черт, и ты туда же: Кормиться мужиком!» — И со всего размаху Хлоп дядя по клопу свободною рукой. Мир праху И вечный упокой! * * * Читатель, отзовись: не помер ты со страху? А я — ни жив ни мертв. Наморщив потный лоб, Сижу, ужасною догадкой потрясенный: Ну что, как этот клоп — Казенный? 1913
Ерши и вьюны
Слоняяся без дела В реке средь камышей, Компания вьюнов случайно налетела На общий сбор ершей. («Случайно», говорю, а может — «не случайно»?) Ерши решали тайно, Как им со щукою вести дальнейший бой? Каких товарищей избрать в Совет ершиный Для руководства всей борьбой И управления общиной? Достойных выбрали. «Все любы вам аль нет?» «Все любы!» — «Все!» — «Проголосуем». «Согласны, что и подписуем». «Позвольте! Как же так? Уж утвержден Совет? — Пищит какой-то вьюн. — Да я ж не подписался!» «Ты к нам откуда притесался? — Кричат ерши. — Не шебарши!» «Чего — не шебарши? Вьюны, чай, тоже рыбы. Вы на собрание и нас позвать могли бы. Есть промеж нас, вьюнов, почище вас умы. Со щукой боремся и мы», «Вы?!» — «Чем напрасно горячиться Да подыматься на дыбы, Вам у вьюнов бы поучиться Культурным способам борьбы». «Каким?» — «Сноровке и терпенью. Уметь мелькнуть неслышной тенью, Где попросить, где погрозить, Где аргументом поразить, — Зря не казать своих колючек: Колючки — это уж старо!» * * * «Постой! Наплел ты закорючек. Да у вьюнов-то есть перо?» «Есть». — «Без колючек всё?» — «Вестимо». «Тогда… плывите, братцы, мимо!» 1913
Цензор
Цензурный некий генерал (Спешу отъехать на прибавке, Что генерал давно в отставке) С великой жалостью взирал На вислоухого сынишку. Уткнувшегося в книжку. «Что? Тяжело, поди, сынок? Да, брат, ученье — не забава; Про что урок?» «Про князя Ярослава… О „Русской Правде“…» «Что?.. Ахти! Тогда уж „Правду“ издавали?! А что? Не сказано, — прочти, — За что ее конфисковали? И как прихлопнули? Когда? Судом? Аль без суда?» * * * Ох, по спине ползут мурашки. Нам с этим цензором беда: Столкнется с «Правдою труда», Так далеко ли до кондрашки! 1913
Бесы
К холуйским[3] мужикам пришло издалека Письмо Максима, земляка (Бедняга, числяся в «смутьянах». Спасал живот в заморских странах). Письмо гласило так: «Писал я вам не раз Об удивления достойном Иконном мастере, Феодоре покойном. Уж подлинно, что был на редкость богомаз; Ну, прямо, так сказать, светило: Я не видал ни в ком такого мастерства. Но от икон его, их сути-естества. Меня всегда мутило. Сиди три года, разбирай: Что это у него? По надписанью — „Рай“, А бесы лезут отовсюду. Без беса обойтись не мог он никогда. Про „Ад“ и говорить не буду, Да не в чертях беда, — Беда, что дьявольские рожи, По злому умыслу покойника, похожи На тех, кому б должна молиться слобода. На тех, кто в черные года За угнетенный люд терпел позор, глумленье, Ложился под топор и шел на поселенье. А нынче слух идет, что сделать их хотят Потехой уличных ребят, Что слободские скоморохи, Лишась последней крохи И смысла и стыда, Не разобравши — что, куда, Ища занятности в зазорных небылицах, Хотят изобразить всю „чертовщину“ в лицах. Что ж это?! Не бранясь пишу и не грозя: Стыдитесь! Пошлости такой терпеть нельзя!» Чрез день-другой письмо Максимово гуляет По всей по слободе. «Прав парень аль не прав, — заспорили везде, — Что дядю Федора он этак охуляет?» Но надо как-никак Максиму дать ответ. И вот сошелся на совет Десяток богомазов местных, Всей слободе известных. «Максим нам, братцы, не указ!» — Решил так первый богомаз. «М-да, — промычал второй, — пришлось бы всем нам скверно, Будь у Максима власть». «Видать, что был бы яр». «Из наших бы икон костер сложил, наверно». «Что взять с него? Простой маляр». «Картинки не дал без изъяна: Что ни лицо, то облизьяна». «А дядю Федора поносит так и сяк». «Зазнался». «Сказано: босяк». «Хе-хе! А лез в „передовые“. „Ему б давно в городовые!“» * * * Всех выкриков не перечесть. Мужик на слово щедр, тем более — в обиде. Облает в лучшем виде. «Биржевку» лучше б вам, друзья мои, прочесть: Там жестоко Максим ославлен, Там на него поход объявлен, Там собран боевой народ. Ясинский — главный коновод. Забыли козырнуть, а надо бы для «форса» — «Профессором» из Гельсингфорса. 1913
Друзьям
Восходит день… И как там дальше? Не мастер я по части од. Не выношу нарядной фальши, Хотя бис маркою свобод. У одописцев — ну их к богу — Рассудок с сердцем не в ладу. Авось без вымыслов дорогу Я к сердцу вашему найду. И вряд ли кто меня осудит И горький мне пошлет упрек. Не говорю я — «дня не будет», Но говорю, что «день далек». Утешен сказкою обманной Тот, кто свободу жадно «ждет»: Она — увы! — небесной манной Сама собой не упадет. Все, кто в тоске о сроке скором Готов проклятья слать судьбе, Все обратитеся с укором К самим себе, к самим себе. Вы, вы творцы свободной доли, «Судьбу» куете вы одни. От ваших сил и вашей воли Зависят сроки все и дни. От вас зависит: пить отраву Иль гнать трусливую ораву Тех, кто лукаво вам твердит: «Порыв несдержанный вредит. А — полегоньку, понемножку. Мы, глядь, и выйдем на дорожку». Да, говорю я, день далек. Но пусть не робкий уголек, Пусть ваше слово будет — пламя Огня, горящего в груди, Пусть, развернувшись, ваше знамя Зареет гордо впереди, Пусть гневом вспыхнут ваши очи И с лиц сойдет унынья тень, Тогда скажу я, — нет уж ночи, Восходит день. 1913
«Поминки»
Салтыков, Гончаров и Чернышевский называли меня лучшим писателем моего времени.
Иер. Ясинский Иероним Ясинский, по слухам, пишет литературные воспоминания
Однажды в час, когда дню знойному на смену Сошла на землю ночь, — в пустыне встретил Барс Проклятую могильшицу Гиену. «Куда ты?» — молвил Барс. «Да на кладбище в Тарс! — Ответила Гиена без заминки. — Ведь там, голубчик, у меня Вся похоронена… родня, Так хочется по ней устроить мне… поминки!» * * * Когда, о господи, мне пресечешь ты дни И отпоет меня смиренный поп иль инок, Мой прах — молю я — сохрани От этакой родни И от таких поминок! Наказ
В непроезжей, в непролазной, В деревушке Недородной Жил да был учитель сельский, С темнотой борясь народной. С темнотой борясь народной, Он с бедой народной сжился: Каждый день вставал голодный И голодный спать ложился. Но душа его горела Верой бодрой и живою. Весь ушел учитель в дело, С головою, с головою. Целый день средь ребятишек Он ходил, худой и длинный. Целый день гудела школа, Точно рой живой, пчелиный. Уж не раз урядник тучный, Шаг замедлив перед школой, Хмыкал: «Вишь ты… шум… научный… А учитель-то… с крамолой!» Уж не раз косил на школу Поп Аггей глазок тревожный: «Ох, пошел какой учитель… Все-то дерзкий… все безбожный!..» Приезжал инспектор как-то И остался всем доволен, У учителя справлялся: Не устал он? Может, болен? Был так ласков и любезен, Проявил большую жалость, Заглянул к нему в каморку, В сундучке порылся малость. Чрез неделю взвыл учитель — Из уезда предписанье: «Обнаружив упущенья, Переводим в наказанье». Горемыка, распростившись С ребятишками и школой, С новым жаром прилепился К детворе деревни Голой. Но, увы, в деревне Голой Не успев пробыть полгода, Был он снова удостоен Перевода, перевода. Перевод за переводом, Третий раз, четвертый, пятый… Закручинился учитель: «Эх ты, жребий мой проклятый!» Изнуренный весь и бледный, Заостренный, как иголка, Стал похож учитель бедный На затравленного волка. Злобной, горькою усмешкой Стал кривить он чаще губы: «Загоняют… доконают… Доконают, душегубы!» Вдруг негаданно-нежданно Он воскрес, душой воспрянул, Будто солнца луч веселый На него сквозь туч проглянул. Питер! Пышная столица! Там на святках на свободных — Сон чудесный! — состоится Съезд наставников народных. Доброй вестью упоенный, Наш бедняк глядит героем: «Всей семьей объединенной Наше горе мы раскроем. Наше горе, наши муки, Беспросветное мытарство… Ко всему приложим руки! Для всего найдем лекарство!» На желанную поездку Сберегая грош последний, Всем друзьям совал повестку, С ней слетал в уезд соседний. В возбужденье чрезвычайном Собрались учителишки, На собрании на тайном Обсудили все делишки: «Стой на правом деле твердо!» «Не сморгни, где надо, глазом!» Мчит герой наш в Питер гордо С поручительным Наказом. Вот он в Питере. С вокзала Мчит по адресу стрелою. Средь огромнейшего зала Стал с Наказом под полою. Смотрит: слева, справа, всюду Пиджаки, косоворотки… У доверчивого люда Разговор простой, короткий. «Вы откуда?» — «Из Ирбита». «Как у вас?» — «Да уж известно!» Глядь — душа уж вся открыта. Будто жили век совместно! Началося заседанье. И на нового соседа Наш земляк глядит с улыбкой: Экий, дескать, непоседа! Повернется, обернется, Крякнет, спросит, переспросит, — Ухмыляется, смеется, Что-то в книжечку заносит. Франтоват, но не с излишком, Рукава не в рост, кургузы, Под гороховым пальтишком Темно-синие рейтузы. Тараторит: «Из Ирбита? Оч-чень р-рад знакомству с вами!» И засыпал и засыпал Крючковатыми словами: «Что? Наказ?.. Так вы с Наказом?.. Единение?.. Союзы?.. Оч-чень р-рад знакомству с вами!» Распиналися рейтузы: «Мил-лый! Как? Вы — без приюта?.. Но, ей-богу… вот ведь кстати! Тут ко мне… одна минута… Дело все в одной кровати…» Не лукавил «друг-приятель», «Приютил» он друга чудно. Где? — Я думаю, читатель, Угадать не так уж трудно. Съезд… Сановный покровитель… Встречи… Речи… Протоколы… Ах, один ли наш учитель Не увидел больше школы! 1914
И там и тут…
Химический анализ мази показал, что она не содержит никаких ядовитых веществ, за исключением свинца.
Из речи Литвинова-Фалинского Умер рабочий завода «вулкан» Андреев, застреленный городовым во время демонстрации.
Из газет На фабрике — отрава, На улице — расправа. И там свинец, и тут свинец… Один конец! 1914
Обреченные
Устроив мстительный локаут, Они слетелися на шумный пьяный раут. Но страха им — увы! — не утопить в вине. И жутко, жутко им, — и от стены к стене Они по залам освещенным Шагают с видом обреченным: Их мысли робкие холодный страх сковал, — Идет, им чудится, идет последний вал! 1914
«Скакун»
Изолирование правительства — наш новый боевой лозунг.
«Речь» «Не веришь? — Мужику, смышленому Назару, Маклак навязывал безногого коня. — Не веришь? Черт с тобой! Шатайся по базару Хоть три, четыре дня, А купишь — у меня! Ведь это что за конь? Не сглазили б! Красавец! — Тп-р-р-у, не играй, мерзавец! — Ведь это что за конь?! Огонь! Без сбою, без спотычки! Скакун! Садись — лети! Ахти! Не сковырнися без привычки! Бери. Добра тебе желаю: всем пригож. Всем вышел конь — с хвоста до холки!» «Добра? — вздохнул Назар. — Дай бог тебе того ж! Чтоб, значит, за тобой гналися стаей волки, А ты бы удирал от них на скакуне Таком вот, как теперь всучить желаешь мне!» * * * Кадеты, позабыв о многом, О чем не след бы забывать, Теперь на лозунге безногом Пустились гарцевать И нам его всучить пытаются упорно. Благодарим покорно! 1914
Невыносимая брань
(Вниманию Общества покровительства животных)
В главный «обновленный» совет Союза русского народа поступило недавно донесение от бессарабского губернского отдела Союза, сообщающего, что кучера коночных вагонов города Аккермана, понукая лошадей, называют их «Пуришкевич», «Крушеван», «Марков» и т. д.
Из газет «Н-но, „Марков“, гром тебя убей!.. Но, „Пуришкевич“! Но, злодей!..» Не надобно большой догадки, Тут явно прейдена всех оскорблений грань И терпят злую брань Не «патревоты» же, конечно, а лошадки. 1914
Кровное
На даче барчуки, набрав еловых шишек, В войну решили поиграть И наняли толпу крестьянских ребятишек Изображать враждующую рать. Сошлись враги. Увлекшись боем, Деревня перла напролом: «Жарь под микитки!» «Бей колом!» Барчата взвыли диким воем. На крик сбежалися их матери, отцы. Узнав, что их сынки ребятам заплатили, Чтоб те их колотили, Озлились господа: «Ах, псы, ах, подлецы! За медный грош убить готовы, супостаты!» «Да рази ж, — издали ребятушки кричат, — Да рази ж чем мы виноваты? Мы платы силою не брали у барчат: Мы б их избили и без платы!» 1914
Стихотворения. 1914 — 1917
Пушка и соха
Увидевши соху, «Послушай-ка, старушка, — Сказала пушка, — Аль ты глуха? Я тут гремлю весь день, а ты и не слыхала? Ты что ж тут делала — ха-ха?» «Пахала, — молвила соха. — Пахала». «Пахала? Что ты! Не смеши. Работать для кого? Ведь ни одной души Не сыщется живой в разбитой деревушке. Так что ж тебе теперь осталось? Отдыхать?!» «Пахать, — соха сказала пушке, — Пахать!..» * * * На ниве брошенной, среди камней и терний, Не прерывая борозды, Друзья, работайте от утренней звезды — И до вечерней! Ваш мирный подвиг свят, и нет его безмерней. Под грохот пушечный, в бою, в огне, в аду Я думаю о вас, чей путь простерся в вечность. Привет мой пахарям, борцам за человечность! Привет мой мирному — культурному труду! 1914
Анчутка-заимодавец
У мужика случилася беда. Мужик — туда, сюда. Подмоги ниоткуда. Бедняк у бога молит чуда. А чуда нет. В беде, спасаясь от сумы, Мужик готов у черта взять взаймы: «У черта денег груда!» А черт уж тут как тут. Мужик разинул рот: «Вот легок на помине! Анчутка, выручи! Пришел совсем капут. Дела: хоть вешайся на первой же осине!» «Да чем помочь-то?» «Чем! Известно: дай деньжат! Зря деньги у тебя, слыхал-от я, лежат». Скребет Анчутка темя: «Да ведь какое время! Сам знаешь, старина: Война! Куда ни сунешься, все стонут от разору. Нашел когда просить. Да тут собрать бы впору Хоть старые долги!» «Анчутка, помоги! Верь совести, Анчутка, Весь долг верну сполна». «Война!» «Так ведь война, гляди какая, шутка! Как немцев сокрушим, так с этих басурман Все протори сдерем…» «Хе-хе, держи карман». «Тогда по совести с тобой сведем мы счеты…» «Хе-хе!» «Вот и хе-хе! Ты — скуп!» «Ох, брат, не скуп». «Ну, глуп! Не смыслишь, вижу, ничего ты. Ведь опосля войны пойдут какие льготы!» Тут, не жалея языка. Мужик, что где слыхал, о льготах все поведал. Черт молча слушал мужика, Все выслушал, вздохнул… и денег не дал! 1915
Усы да борода (Сказка)
У кузнеца, у дедушки Филата, Был двор и хата, А в хате на стене — Портрет, а чей портрет — не угадать в три года: То ль в бричке поп, то ль воевода На вороном коне, То ль… как-нибудь потом скажу наедине. Ну, словом, кто-то был когда-то намалеван, Да после дедом так заплеван, Что от лица почти не стало и следа: Едва виднелися усы да борода! У деда был такой обычай постоянный: К портрету подойдет и — тьфу ему в глаза! «Тьфу, разрази тебя гроза! Тьфу, сатана ты окаянный!» Случилось — сатана все это увидал, — И стало так ему обидно и досадно, Что он с досады похудал. «Постой же! — про себя ворчал нечистый. — Ладно. Посмотрим, так-то ль ты удал! Плеваться вздумал, а? Моя-де это рожа! Положим, на мою она и не похожа, — Но ежли ты ее считаешь за мою, Так я ж те поплюю!» Тут дьявол подослал подручного к Филату. Явился к деду бес под видом паренька. «Не надо ль, дескать, батрака?» «Что ж? — молвил дед. — Возьму. А за какую плату?» «Задаром! Лишь, мое усердие ценя, Ты малость подучи кузнечеству меня!» Дед рад тому: «Изволь, учись, коли охотник!» Сам бабе шепотком: «Глянь, даровой работник!» Работник даровой У наковальни без отхода. Прошло каких-нибудь полгода, Дед не нахвалится: «Парнишка — с головой, И золотые руки!» Парнишка стал меж тем ковать такие штуки, Что дед, хоть чувствовал в руках немалый зуд. Хоть глаз не мог отвесть от мастерской работы, Одначе взвыл: «Ой, парень, что ты! Взлетим под суд! Эх, черт! Подделал же ты ловко! Пятак! Воистину — пятак! Ну ж, молодец! И как ты так?!» «Вот пустяки нашел! Какая это ковка?» — Стал несуразное тут малый толковать. — «Коль хочешь, я тебя могу перековать!! Переверну в горне налево да направо — Полсотни лет с тебя сниму!..» «Да ну? Такое скажешь, право! Никак и в толк я не возьму!» «Возьмешь!.. Вон старичок идет по косогору!.. Эй, старина! А старина! (Знал младший бес по уговору, Что „старичок“ был — сатана.) Слышь, дедушка, тебе помолодеть охота?» «Еще бы!» «Я тебя перекую в два счета». «Что ж, милый, помирать равно мне. Хочешь — куй. Ты парень, вижу я, удалый». Засуетился сразу малый: «Хозяин, дуй!» Едва не лопаясь от смеха, Пыхтит-кряхтит Филат у меха. А бес клещами старца хвать И ну ковать! Вертел в огне его проворно. Глядь, прыгнул из горна такой ли молодец: «Благодарим покорно! Ай да кузнец!» Филат, оторопев, не мог промолвить слова. А парень снова: «Хозяин, что ж? Ложись!» Очухался Филат: «Ох, брат! Кузнец и вправду хоть куда ты! Помолодеть бы я и рад, — Но, как война теперь, баюсь: возьмут в солдаты, А я… какой уж я солдат? Обидел я когда хоть муху? Таких, как я, да ежли в бой…» Озлился парень: «Шут с тобой! Веди сюда свою старуху. Пусть хоть ее омоложу!» «Старуху? слова не скажу! Старушка стала чтой-то слабой». Посеменил Филат за бабой: «Вот, баба, так и так, — пример тебе живой. Вернешь ты молодость свою, красу и силу. Помру, останешься такою ли вдовой!» Мотает баба головой: «Век прожила с тобой, с тобой пойду в могилу» «Да ты подумай, голова!» Дед не скупился на слова. Просил по-доброму сначала, Покамест баба осерчала, Потом, озлившись сам, забил ей в рот платок. Связал ее и в кузню приволок. Вертели, жарили в огне старушку Дарью, Пока запахло крепко гарью. Тут дед встревожился: «Чай, вынимать пора? Боюсь, не выдержит: стара! Слышь, парень, погляди: старуха-то жива ли?» А парня… Митькой звали! Исчез, как не бывал. Дед глянул, а в огне, Заместо бабушки, костей горелых кучка. Да недотлевшая онучка. Сомлел Филат: «Ой, лихо мне! Ой, лихо!» Прижался, съежившись, к стене И… захихикал тихо: «Хи-хи-хи-хи!.. Хи-хи-хи-хи!.. Помолодел… Хоть в женихи!.. А бабка… Под венец такую молодицу!.. Сережки, Дарьюшка, сережки-то надень!..» Бедняк, отправленный в больницу, В больнице помер в тот же день. Не стало дедушки Филата! В пустом его дворе стоит, как прежде, хата, А в хате на стене Висит портрет, а чей — не угадать в три года: То ль в бричке поп, то ль воевода На вороном коне, То ль… как-нибудь потом скажу наедине. Ну, словом, кто-то намалеван, Да только кузнецом покойным так заплеван, Что от лица почти не стало и следа: Чуть-чуть виднеются усы да борода! 1915
* * * Всю правду говорить — обычай пролетарский, Так потому скажу — какой уж тут секрет? — Что дедушка Филат так заплевал портрет — Чей? Ну, известно: царский! 1917
«Баталисты»
Посвящ. военным «беллетристам» — А. Федорову, В. Муйжелю и им подобным.
