Помоги проекту - поделись книгой:
Ивсула рассмеялась злым, сухим смехом.
— Ты погубил меня! Завтра же уйду из твоей мерзкой общины. Отец с матерью тоже решили переселиться туда — Люди там словно заново родились…
— Не уйдешь! — закричал Тихик, подступив к ней. — Если уйдешь туда, к тому… — Он не договорил, вдруг представив себе, что будет, если она исполнит свое намерение. — Они сделают тебя блудницей, Ивсула! — Он попытался обнять ее, но она вырвалась, ударила его метлой и убежала.
Изумленный, растерянный, он не посмел пуститься вдогонку. В дверь покоя было видно, как она бежит к родительской землянке, а на пороге ее ожидает отец, ладонью заслонив глаза от утреннего солнца…
12
Многие меня обманывали, но никто не обманывал меня так, как я сам…
На другой день перед покоем Совершенного собралась толпа. Предводительствовала Юр дана, жена Быкоглавого. Дебелая, чернявая, она привела с собой из разбойничьего селения двух плачущих детей — Быкоглавый выгнал ее. Ему нравилась убежавшая из общины Ивсула, и он вознамерился взять ее в жены. Юрдана осыпала их страшными проклятьями.
— Владыка, — вопила она, — как это твоя Совершенная превратилась в суку и отняла у меня мужа? Кто послал ее — ты или дьявол? Забирай свою мерзавку и возврати мне хозяина!
Толпа сочувствовала ей и требовала, чтобы Тихик вступился, разогнал разбойников и вернул беглецов в общину. Даже верные роптали и винили его в том, что он стал затворником и отъединился от них.
— Может, господь оставил тебя и теперь ты оставил нас, владыка? — спрашивали они, толпясь у двери покоя.
В Тихике всколыхнулись презрение, злоба. Глядя на этих взбунтовавшихся людей, в которых зависть и греховные помыслы крылись под завесой учения и словами о справедливости божьей, он вспомнил отца Сильвестра и увидел себя на его месте. Они не испытали тех душевных терзаний, что испытывал он, Тихик, не поняли и не простили бы его, вздумай он раскрыть им душу. Покойный Сильвестр написал в своем послании, что трудно возлюбить человека, если в тебе живет мечта о человеке без изъяна.
— Уходите! — крикнул он. — Многие из вас бежали к Быкоглавому, соблазнившись свободой, а ныне хотят, чтобы я уничтожил то, чего домогались сами. И ты, женщина, отчего просишь у меня помощи? Взгляни — разве одежда на тебе не краденая? Разве не делила ты с нечестивым своим супругом его прегрешения?.. Проклинаешь его, смерти ему желаешь, а сама вожделеешь его! Лицемеры, взоры ваши устремлены к разбойникам, а уста проклинают их! Демон разноязычия овладел вами, и, что бы ни делалось ради вашего блага, вы, насытившись, следуете за сатаной!
Хлопнув дверью, Тихик скрылся в своем покое.
— Боже! — со стоном воскликнул он. — Они тоже ищут справедливости и возмездия, тоже взывают к тебе, как взываю я. Вправе ли я судить их и напутствовать, когда нечестивей я, чем они. Владыка, а оказался рабом этих несчастных, скован одною с ними цепью. Ох, многие меня обманывали, но никто не обманывал меня так, как я сам…
Следовало что-то предпринять или покинуть общину, объявив, что отец Сильвестр был прав, перейти к разбойникам и стать разбойником самому. Но поступи он так, ему пришлось бы признаться в убийстве князя, Каломелы и в подстрекательстве других к этим преступлениям…
К прежним терзаниям прибавился и ужас перед грядущим. Воздев руки горе, он закричал: "Сатана ты или бог, ответь мне, отчего мои дела, устремленные к всеобщему благу, обернулись против меня? Кто ты, отчего ты терзаешь души и искушаешь плоть?"
Когда смерклось, Тихик пришел к заключению, что ничего иного не остается, как идти к Быкоглавому и, напомнив о былом уговоре, поделить с ним власть, обо всем столковаться. Мысль о том, что Ивсула успела все рассказать, его не тревожила больше, поскольку и Быкоглавый — соучастник их общей лжи. Тихик нарочно надел пояс познания поверх рясы — пусть все видят медные бляшки — и пошел через селение, чтобы все поняли, куда он держит путь. Опираясь на деревянный посох, он ступал с достоинством, как и подобает владыке, — плотный, тяжелый, как сама земля, черный, как сам грех, и с душой темной, как темна бескрайная лесная чаща…
Возле недостроенной башни горели костры, паслись лошади, дружно пели женщины. Лягушачье кваканье прорезало июльский вечер и, подобно исо[2], вторило пенью женщин. Тихик прошел мимо поющих, те смолкли, дивясь тому, что он не благословил их. В свете костров белели свежеотесанные камни недостроенной башни, толстую дубовую дверь не успели навесить на петли, она была прислонена к стене у входа, и Тихик в проем увидал Быкоглавого с дружиной. Разбойники пировали, Быкоглавый сидел во главе стола, разгоряченный медовухой и вином. Одной рукой он обнимал за плечи Ивсулу. Тихик с трудом узнал ее — вчерашняя Совершенная была разодета в красное болярское платье с ожерельем. Ивсула хохотала и льнула к Быкоглавому, одесную от него сидел Радул, тоже красный, потный и блудливый. Он смешил сотрапезников, все глядели на него. Под столом собаки грызли кости. Пахло жареным мясом, вился голубоватый дымок, но Тихик сквозь него разглядел на непросохшей стене огромный портрет Быкоглавого. Назарий изобразил его во весь рост, тот стоял с гордым и властным видом, опираясь на рукоять длинного меча. Голову венчал шлем, из-под которого выбивались буйные кудри.
Этих некогда кротких и покорных людей теперь было не узнать. Они громко и бесстыдно смеялись, довольные собой и делами своими, напоминая перевоплощенных демонов. Ноги у Тихика подкосились, хотелось уйти прочь, но он пересилил себя и решительно вступил под каменный свод.
Первым его заметил разбойник по имени Желю. Пораженные внезапным появлением того, над кем они так часто насмехались, но коего все же побаивались, памятуя о своих грехах, все разом смолкли. Однако смущение их было недолгим. Ивсула коротко вскрикнула — с удивлением и торжеством. Быкоглавый пробормотал что-то, и вокруг стола, залитого медовухой и вином, поднялся гомон.
— Э, гляди — наш владыка, тот самый, что хотел нас голодом уморить!.. Эй ты, чернокнижник, скинь свое покрывало, покажи рога!
— Бросил, знать, тех остолопов…
— А теперь пришел нас учить уму-разуму.
— Отче, иди сюда, оскоромься! Попостился — и будет!
Тихик молча стоял у порога.
Быкоглавый взмахнул рукой, и разбойники смолкли.
— Зачем пожаловал? — спросил он. — Если проповедовать думаешь, так ступай к бабам. А может, ты из-за нее? А? — Быкоглавый тряхнул Ивсулу за плечо.
— Я пришел напомнить тебе о нашем уговоре, — проговорил Тихик.
— Каком еще уговоре? Может ли ложь о чем уговариваться с ложью? Братцы, он пришел пугать нас господом, чтобы ослабли наши руки, когда мы пускаем в ход меч или опрокидываем молодух! — Быкоглавый захохотал, вслед за ним покатилась со смеху вся дружина. — Но если уж ты проповедовать пришел, валяй!.. Приятно послушать проповедь на сытое брюхо, даже если она — сущее вранье.
— Братья, посредством рук наших и познаний дьявол создает в мире многосложность вещей и богатство и тем самым делает нас рабами наших же творений. Откажитесь от воровства, оно уводит вас к собственности! Откажитесь — и станете свободны и чисты духом. Разбойничаете, а того не видите, что всякая вещь порабощает вас. Отступники и неверующие, служите сатане, а для счастья надобна бедность, бедность! — кричал Тихик с порога.
Громовой, наглый смех был ответом на его наставление.
— Каков обманщик! — визжала Ивсула. — Я слышала из-за двери, как твоя светлость изобличил его. Уж и врал он нам, врал, сулил престолы небесные…
— Молчи! — цыкнул на нее Быкоглавый. — Как знать, может, ты и от меня сбежишь. Смотри, полетит с плеч твоя красивая головушка!
— Человек, твоя светлость, словно конь на привязи: как выщиплет траву, рвет повод и в другое место идет пастись, — мудро рассудил Радул. — А хитрец этот сперва меня мучил, чтобы я отрекся от истинной веры, а теперь вот от нас покаяния требует, подчинения, значит. Покойный отец Сильвестр понял, что нету ни бога, ни дьявола, а этот осел знай старую погудку твердит. Убил вышнего человека, чтобы отнять у него пояс познания, князя убил и красавицу Капомелу, подговорил вас уморить их голодом в пещере. Поглядите на него, он и есть сам дьявол, а выдает себя за святого и владыку. А ну, тащите сюда рядно, я вам скажу, что мы сделаем…
Тихик кинулся бежать, но было поздно. Двое людей Быкоглавого настигли его на поляне и привели назад, в башню. Его завернули в рогожу и принялись подбрасывать кверху.
— Вознесись, вознесись на седьмое небо, к престолу ангельскому! — орали разбойники, хлопая в ладоши.
Ошеломленный, изнемогший Тихик и не помнил, как с него сорвали покрывало, пояс познания и вытолкали из башни. Очувствовался он, лишь когда толпа преследователей осталась далеко позади. Боль унижения раздирала его сердце, и, пав ничком на землю, он истошно закричал:
— Боже, спаси человека, отведи от него погибель! Да поразит меня твоя карающая десница, но спаси человека! Ох! — простонал он. — Но как ты спасешь его, чем? Он отречется от тебя, коль муки его остаются безответными, и не укротится, покуда не постигнет твои тайны. Презрит он и тебя, и себя!..
На его страдальческий крик из лесу тоненько, как дети, заскулили волчата, женским смехом визгливо отозвались шакалы, словно и звери обращали к богу те же вопросы, и только филин уныло заухал: угу, угу…
13
Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?
Ни среди отчаяния и нищеты богомильской общины, ни среди богохульств, побоищ и разврата в разбойничьем селении Назарий писать не мог. Пресытясь всем и ото всего отвратись, понял он, что своим художеством тоже способствовал разрушению общины, прельщая людей иным, обманчивым миром, вольной и гордой жизнью. Он пребывал в угнетенном состоянии духа, размышления все чаще склоняли его к отрицанию искусства, в котором бог и дьявол перевоплощались один в другого. Чем упорнее пытался он проникнуть в эту загадку, тем более впадал в отчаяние. Любовь к человеку привела прежнего Совершенного к отступничеству от бога, а Назария — к отрицанию самой любви. Мир перестал быть океаном красок, звуков и чудес, которые делали Назария веселым и любящим. Он казался себе ничтожнее самого жалкого еретика. Низменные порывы, презрение и ненависть теснились в его душе, точно теперь это в нем самом обрели жизнь все страсти, пороки и страдания, кои он ранее изображал. Осунувшийся и подурневший, Назарий прятал глаза от сторонних взглядов, зная, что он уже не прежний, не лучезарный.
Все чаще помышлял он об Ивсуле и каждый вечер отправлялся в разбойничье селение, надеясь повидать ее хотя бы издали. Любовь к этой женщине, некогда "напиток медовый для души", возродилась любовью плотской, он желал ее, быть может, единственно потому, что Быкоглавый, как он прослышал, отказался взять ее в жены и теперь Ивсула блудодействует с его приближенными…
В один из вечеров, когда закат обагрил каменные стены башни, Назарий повстречал ее. Расцветшая и наглая, с распущенными волосами, в красном болярском платье и в ожерелье из жемчугов, она была еще прельстительнее и, подобно всем блудницам, загадочна. Ивсула с презрением взглянула на него и не ответила на его приветствие. Назарий возвратился в богомильское селение и ночь провел без сна. Если красота есть добро и совершенство, тогда отчего же Ивсула-блудница красивее прежней девственницы и отчего подавляемая любовь к ней превратилась в сладострастие?..
Как-то бессонной ночью, когда отчаяние и отвращение опять навели Назария на мысль о петле, вдруг послышался голос, взывавший к нему в убогой землянке: "Встань, юноша, час пробил!" Чей был тот голос, он не знал, но, поразмыслив в темноте, уверовал, что это в нем заговорил его собственный голос, который только ждал срока, как ожидает весны посеянное зерно. Он соскочил с лежанки и, окрыленный надеждой, порываясь к спасению, воскликнул: "Иду! Иду!"
Весь остаток ночи Назарий не сомкнул глаз, а наутро отправился к Быкоглавому. Он потребовал в уплату за портрет кожух, постолы, топор и ком соли. Получив это, Назарий тронулся в путь, в горы. Неведомый голос все звучал в душе, и Назарий уже готов был поверить, что теперь развяжется узел его мучительных раздумий. "Потому что, — говорил он себе, — если мой разум не в силах отделить ложь от истины, а глаза и уши не показывают мне подлинной сущности мира, я должен довериться чему-то иному во мне, тому, чей голос ночью возвестил, что пробил час моего спасения. Я не ведаю, в чем оно, но ощущаю его в своем сердце и должен вникнуть, не есть ли это новое самообольщение".
Он поднялся высоко, до голых полян под самой вершиной, где уплывающие облака расчленяются на прозрачные пряди, и поразился покою и безмолвию сверкающих снежных вершин. Они говорили ему о подвиге и вместе с тем показывали, как он мал и ничтожен. Их могущество угнетало, и, когда наступил снежный полдень, Назарий спросил себя, ради чего он забрел в это безлюдье и глушь. Куда бы он ни пошел, разве он не останется одиноким в своей немощи и бесплодных раздумьях? Разве мир не враждебен человеку, разве должно человеку враждовать с тем, что его сотворило?..
Печальный и понурый, он скитался без всякой цели, смотрел, как в пенящихся потоках тенью мелькают форели, видел черных гадюк, что выползали из-под камней, обросших бархатным мхом, видел рослые травы на горных лугах, колдовские хороводы ядовитых грибов, желто — коричневые вешенки, подобные бусам, на стволах поваленных буков, плоды диких яблонь и слив. Все замерло в созерцании под нависшим полуденным солнцем. Одинокие старые сосны с обломанными бурей ветвями и леса, укрывшие зверей в синеватой своей тиши, терпеливо ждали, когда нечто неведомое сорвет покрывало с их тайны. Утомленный этим многообразием, которое дурманило голову, Назарий, поев хлеба, прилег на поляне и вскоре забылся сном… И приснилось ему, будто некто подошел к нему и сказал: "Если хочешь опять стать светлым, не пытайся уравнивать светлое с темным, зло с добром, уродливое с прекрасным. Истина расколота на множество истин, и никогда твой разум не соединит их в одну…"
Невидимый тот исчез, как исчезает горный ветерок — неслышно, но осязаемо. Назарий пробудился и увидел, как орлы опоясывают незримыми путами скалистую вершину вдали, услышал, как в однообразном реве вод уходит в бездонность столетий время, и припомнились ему счастливые часы, когда он пас волов, когда ощущал в себе присутствие этой силы, властно объявшей землю от края до края. Не лживы ли те слова, подобные нежному шепоту, которые он только что слышал? Кто же хотел обмануть его — тот, кто привел его сюда, или его ночные раздумья и смутные надежды, отринутые им и забытые? Мог ли он быть добрым и прекрасным, когда из-под прекрасного выглядывала ложь?
Новая волна отчаяния придавила Назария и наполнила его сердце злобой.
Он сплел себе шалаш из ветвей и папоротника и проводил там теплые августовские ночи. Вспоминал богомаза, у которого учился когда-то, являлся ему и покойный отец — псаломщик, и набожная, всегда суровая мать, болярин со всем семейством, распутная Ивсула, ставшая еще красивее, несчастные еретики, разбойники, истомленный княжеский раб, что во имя блага общины завладел поясом познания и совершил убийство князя, Каломелы и апостола Сильвестра… И эти воспоминания представали как бы вневременными, словно они не имели касательства к нынешнему Н аз арию. Разве не были ложью и самообманом духа те часы, когда он с колотящимся сердцем брал в руки кисть или кусок угля, чтобы изобразить чудеса, окружавшие его, либо демона, проглянувшего в чьем-то лице? Когда он упивался музыкой красок, каждым лесным цветком, оперением птиц и самими птицами, коих он щедро наделял ласковейшими именами, исполненный восторга и радости оттого, что их видит? Холодными горными ночами, под небом, отягощенным звездами, готовым осыпать звездной пылью страшную, загадочную землю, рыдания теснились в измученной душе Назария.
За те дни, что провел он в отшельничестве, лицо у него округлилось, волосы отросли, борода закурчавилась, он возмужал и окреп. Глаза, жестокие, как у языческого божества, уподобились озерам, в глубине которых зло сражалось с добром. Даже походка стала иной — тяжелой, грозной, неуступчивой. Птицы, которые прежде доверчиво ждали, когда он подойдет ближе, теперь улетали от него прочь, как от ястреба. Гадюки шипели и пытались ужалить его босые ступни, цветы незаметно отклоняли чашечки, полные росы, орлы посылали ему проклятья. Однажды ночью к шалашу подошел громадный медведь и долго рассматривал Назария свирепыми глазами, потом взревел и убежал в испуге. Другой раз повстречалась Назарию рысь. Она стояла на тропинке, по которой он ходил за водой. "Отчего ты тоже красива? Прочь с моей дороги!" — вскричал Назарий. Рысь убежала, а Назарий продолжал путь, возгордясь, что внушает страх всему живому. "Не сейчас ли, когда зло и добро утеряли свои границы и мир обрел единство, стал я самим собой? Мне дарована власть над животными и птицами, и я подобен сотворившему меня, я добр и зол. Разум мой успокаивается, меня не терзает ни моя собственная тайна, ни загадка мироздания. Богу — богово, дьяволу — дьяволово. Оба они во мне, ибо я человек…"
Он не верил внушениям невидимого — счел их пустыми сновидениями и не желал о них думать. Но самонадеянность обрекала его на одиночество, и, как только ему вспоминался прежний Назарий, томила тоска и мучительно сжималось сердце. Когда у него кончился хлеб, он спустился с гор, ибо не находил уже смысла в своем отшельничестве. "Мироздание находится вне меня, и то, что рядом со мною, отделяется от чего — то во мне самом. Я ощущаю это в себе, но назвать не могу, — думал он. — Оно жаждало Красоты, и я самообольщался, будто мне открыта возвышенная тайна творения божьего. А начав изображать несчастье, стал и сам несчастен. Каждый губит себя делами своими, и все страдают от них. Страдает Тихик от владыческой своей власти, апостол Сильвестр погубил себя новым своим учением, Ивсула — демонами тщеславия и гордыни, Быкоглавый погубит себя разбоем, а я — своим художеством…"
Назарий не хотел возвращаться ни в жалкую богомильскую общину, ни в разбойничье селение. Он вспомнил о князе, и ему пришло на ум построить хижину и поселиться подле пещеры. Минувшей весной он побывал там, видел огромные камни, завалившие вход. Он решил наведаться в свою прежнюю землянку и взять овчины, служившие ему постелью. Богомильская община пришла в запустение, молитвенный дом разорили, балки и кирпичи унесли в разбойничье селение. Возле башни стояла стража, наверху развевался флаг. Неподалеку возводили новый дом для Быкоглавого. Назарий пришел в ту минуту, когда Быкоглавый, богато разодетый, верхом на белом коне, отправлялся со своей дружиной на очередной грабеж.
— Ты где пропадал? — спросил он Н аз ария. — Мои люди с каких пор тебя разыскивают. Хочу я, чтобы ты нарисовал мне на флаге герб и расписал мой новый дом. Ты знаешь, как выглядят болярские хоромы и как все надо разукрасить. Неси сюда свои кисти и краски, поселишься здесь. Получишь самый хороший дом и все, что надобно.
И, не дожидаясь ответа, Быкоглавый поскакал во главе дружины устраивать на дорогах засады и грабить купцов и боля р. Огромная толпа провожала его радостными криками.
Назарий ко всему приглядывался, желая понять, что тут произошло за время его отсутствия. К нему подошел еретик с распоротой губой, подошли и другие, рассказали, что тому два дня Радул повел народ к покоям Совершенного, размахивая поясом познания, и после краткой речи потребовал, чтобы Тихик был предан суду за то, что сулил небесные престолы и блаженство, а сам заставлял их страдать, ходить нищими, оборванными. Радул убедил и остальных приверженцев учения отказаться от богомильства, и они кинулись, чтобы схватить Тихика. Тот, однако, успел вовремя скрыться, и неизвестно, где он теперь — быть может, подался в П ре слав либо его разорвали лесные звери.
Назарий забрел на торжище. Там шла бойкая торговля, многие открыли лавки и корчмы. Посреди торжища, стоя на камне, Радул проповедовал новое учение о власти, в коем мир уравнивался с богом.
Назарий хотел было пройти к пещере, думая поселиться в ней, но тут кто-то потянул его за рукав. Он обернулся и увидел Ивсулу.
— Как ты переменился, Назарий, — сказала она, когда их глаза встретились. — О, да ты теперь настоящий мужчина. Но не гляди на меня так, как все они!
— Да, я уже не тот, — проговорил он, чувствуя, как заколотилось сердце-Но и ты переменилась тоже. Истерзали тебя твои демоны, Ивсула?
— Про каких ты демонов говоришь? Демонов нету, наш учитель Радул тебе растолкует это, я не сумею. Знаешь, я вот к тебе зачем, хочу, чтобы ты нарисовал меня. Очень мне хочется, чтобы нарисовал, — томно сказала она. — В самых лучших моих уборах. Я надену их, когда* ты велишь.
— Нет надобности надевать красивые уборы, я и так нарисую тебя красивой. Но ты заплатишь мне тем, что отдашься мне. Я хочу тебя, Ивсула…
— Ого, ты тоже стал как все. — Она засмеялась, и Назарий заметил в ее глазах сладострастные огоньки. — Столкуемся! — Она ласково провела рукой по его бороде и убежала, а ее смех еще долго звучал у него в ушах.
"Вот это и есть истина, и сколь же она проста! Сколь земна и отвратительна! Двойственна она и погубляет всякого, чей ум потонет в ней, а между тем человек непрестанно и вечно домогается чего-то, пока живет на земле. Я тоже погубил себя, когда понял, что истина раздроблена на множество противоречивых истин и что над миром властвует неведомая сила. Мой бог умер, а с ним умерла и вера в мое искусство". При этой мысли Назарий почувствовал, что дьявол завладел им и влил в него свою желчную мудрость. Засмеявшись, он потащил овчины к пещере.
В лесу он выбрал место для своей будущей хижины, перенес туда краски, кисти, нашлась в землянке и чистая липовая доска, и тогда он попробовал написать Ивсулу по памяти — такой, какой он увидел ее в то утро. Однако рука изменила ему. Страсть бушевала в его груди, сокровенная тайна красок, их песни не пробуждали отзвука в его сердце, и Назарий отшвырнул доску. Отчаявшись, он решил раскидать камни, что преграждали вход в пещеру, и омыть себя в роднике. Подойдя ближе, он заметил, что вход наполовину свободен — кто-то сдвинул камни в сторону. Назарий проник в пещеру и увидел рясу апостола, на которой засохшая кровь Каломелы казалась пятнами ржавчины. Каменные недра земли представились Назарию схожими с его собственной душой: свет и тьма боролись там, как и у него в душе. Однако чудесный родник, голубовато-прозрачный, дымящийся, и широкий поток света, низвергавшийся сверху неземным сиянием, говорили о том неведомом, что Назарий считал ныне ложью…
Он стал раздеваться, но вдруг услыхал стон и, обернувшись, увидел в темном углу устремленные на него глаза — похоже, звериные. Вглядевшись пристальнее, Назарий узнал Тихика. Совершенный держал в руке нож и что-то сжимал под мышкой.
— Не выдавай меня, брат, — шепотом проговорил Тихик. — Они убьют меня.
— Почему ты здесь? — спросил Назарий.
— Укрылся от них, уже два дня прячусь, не знаю, куда идти… О, они злые, брат, в точности такие, какими ты изобразил их. Злые и неблагодарные. Ради их блага я обманывал самого себя, а теперь сатана ополчился против деяний, кои мне сам внушил.
Тихик вышел из угла на свет, падавший сверху. Он исхудал, его била дрожь, беспокойными глазами он оглядел Назария.
— Что с тобой сталось? Ты не такой, как прежде, — произнес он, пораженный происшедшей в Назарии переменой.
Назарий улыбнулся беглой, усталой улыбкой.
— Ты не вини меня, Назарий, не знаешь ты моих мук. Человек пашет и сеет беды — себе и другим. Меня разыскивают, чтобы убить. Быкоглавый, изменник, взбунтовал их. Подай мне совет, ты знаешь их лучше, чем я. Как быть мне, куда бежать? Хлеб у меня на исходе. Остался один ломоть.
Назарий молчал, глядя на воду.
— Хорошо, — проговорил он после долгого молчания. — Коль думаешь, что я знаю их лучше, чем ты, я дам тебе совет. Стань святым, тогда победишь их и сам спасешься. — По лицу у него вновь скользнула улыбка, но теперь в ней была злая насмешка над самим собой, потому что ему вспомнилась былая его мечта.
Тихик смотрел на него в изумлении:
— Мне, погрязшему в грехах, стать святым?
— Ты же верил, что ты служитель божий, владыка, что обладаешь истинной мудростью, дабы вести людей к счастью и благоденствию. Ты измыслил и самого себя и человека, вообразив, будто знаешь его. Сказано же: дьявол назначил слуг своих по порядку, установленному всевышним. Неужто забыл? — Назарий хохотнул, и Тихик увидел, что глаза у него жестокие, совсем как у мертвого Сильвестра.
— Послушай, кто ты и зачем шутишь так? Ты, верно, не Назарий, ты другой! Но кто бы ты ни был, скажи, отчего все, что я делал во их благо, обернулось злом? Скажи, как быть мне дальше?
— Иного совета я тебе дать не могу. Скрывайся в лесу, чтобы люди поверили, будто ты страждал и страждешь ради их блага. Тогда они сами придут поклониться тебе и молить о прощении. Но это станет позднее, когда Быкоглавый измучит их своей властью, как измучил их ты. Он их прельщает свободой, как ты — небесными престолами, и свободой поработит их… — сказал Назарий.
— Откуда ты знаешь, кто внушил тебе это? Ты лукав, а был иным…
Как это возможно? — с возрастающим страхом смотрел на него Тихик, отступая к стене.
— Ты же сам признал, что я их лучше знаю, чем ты. Когда разнесется молва о том, что ты святой, они взбунтуются и против Быкоглавого, и он придет к тебе просить помощи. Хоть вы и враги, вы будете властвовать вдвоем, он — именем кесаря, ты — божьим именем, пусть даже ты и не веруешь в бога. — Назарий громко рассмеялся, и смех его коротким эхом прокатился под мрачными сводами пещеры. — Послушай, — продолжал он, — неужели не понял ты, что всякое братство кончается господством одних над другими? И еще один совет на будущее: когда они успокоятся и вы с Быкоглавым станете править ими — повесьте трех невинных, потому что повинны все…
— Как? — воскликнул в ужасе Тихик, сжимая в руке нож. — Ты даешь мне такой совет, ты?! Нет, ты не Назарий. Он был глуповат… Ты — тот, кто обитает здесь. Он принял твой образ и наущает мучить меня и смеяться надо мной!
— Он во мне, как и в тебе. Он — в каждом, чтобы продолжилось царство его. И ради той цели он ополчается против себя самого.
Назарий повернулся, вознамерясь уйти.
— Постой! — вскричал Тихик. — Если ты — он, я не устрашусь! Я был твоим слугою, и ты должен ответить мне, отчего все так сталось. Я верил, что правлю по божьему соизволению, а оказалось — по твоему. Неужели только ты и существуешь, неужели нет над тобой господина, чтобы судить тебя и карать? Я хочу получить ответ — за муки мои, за осмеянные тобой надежды и мечтания, за страдания тех несчастных, что хотят судить меня вместо того, чтобы судить тебя. Стой! — закричал Тихик в исступлении и устремился к Назарию.
— Я Назарий, художник, которого ты называл глуповатым оттого, что не знал меня. Теперь мы с тобой сблизились. Коль ты веришь, что я — дьявол, ты должен верить и в бога, — не оборачиваясь, сказал Назарий.
— Не лукавь! Ты сатана! Ты вселился в безумца художника и через искусство взбунтовал всех! Ты и меня погубил! — неистово взревел Тихик и вонзил нож в спину Назария.
Художник упал навзничь и долго бился в корчах, пока не наступила смерть. Обезумевший Тихик неподвижным взглядом смотрел на него. Потом оглянулся и увидел призрак князя. Князь Сибин подступал к нему ближе и ближе. Черные соколиные глаза не отрывались от Тихика, они чудовищно ширились, была в них та самая жестокость, что и в глазах Назария, и Тихик стал пятиться к бездне, где ревел и дымился подземный поток.
Поделиться книгой: