Тихик и Назарий

Ивсула скинула линялую рясу и осталась лишь в длинной холщовой рубахе. Раскрасневшаяся от жары, она вытирала печь мокрой тряпкой, намотанной на шест, ее тонкий девичий стан при этом изгибался. На лбу у нее выступили капельки пота. В свете пламени догоравших головешек и угольев видно было сквозь рубаху ее тело. Оно казалось розовым, при каждом движении колеблющийся свет обрисовывал стройные ноги, тонкую талию, девичьи бедра и нежную спину. Совершенному казалось, что юную деву омывают зори летнего утра. Он поискал глазами белые точеные щиколотки, смутные контуры подрагивающей груди, ноздри его расширились, жадно втягивая воздух, и какая-то сила пыталась оторвать его от земли.

"Это дьявол", — подумал он, впервые усомнившись в том, что дьявол и впрямь существует, шагнул к двери и распахнул ее. Ивсула обратила к нему испуганный взгляд, выронила тяжелый шест и метнулась к брошенной на пол рясе. Оттуда выскочил огромный полчок, быстрый, как молния, и ткнулся ей в ноги. Ивсула взвизгнула, пошатнулась, и Тихик сам не понял, как она очутилась в его объятиях…

Так зверек, подосланный сатаной, уничтожил расстояние между Совершенным и его приближенной, — расстояние, которое прежде казалось непреодолимым. Бросив полунагое девичье тело в его объятья, проклятый демон тем самым ввергнул девицу в огненную печь алчного и неутоленного сладострастия, что долгие годы зрело в душе бывшего раба. Дурманящее благоухание этого тела сулило блаженство, превосходящее все блаженства, обещанные Тайной книгой…

Черное покрывало сползло на пол, усатый рот впился в крепкие девичьи губы. Успокаивая свою приближенную, обещая провозгласить ее Совершенной, Тихик понес ее к лежанке и, невзирая на сопротивление, силой повалил ее. Она увидела, что ей ничто не поможет. Крик ее одиноко замер в тиши зимнего дня… А когда все было кончено и Совершенный погрузился в сладостную истому, с ужасом ожидая последствий содеянного, то не услышал ни проклятий, ни плача; в полуоткрытых ее глазах виделось удивление тем, что содеянное с нею было вовсе не так мучительно, как она ожидала. Ее глаза украдкой следили за ним отчужденно и холодно, и Тихик прочел в зеленовато-серых зрачках хитрую сметливость. Обнаженные руки, еще недавно отстранявшие его, медленно обвили его толстую шею, и он услыхал ее голос:

— Ты и вправду провозгласишь меня Совершенной?

Тихик вдруг вспомнил о портрете, поразившись проницательности художника, потрясенный тем, как внезапно, быстро и легко все свершилось…

8

О грехи мои, сокрытые от чужих глаз,

вы понуждаете меня творить добро!

"Проклинаю тебя, сатана, проклинаю ублаготворение, радость и мужское тщеславие, испытываемые мною. Теперь и я, полагавший себя недосягаемым для твоего внушения, оказался в лапах твоих. Кто возложит руки на мою голову, дабы снять с меня грех? Я даю отпущение людям, а кто даст отпущение мне?.. О низкая и смехотворная гордость тем, что ты мужчина!.. Где же всевышний? Зачем наслал он проклятого полчка, зачем она сняла рясу, зачем не кринит, не кусает, не пинает меня ногами, а глядит таким подлым глазом?.. Предстоит мне отныне жить в смущении и в страхе, как бы не дознались люди о моем падении…"

Наихудшим было не то, что недостоин он зваться владыкой и Совершенным, хуже всего бьло то, что, сколько ни винил он себя, не мог смирить эту подлую радость и смехотворную мужскую гордость, фарисейскими были его раскаяние и все самообвинения.

Напрасно метался Тихик на жестком своем ложе. Бог не внимал его молитвам. Дьявол, принявший образ отца Сильвестра, с ухмылкой указывал на Ивсулу как на жертву: "Вот что ты сотворил". А Ивсула, лицемерно склонив голову, собиралась лить слезы. "Не плачь, мое падение побуждает меня любить тебя так, как я любил Каломелу. Любовь та была небесным блаженством, радостью и упованием, теперешняя же есть грех, сластолюбие и страх… Ныне я — страждущий и измученный — люблю тебя еще и оттого, что страшусь, не поведаешь ли ты моей пастве, сколь я грешен". Однако всего позорнее было то, что чем яростнее корил он себя и бил себя в грудь, тем сильнее оказывались воспоминания о сладости ее тела, и радость оттого, что она принадлежит ему, и желание опять испытать это…

В полночь, когда в углы покоя задувала вьюга, Тихик уже спал, бормоча во сне и причмокивая губами, а проснувшись белым зимним утром, он ощутил в себе как бы два существа. Одно — ныне омраченное и сникшее — было прежним Тихиком, с чистой душой, для которого все было ясно. То существо обладало волей, потому что его представления о мире вливали в него уверенность и силу. Оно верило в чистоту своих помыслов и не ведало противоречий и сомнений. Второе же — беспокойное и опасное — теперь заявляло о себе самым ощутимым образом, отрицало прежнего Тихика и боролось с ним. Оно советовало Тихику умалить значение случившегося и с нетерпением ожидало прихода Ивсулы.

Этим утром она замешкалась, а когда вошла, вся в снегу, разрумянившаяся от холода и воспоминаний о вчерашнем, он не посмел посмотреть ей в глаза, хмурился и глядел в сторону. После взгляды их встретились, она застенчиво улыбнулась ему, и эта улыбка его успокойла, он прочитал в ней преданность и соучастие, а сладостный свет в девичьих глазах, от свежей белизны снега казавшихся такими чистыми и покорными, наполнил его ликованием. Прежде чем взяться за домашние хлопоты, Ивсула, как всегда, опустилась на колени, чтобы он благословил ее. Тихик смутился, не зная, должно ли ему сделать это, но она настояла. Он возложил руки на ее влажные от снега волосы и, ощущая в крови могущество дьявола, заключил молитву поцелуем, готовый снова отнести Ивсулу на свое ложе.

— Ведь тебе достаточно возложить руки мне на голову, чтобы очистилась я от всякого греха и удостоилась быть Совершенной! Когда же ты объявишь меня Совершенной? — ласково проговорила она, и он увидел в ее глазах затаенную мечту.

"Не от искренней любви ко мне, а ради того, чтобы провозгласил я ее Совершенной, чтобы власть обрести", — заключил он, и эта мысль оскорбила его. Вечером, вновь овладев ею, Тихик понял, что под тягостным сознанием собственного падения в душе его прячется гордыня обреченного, вступившего в спор и единоборство с господом. Он изумился этой гордыне, покаянно ударил себя в грудь и горестно прошептал: "Прибери меня поскорее в царство твое небесное, чтобы не впадал я более в грех, либо избавь сей мир от его сотворителя!"

Лежавшая подле Ивсула, полунагая, с обнаженной розовой грудью и влажными ногами, спросила:

— Что ты бормочешь, владыка?

— Не называй меня сейчас владыкой. Я говорю с небесным отцом. Через плотскую нашу связь соединяет он наши души в грядущей жизни. Там… — И Тихик указал на потолок.

Поймет ли его Ивсула, если он откроет ей свои душевные муки? А вдруг ей станет ясно, что он не менее грешен, чем все, и что он лжец? Страх перед этим и заставил Тихика полюбить ее — так любит свою жертву преступник. Он ревновал ее, хотел, чтобы она неотлучно была рядом и страстно молилась. Если ее отстранить и вернуть бабушку Калю, Ивсула озлобится и разгласит их отношения. Поздно! Да и какое имеет значение, совершается ли грех дважды или сотни раз? И Тихик перебирал в уме прегрешения, содеянные им с той минуты, когда он надел на себя пояс познания: насилие над Радулом, молчаливое одобрение грабительских действий Быкоглавого, сомнения в разумности господа и затаившееся в сердце богоборчество. Совесть укоряла его за смерть Каломелы, князя и отца Сильвестра, ведь если он отрицает бога, то, значит, он — их убийца. Так видел он себя опутанным грехами, которым нет прощения, и его молитвы уже не имели ни смысла, ни силы. Как полагалось по обряду, Тихик по-прежнему преломлял хлеб и благословлял общую трапезу, но не вкладывал души в эти святые действия. Он похудел, стал еще старательнее прятать лицо под покрывалом, был хмур и необщителен.

Утешал он себя единственно тем, что страдает ради блага ближних своих, несет крест грешника ради их достатка, ради того благоденствия, коим человек тешит свою плоть, дабы затем предаться богу и своей душе. С подобными мыслями и упованиями Тихик, сам того не заметив, вновь сделался тем Тихиком, которого занимали вопросы хлеба насущного, потому что они просты и доступны разуму, не терзают человека — в отличие от божьих тайн о потустороннем мире, о добре, об истине и справедливости…

Судя по всему, община близилась к такому благоденствию. Осенью в амбары засыпали много пшеницы и проса, через год отвоюют у леса новую пашню, многие уже тесали бревна для новых домов, люди выглядели довольными, по вечерам молельня бывала переполнена. Однако зима затянулась, к началу апреля запасы пшеницы и проса иссякли. Наступил голод. Селение затихло, лишь детский плач оглашал его, лица еретиков исхудали, неспокойно блуждали мрачно сверкавшие глаза, все меньше мужчин приходило по вечерам на общую молитву, и Совершенный делал вид, будто не замечает, что Быкоглавый под покровом темноты отправляется с целой дружиной в отдаленные села и пропадает по нескольку дней подряд. Люди Быкоглавого прятали под тулупами ножи и топоры, кое-кто смастерил себе копья, другие вооружались дубинами, а сам он — луком, мечом и копьем князя Сибина. Дружина пригоняла чужую скотину, притаскивала мешки с просом и рожью. Обозленные, преследуемые крестьянами, точно стая волков, люди Быкоглавого и слышать не хотели о запретах на мясо и огрызались на укоры Совершенного. Быкоглавый стал видной особой, все уповали на то, что он избавит их от голода, и смиренно сносили его своеволие, потому что одни святые не склоняются перед голодом и грубой силой.

— Братья и сестры, не оскверняйте божие в вас непокорством и скоромной пищей. Спасение ваше требует от вас послушания. Тот, кто служит двум господам, осужден на вечные муки, — проповедовал Тихик, вздыхая под покрывалом, потому что и сам он теперь служил двум господам.

Его выслушивали молча, понурив головы, а Быкоглавый, окруженный своей дружиной, стоял как столб и смотрел исподлобья.

Тихик утешался надеждой, что, когда кончится голод, придет конец и власти Быкоглавого, и заблаговременно приказал продолжать рубку леса. День и ночь пылали огромные костры, и вместе с дымом в селение наплывали горячие волны. Вечерами костры освещали землянки, и народ усаживался вокруг огня. Женщины стирали, дети с визгом и воплями гонялись друг за дружкой, мужчины обсуждали предстоящие дела.

Из покоя Совершенного было видно, как лес мало-помалу уступает людям обгоревшую землю. Торчали почернелые стволы, похожие на монахов, пораженных божьим гневом и проклятьем, но зато под пеплом был жирный чернозем. В этот год больше посеют и больше сожнут, только вот семян для сева не было. Пришлось опять прибегнуть к грабежу, и Тихик принудил себя молчать, покуда община не отсеется, покуда не минуют голодные дни.

К его страхам, терзаниям и надеждам добавлялись еще и другие опасения: проклятый художник своими картинами поколебал веру в учение. Они искушали людей, направляя их помыслы не к грядущей жизни, а к жизни на дьявольской сей земле, их красота соблазняла так же, как Сильвестрово Евангелие, и пробуждала смутные мечтания и представления, противные богомильскому учению. И не только за это ненавидел Тихик художника, он опасался, что, будучи наделен даром проникать в души человеческие, Назарий сумел разгадать и его связь с Ив сулой, его ложь и преступления. Назарий очень исхудал, целыми днями не выходил из землянки, но, когда наступила весна и проглянула молодая крапива, он быстро поздоровел. Опрятная золотистая бородка отросла, только вот глаза смотрели невесело, когда он шел по голодному и грязному селению. "Может, ополоумеет и уберется отсюда", — думал Тихик. Он внушил себе, что Назарий написал его портрет, но потом спрятал. Несколько раз он обшаривал землянку художника, но там ничего не было, кроме рваных овчин, служивших постелью.

Совершенный замкнулся в себе. В его сердце все длилась жестокая, мучительная борьба. И чем недостойнее он себе казался, тем сильнее разгоралось желание сделать свою паству счастливой. Будучи сам грешен, он стал снисходительней к чужим прегрешениям и уже не был прежним, непримиримым Тихиком, ревностным хранителем догмата. Тем не менее он твердой рукой подгонял корчевку леса, чтобы поскорее наступило довольство, ибо в этом видел единственное спасение — неоспоримое благо для человека, без чего не достичь счастья и благоденствия…

9

Ох, не выразить словами того, что

ведомо умному…

Крапива, рыба и награбленное спасли еретиков от голода, а там подошло лето и созрели первые плоды. На засеянных полях буйно взошли хлеба, колосья сгибались под тяжестью зерен, дикие фруктовые деревья-под тяжестью плодов, река кишела рыбой, даже и малые ребята могли ловить ее, а грибов народилось такое множество, что их набирали большие корзины и сушили на зиму. В изумрудном великолепии лета с благодатным дождем и теплыми солнечными днями все рождалось и цвело, и даже в песнях птиц, в жужжании пчел и букашек слышались радость и наслаждение.

Обмолоченный хлеб не вместился в общем амбаре, и каждый еретик унес к себе долю пшеницы и проса. Тихик уверовал, что изобилие положит конец кражам и Быкоглавый укротится, ведь люди уже довольны, и теперь их помыслы устремятся к богу. Он радовался этому, однако вскоре заметил, что его паства с алчностью собирает блага земли, а не помышляет о молитве. По вечерам в молитвенный дом сходились неохотно, многие и вовсе не показывались, некоторые своевольничали и спешили укрыть в тайниках зерно и плоды. Все поправились, повеселели. Вместо прежних мрачных и постных лиц Тихик видел загорелых, крепких мужчин и краснощеких женщин, в чьих плотных телах вили гнезда похоть и соблазн. В селении часто раздавались смех и песни, дети резвились в буйных играх. Тихик у доносили, что молодые женщины и девушки водят в лесу хороводы и многие мужчины впали в соблазн. Однажды в селении раздались отчаянные крики — несколько семейств подрались из-за украденной пшеницы; некоторые напивались допьяна медовухой, которую варил из меда диких пчел еретик с распоротой губой. Непокорство ширилось день ото дня, и в душу Совершенного запало подозрение, что плодородие послано дьяволом, чтобы разобщить паству. Нищета связала этих людей, изобилие, а не голод отчуждало их друг от друга. Каждый хотел избавиться от обязанностей к своему ближнему, потому что блага, которыми он обладал, придавали ему чувство независимости. Все чаще обращались они к Назарию, чтобы он написал для них картины, где было бы изобилие плодов, различных яств, земных утех, и от Тихика этих картин не прятали.

Но не одна лишь эта напасть потрясла Совершенного. Грабительские набеги Быкоглавого и его дружины не только не прекратились, но стали еще чаще. Дружина выросла числом, каждый гарцевал на угнанной лошади, держались они как хозяева и не признавали никого, кроме своего предводителя. Стремление к богатству породило зависть. Люди Быкоглавого были подпоясаны крепкими шерстяными кушаками, носили яркую одежду, в хижинах у них появились домотканые ковры и покрывала, красивые ткани, невиданная утварь. Женщины слали им обещающие улыбки, дети вертелись вокруг них, слушались охотнее, чем родных отцов, и смотрели на них с восхищением, потому что сила — это одновременно и красота. Вооружены они были не деревянными кольями и дубинами, как прежде, а настоящими копьями, луками, мечами и палицами. У пояса носили колчаны со стрелами, а на Быкоглавом была плетеная кольчуга, снятая с царского воина. Они пропадали где-то по многу дней подряд, иные возвращались раненые, а трое из них однажды не вернулись вовсе; они заставляли других заготавливать им тес для будущих жилищ, а расплачивались краденым. Все реже приходили они на вечернюю молитву, и однажды Тихику стало известно, что они вознамерились построить себе дома в стороне от селения, а Быкоглавый надумал возвести там башню. Совершенный испугался и призвал Быкоглавого к себе.

Быкоглавый толкнул дверь плечом, не потрудился закрыть ее за собой, не снял с головы болярскую шапку, украденную где-то, встал, заложив руки за кожаный солдатский пояс. Он был в пунцовой безрукавке, расшитой на груди серебряными нитями и белым шнуром, обут в добротные сапоги. Голову он держал надменно, чуть набок, и Тихику показалось, что Быкоглавый в новой этой одежде стал стройным и по — господски внушительным. "Сознает свою силу", — со страхом подумал Тихик.

— Брат, я все знаю и вижу и читаю мысли твои, — начал он наставительно, как и подобает владыке. — Довольно молчал я и молился, замаливая твои грехи. Ты первым принялся за воровство, прогневил отца небесного, и он, в наказание, наслал на нас голод. Я ожидал, что ныне, когда бог дарит нам изобилие, ты распустишь свою дружину, а что я слышу? Вы вознамерились отделиться, построить башню, основать новое селение. Отчего позабыл ты о Страшном суде и жизни вечной? Вот, обрядился в Сатанаилово платье, возгордился и забыл о господе.

Толстые губы Быкоглавого расплылись в наглой ухмылке, и Тихика поразило хитрое выражение его глаз.

— Ты для того призвал меня, чтобы выставить дураком? Кабы я не накормил людей, все бы с голоду перемерли, и какая уж там была бы община, какой ты был бы владыка и над кем? Чем укорять, лучше бы похвалил меня, — сказал он. — Разве воровство — грех? Я ворую болярское, царское, поповское. А что до платья, так я тебе скажу: ты устрашаешь людей черной рясой и поясом познания. Я тоже должен чем-то страшить их, чтобы они мне покорялись.

"Лукавым подучен он. Как припугнуть его?" — спрашивал себя Тихик, покрываясь испариной.

— Не лукавь, брат, и не мешайся в божьи деяния. Господь наслал на нас голод, дабы искупили мы твое воровство и спасли свои души!

Быкоглавый усмехнулся:

— Ты сам говорил, что волов и топоры послал нам господь. Или забыл? И сам разве не ел краденого? Кто дал нам хлеб — господь или дьявол? Не дьявол ли заставил землю рождать животных и растения? Я ли должен напоминать тебе слова нашего учения?

— Брат, — внушительно произнес Тихик, вспомнив при этом, что и его самого преследовали подобные мысли, — не подобает разуму человеческому рассуждать о деяниях божьих. Ты на пути в преисподнюю и туда же ведешь людей. Опомнись!

Быкоглавый вынул руку из-за пояса.

— Пусть меня судит кто угодно! Я делаю людям добро, я накормил их и одел. Однако и ты в ответе, потому — ты владыка, ведь ты надел на себя пояс познания.

"Возгордился он, подобно мне, грехами своими. И об этом подумал тоже…"- горестно отметил Тихик.

— Слушай, что я скажу тебе, брат. Не избежишь ты божьего суда. Оставь разбойничество, распусти дружину и вели подчиняться мне. Коль послушаетесь меня — сниму с вас грехи ваши.

Быкоглавый грозно поднял бровь.

— А-а, да уж друг другу-то врать не надо! И скинь ты с себя это покрывало, чего от самого себя прячешься! Мы с тобой знаем друг дружку, да и все знают, кто ты есть и кем был, пока не удрал от князя. Как может простолюдин прощать грехи? — сказал он, и его толстые губы растянулись в насмешливой улыбке.

Тихику почудилось, что перед ним стоит сам сатана.

— Святость, она в душе и в долге, не в теле и не в роду человека. Ты слушал и почитал того волхва, Сильвестра! — закричал Тихик в изумлении.

— Отец Сильвестр был совсем другой человек, а ты такой, как и все мы, только похитрее. Вмешался в небесные дела, чтобы завладеть его поясом. Пояс-то у тебя, а вот ума недостает.

— Я выгоню тебя из общины! Сатана внушил тебе эти мысли!

— Кто хлопочет о земном, имеет дело с дьяволом. И ты имел с ним дело, покуда не спихнул отца Сильвестра. И сейчас на него же уповаешь, чтобы люди стали добродетельными. И знаешь что? Не стращай меня. Я ведь могу тебя одолеть, как ты одолел его, стоит мне только шепнуть людям, что ты желаешь им смерти и потому запрещаешь мне воровать…

— Замолчи, брат, замолчи! — со стоном проговорил Тихик и схватился за голову. — Да падут все прегрешения на нас с тобой! Коли есть в тебе разум, молчи, и да рассудит нас господь.

— А вот это другой разговор, — засмеялся Быкоглавый. — Пускай стадо идет за нами, а уж мы с тобой будем знать, что и как. Я ведь еще тогда говорил тебе: буду держать ответ, но вместе с тобой, так что не миновать тебе встречи с дьяволом…

— Вижу я, умен ты, брат. А умный тем и отличается от глупого, что знает. Про что он знает, не должно говорить вслух, да и невозможно даже. — В голосе Совершенного звучали слезы. — Поклянись, что будешь молчать, что сохранишь тайну.

— А зачем клясться? Что есть — то есть. Моя сила — в хлебе насущном, твоя — в мире небесном. Небось и мне, и моим людям охота блаженствовать на седьмом небе, хоть мы и недостойны его.

— Тогда молчи и заставь их участвовать в общей молитве. Скажи, что я отпущу им грехи. Надо, чтобы они смирились, это и тебе на пользу, чтобы не бунтовали. Тогда придет к ним сознание своей греховности, и они покорятся нам обоим. Потому что, брат, двойственно устроен человек. Помести его в рай, он отправится в ад — разнообразия ради. И коль не верует он в небесного отца, то не захочет покоряться никакой власти. Власть же есть тайна, а человек без тайны не может…

— Тайна? Какая еще тайна? Одно вранье, вранье да страх! — Быкоглавый громко захохотал и ушел, не отвесив поклона.

"Ох, зачем я поставил его моим преемником! Он построит башню и будет властвовать, обладая земными благами и силой! И волей-неволей придется мне разделить власть с этим диким человеком, коего я считал глупцом… Он способен поступить со мной так, как я с князем, Каломелой и Сильвестром. Господи, отчего повторяется все на этом свете?" Тихик стиснул ладонями голову и зашагал по своему покою, не заметив того, что Ивсула притаилась за дверью кухни…

10

Ты будешь ложью, как и я…

Он услышал, что кто-то яростно застучал ногами, потом раздался стон, и, прежде чем он сообразил, кто находится в кухне, дверь распахнулась и на пороге встала Ивсула. Глаза ее, расширенные от возмущения и гнева, напоминали кусочки льда. Смущенный Тихик опустил покрывало. Этот бессмысленный жест только усугубил его растерянность.

— Значит, вот ты кто! Недостойный обманщик! Ты убил отца Сильвестра, чтобы отнять у него пояс, и сам себя провозгласил Совершенным! Вы с этим разбойником обманываете всех… Негодяй, не можешь ты сделать меня Совершенной! — крикнула она и, схватив глиняный горшок, грохнула им об пол. — Как я мучилась! Ядовитые травы ела, чтобы выкинуть, а ты, подлец, заставлял меня совокупляться с тобой, чтобы, мол, души наши соединились на небе… Обманщик, грязный козел! Как могла я поверить, что ты Совершенный, когда своими глазами видела, как князь тогда ухватил тебя за волосы и поднял, как собаку! — Ивсула повалилась на пол и стала срывать с себя рясу.

Тихик оторопел, но лишь на мгновение. Привыкший к душевным потрясениям, он тут же опомнился. Лютая ненависть брызнула из его глаз, но он овладел собою. Жизнь в княжеском доме приучила его к хладнокровному и расчетливому притворству. Он закрыл дверь покоя, подхватил Ивсулу под руки, поднял с пола и, зажав ей рот, изрыгавший вопли и проклятия, впился в нее пылающим взглядом.

— Молчи! — властно прошипел он. — Молчи и слушай, что я скажу тебе! Послушаешься меня — и все образуется, а если не послушаешься, то нынче же вечером объявлю, что ты колдунья и ведешь беседы с демонами! Хочешь ли, чтобы я провозгласил тебя Совершенной, или хочешь сложить голову? Отдам тебя Быкоглавому и его дружине, будешь при них блудницей.

Ивсула не понимала, что он говорит ей. Взгляд у нее был оцепенелый, и Тихику вспомнилось, что вот так же смотрела она, когда он впервые овладел ею.

— Объявлю, что ты ведьма, и тогда, сколько ни клянись, никто тебе не поверит. Скажу людям, что ты колдунья, они возрадуются и поверят, что это ты накликала на общину голод! Понимаешь ли, что я говорю тебе?

Она опять затряслась от рыданий.

— Кто тогда защитит тебя, несчастная? — продолжал Тихик. — А если будешь послушна, если умолчишь, завтра же станешь Совершенной. Тебя будут почитать, будут служить тебе, ты будешь властвовать над ними. — Он отпустил ее, и она сползла на пол, растрепанная, похожая на безумную.

— Какой же Совершенной я буду? — со стоном произнесла она.

— Ты будешь ложью, как и я! Слушай, отныне нас будет трое — да, ничего не поделаешь, — я, ты и Быкоглавый. Я засвидетельствую, что ты беседуешь с ангелами, что ты пророчица и святая. Тебе построят отдельный покой, у тебя будет прислужница или прислужник, и ничей чужой глаз не заглянет более в твою душу. Наденешь покрывало, будешь облечена тайной и тем обретешь свободу.

— А как же бог? — спросила она, отирая слезы грязным рукавом рясы.

— Бог?.. Бог простит нам наши грехи, потому что они — во благо христианам. Я приму на себя твои прегрешения. Встань и помолимся вместе — так, будто ты уже провозглашена Совершенной, — благостно произнес он, помог ей подняться и отвел в свой покой. Страх и ненависть уступили место состраданию и нежности, которые он равно испытывал и к ней и к себе. В эти минуты он верил, что любит Ивсулу, потому, что любил свои страдания, и еще потому, что презирал ее…

Гладя ее волосы, ощущая нежное тепло ее тела, Тихик утешал ее и обольщал своими сомнениями.

— Как я несчастен, Ивсула! Дьявол во мне изрекает двойственные мысли, денно и нощно терзает меня, потому что проклятая земля — дело его рук и человек уязвлен им… Богу ведомо это, но и он не в силах одолеть своего врага… Ах, отчего низшее всегда побеждает высшее?..

Он открывал сокровенные свои помыслы, своей исповедью делал ее соучастницей своих прегрешений и в то же время любовался ее нежной белой шеей, линией бедер под рясой. Он и сам не мог бы сказать, притворяется он или искренне страдает. Со стоном опустил лохматую голову ей на колени и обнял ее тонкий стан.

— Как я страдаю! — шептал Тихик. — Как я мучился, с каких пор желал довериться — тебе, потому что кто мне ближе тебя? Я был одинок и опасался, что ты не поймешь меня.

Он не лгал, Ивсула и вправду была ему ближе всех, поскольку их связывали общие грехи…

Тогда-то дьявол, невидимый обоим, решил, что пора утешить их, и заставил позабыть о муках и ненависти. Чтобы умолкли души, он подсказал телесную утеху — гораздо более сладостную, чем прежде, ибо она была смешением любви, страдания и жажды искупления…

11

Но что есть благо для человека?

Быкоглавый возводил свою башню, а его люди строили подле нее селение. Многие еретики уходили теперь из общины, а кое-кто подрядился работать на людей Быкоглавого, получая в уплату краденое. Из нового селения доносились песни, смех, запахи жирной пищи, на закате бил барабан и играли волынки. Эхо откликалось на эти звуки, лес словно бы спешил оттолкнуть их от себя, по вечерам свет костров озарял каменные стены башни и свежие ямы для новых домов.

Тихик держал яростные речи, грозил Страшным судом, но тщетно. Он сажал провинившихся под замок, на хлеб и воду, отлучал от общины, но проку от наказаний не было — наказанные бежали к Быкоглавому, унося с собой свой скарб. Женщины сбрасывали рясы, надевали расшитые сукманы,[1] повязывались алыми платками.

В разбойничьем селении принялись ткать узорчатые рядна и ткани, возникли мастерские, лавки с невиданными товарами. Назарий был нужен всем. У него просили совета, как украсить жилье, наперегонки заказывали ему портреты, потому что, обретя гордость и себялюбие, люди пожелали увековечить себя. Землянка художника была забита разными вещами и припасами. Жизнь в разбойничьем селении била ключом, тогда как в старом селении она с каждым днем замирала. Даже кое-кто из верных — те, на кого Тихик полагался, — переселился к Быкоглавому.

Неведомо откуда распространилось среди разбойников Сильвестров о Евангелие, а поскольку оно освобождало их от тяжести десницы божьей, все приняли его с великой радостью. Тихик узнал, что Быкоглавый приблизил к себе Радула, провозгласил его мудрецом, и теперь Радул читал проповеди, ел и пил с разбойниками и потешал их. Он убеждал воздвигнуть храм Красоты и Свободы, ибо невозможно человеку не поклоняться чему бы то ни было.

Участились случаи хищений из общего амбара — каждый, кто убегал из селения, что-то уносил с собой. В брошенных землянках селились изгнанные Быкоглавым, увечные и убогие, раскаявшиеся лукавцы и расслабленные души, над которыми поиздевались разбойники. Они взывали к справедливости, братской любви и правде и убеждали Тихика вмешаться. Добрые христиане, сохранившие верность своему владыке, не желали соседствовать с отступниками, и в общине вспыхнули новые крамолы. Женщины вспомнили догмат об Адаме и Еве и, возгордись, перестали покоряться мужьям. Уже нельзя было понять, что происходит; бесполезны стали проповеди, никого не страшили наказания. Вера в богомильское учение сгинула, к нему примешалось искаженное Евангелие отца Сильвестра, и это совсем сбило с толку людей…

"Чем это кончится? — горестно спрашивал себя Тихик. — Никто ни во что не верует, никто никого не почитает, каждый предается наслаждению земными благами, а земля не только не перестает кормить их, а в изобилии рождает плоды. И христиане устремляются искать свободы у того разбойника, именуя его благодетелем и спасителем… Бессилен я, господи! Дьявол соткал игру умнее, чем ткал ее я лукавством и мнимой прозорливостью, и моя власть обратилась в паутину… Хоть в петлю лезь, но и для этого потребна вера. Без веры как явлюсь я к престолу твоему, чтобы ты дал мне ответ и чтобы я держал ответ перед тобой? Жизнь моя оказалась собачьей, и собачьей будет смерть… Но как знать, не было ли так извечно? Может, я просто вымыслил себе человека в согласии с учением, а человек, он всегда одинаков — и когда покорен, и когда мятежен и подл…"

Совершенный задыхался от ненависти к роду человеческому. Прежде зло казалось ему преходящим, коль скоро есть утешение, что ты жертвуешь собой ради блага ближнего, теперь же все представлялось нелепым и безнадежным. "Чья в том вина? — думал он. — Не проистекает ли зло из стремления ко всеобщему благу? Но что же тогда есть благо для человека?.."

Все чаще приходил Тихику на память князь. Ведь и сам он, подобно князю Сибину, искал такого бога, который спас бы его от противоречий и оправдал его поступки. Он желал, чтобы бог возвратил ему пастырскую власть как своему наместнику на земле, а для оправдания своих грехов приходилось отрицать бога… С презрением к самому себе Тихик вспоминал те недели беснований, когда он провел резкую черту между земными нуждами человека и божественными. Вспоминал те проповеди, в которых он изобличал господарей: верят, будто служат богу тем, что ищут его, говорят, будто ищут истину, а того не видят, что дьявол кружит их на своем колесе и это ведет к разрухе и смерти… "Через господарей властвует бес над миром, но когда уничтожаем мы их, он берется за нас… Все мы подвержены соблазну господарского высокомерия и господарских пороков! И он вопрошал себя, посредством чего управлял паствой прежний Совершенный. Не тешил ли он людей соблазняющими душу словами и не обманывал ли себя сам? Человек, обольщенный возвышенностью своих чувствований, неминуемо отринет то, что накануне почитал истиной…

Но если бог существует, для чего он — раз он не есть возмездие, раз возмездие не карает тотчас же грех? Когда-то Тихик был убежден, что ему ведома истина, теперь он доискивался ее, подобно князю преславскому. Он усомнился в существовании бога, а без бога он не мог быть пастырем и не хотел веровать в престолы небесные, ибо, если они существуют, он недостоин их…

Сокрушенный и павший духом, Тихик избегал ходить по обезлюдевшему селению, опасался встречи с Назарием. Он узнал о том, что художник куда-то исчез после того, как написал портрет Быкоглавого во весь рост, одетого в кольчугу и увешанного оружием. Разбойники уже называли Быкоглавого светлостью и готовились провозгласить его деспотом.

Отношения с Ив сулой стали тягостными — ложь стояла меж ними, рождая неприязнь. Ивсула не хотела носить покрывало. "Никто тогда не увидит моего лица, — говорила она, — оно красиво, а люди слушаются меня и покорствуют только ради моей красоты. Не умею я лгать, как ты, и притворяться чистой. Ты влил в мою душу грех, я стыжусь и мучаюсь…" Тихик понимал, что с самого начала она любила не его, а свою мечту стать Совершенной и, став ею, сделалась равнодушной, а теперь исполнилась уже ненависти и презрения.

Однажды утром он встал с постели мрачный и злой. Когда Ивсула вошла к нему, он прочел в ее взгляде неприкрытую враждебность. На этот раз она не преклонила колен, чтобы получить благословение, а, взяв метлу, скрылась в кухне. Тихик видел в дверную щель, что она стоит у открытого окна. Уронив руки, Ивсула с тоской и грустью смотрела в сторону разбойничьего селения, откуда доносились перестук ткацких станков и веселый гомон детворы.

Совершенный в гневе распахнул дверь.

— Я вижу, тебе хочется туда, — произнес он.

Ивсула ответила, не повернув головы:

— Да, хочется! Здесь остались одни нищие. Не желаю я быть Совершенной над нищим сбродом. Да и какая я Совершенная? Не лучше тебя.

— Дьявол давно уже оседлал тебя!

— Это ты — дьявол! Врал людям, что, как наполнится общий амбар, все станут добрыми и покорными. И меня принуждал врать…

— Задумала погубить себя?