Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы были на охоте, каковы же трофеи? — спросила она и крепко сжала его руку.
— Я поехал просто так, рассеяться, — сказал он, оборачиваясь к ее матери. — У меня неприятности с прислугой. Пришлось рассчитать мою помощницу. Бе муж устраивает сцены, которые ставят меня в неловкое положение.
Элеонора залилась краской, и доктор заметил, что она пытается перехватить его взгляд.
— Как хорошо, что вы приехали. Нам с мамой скучно. Здесь такая глушь, так печально вокруг. И гости бывают редко.
— Доктор привез тебе куропаток. Поблагодари его, — сказала мать.
— Как я рада! Спасибо, большое спасибо… — воскликнула она. — Однако как выпачкалась ваша собака! Стала такая некрасивая. — А знаете, я видела у нас на винограднике большого зайца. Можете его поймать? Никогда не видела, как охотятся. Пустите за ним собаку… Мне любопытно посмотреть…
— Доктор устал. Нора. Дай ему отдохнуть.
— Если это позабавит вас, отчего же, — нерешительно пробормотал он, но уже в следующую секунду сообразил, что ему представится удобный
Он велел Исмаилу принести из коляски ружье, свистнул собаке, и вдвоем с Элеонорой они двинулись вдоль ограды.
— Ваше упрямство тревожит и ваших родителей и меня, — сказал он, пытаясь придать голосу озабоченность и сердечность. — Полагаю, что тому причиной я. Вы не уверены в моих чувствах. Неужели вы не понимаете, что моя сдержанность вызвана заботой о вашем здоровье? Малейшее волнение скверно отразится на течении болезни.
Он решил говорить открыто, заверил, что будет ждать ее и попросит руки, как только она возвратится в добром здравии; сказал, что ему тоже тяжело, поскольку он искренне любит ее, но чем дальше, тем неубедительней звучали его слова для него самого, оттого что он не верил в ее выздоровление. «Но она имеет право быть любимой и любить хоть раз за свою недолгую жизнь, прежде чем болезнь затуманит эти дивные глаза и высушит ее тело», — неотступно вертелось в мозгу.
Элеонора шла впереди, потупив головку, и он знал, что она внимательно его слушает и всему верит. В жарком воздухе стоял терпкий запах близкой акациевой рощицы, упоительно звенела мошкара. Где-то впереди, за медно — красной овсяницей, назойливо стрекотала цикада, за соседским плетнем вились усы тыквы с желтыми цветами, в винограднике свистел вспугнутый собакой дрозд. Доктор Старирадев слышал, как стучит в висках кровь, едва он останавливал взгляд на девичьей фигурке, очертания которой проглядывали сквозь тонкую ткань платья.
Элеонора обернулась и, удостоверившись в том, что из дому их не видно, взяла его под руку и прижалась к нему.
— Никакого зайца я не видела. Выдумала, чтобы мы остались одни… Как я рада… Милый, ты не любишь меня так, как мне хотелось бы. Я неразумна… Но ты, правда, прогнал ту женщину? — Как я терзалась… Поцелуй меня, скорее поцелуй!
Ее волосы касались его плеча, он видел нетронутую солнцем шею, вдыхал запах ее тела. В трепещущем от зноя июльском воздухе девушка показалась ему частью окружающего мира. Он закинул ружье за спину и поцеловал ее жадные, горячие губы. И вдруг услыхал:
— Я не хочу умереть девственницей^. Обручимся, и я умру твоей невестой… О, как мне будет покойно там…
— Перестань говорить о смерти. Ты не умрешь. Вернешься здоровой и тогда… Тебе надо уехать, пока не разразилась война. И если ты действительно меня любишь, то должна послушаться. Обещай, что уедешь не позже, чем через неделю. Обещаешь?
— При условии, что мы обручимся. Умоляю!
— Чтобы подготовить помолвку, требуется время. Твои родители не согласятся обойтись без полагающейся церемонии, — сказал он, не решаясь принять ее условие.
— Я их уговорю, они согласятся, они непременно согласятся!
Доктор и Элеонора вошли в поросший кустарником лесок. Впереди виднелась ветхая сторожка с провалившейся крышей и выщербленными каменными стенами в разводах желтоватого лишайника и мха. Ветвистая липа раскинула над этими руинами свою темную крону.
— Видишь сторожку? Она заколдованная. Когда я была маленькая, я так мечтала убежать из дому и поселиться здесь! — воскликнула она. — Каждый вечер засыпала с мечтой о том, как мы убежим сюда вместе с одним мальчиком, Петерчо его звали, и будем жить в этой хижине как муж и жена. К нам приходили бы в гости лесовички в ярких колпаках, помогали бы нам по хозяйству. У нас была бы волшебная лампа, я бы каждый вечер ее зажигала, и по хижине разливался бы чистый — чистый свет… Не могу передать тебе, каким прекрасным он мне представлялся! Это было само счастье… Поцелуй же меня, отчего ты меня не целуешь?..
Она порывисто обняла его, горячее дыхание обдало жаром его лицо, и в памяти всплыл тот ее образ, какой возник, когда он впервые увидел ее в морозный зимний день. «Она душевно богата, я же груб и недостоин ее. Никогда мне другой такой не встретить», — мелькнуло в голове. И он мысленно сравнил ее с Мариной, зрелой, чувственной женщиной, к которой испытывал сейчас ненависть.
— Вспоминай в Швейцарии свои детские мечты, только на месте Петерчо подле волшебной лампы пусть буду я, — сказал он, нежно отстраняя ее. — Значит, на будущей неделе ты едешь. Завтра воскресенье, я приеду поговорить с твоими родителями. Однако пора возвращаться. Мне хочется пить, и я попрошу еще чашечку кофе…
— Нет, нет! Посидим возле хижины. Тут нас никто не видит. Тебе еще рано в город.
Она
12
Впереди показалось Тырново — заходящее солнце золотило белые стены Варушских домов, внизу улицы тонули в прохладной тени, за изгибом реки выглянула вершина Царевца. Живой город и город мертвый взирали друг на друга, и не Янтра — столетия разделяли их.
Открывшаяся взгляду картина вызвала у доктора печаль и тоску по минувшему. Ему почудилось, будто небо над городом тоже замерло в удивлении и ожидании чего — то, и невольно пришло в голову, что и у него, как у родного города, две души — одна древняя, здешняя, другая — европейская, неокрепшая и неразгаданная. Со временем эта раздвоенность исчезнет, — утешал он себя. Вот завтра дам согласие на помолвку. Если Элеонора возвратится здоровой, моя жизнь устроится так, как мне хочется. Но принесет ли это удовлетворение? Не оторвался ли я, не потерял ли связи со своими корнями?.. Я ненавижу, не выношу мать, не чту памяти отца, мне отвратительно их тусклое, мещанское существование. Как вспомню, сколько попреков было в их письмах, как неохотно они присылали мне деньги, сколько раз грозили вообще лишить меня помощи и каких я натерпелся унижений, не хочется и думать о моих дражайших родителях… Тем не менее я похожу на них и в этом влечении к жене почтальона и даже в отношениях с Элеонорой. Главное, я не убежден, что мои чувства к ней искренни…
Миновав Марно-полё, коляска въехала на главную улицу. С тротуара и балконов доктора приветствовали — то и дело приходилось приподнимать шляпу* В городе его почитали, он казался недоступным, высокомерным, никто не подозревал об одолевающих его сомнениях, о том, как ему тяжело…
Подъехав к дому, он отпустил кучера вместе с коляской и собакой — у Исмаила была конюшня в турецком квартале города, — и, не сняв с плеча ружья, позвонил в дверь. Открыла ему бабка Винтия.
— Марина наверху, вещи свои собирает. Уходит она, — сообщила старуха, не дожидаясь вопроса.
Известие смутило его — меньше всего ожидал он застать тут Марину, видеть ее никак не хотелось. «А впрочем, выплачу ей жалованье и скатертью дорожка!» — решил он, поднимаясь по лестнице с ружьем и собачьей плеткой в руках.
Отворив дверь в кабинет, он увидел, что Марина сидит на корточках перед кушеткой, на которой разложила свое имущество, — очевидно, колебалась, что из белья и вещей взять с собой. На расстеленном по полу большом платке лежало черное платье, в котором она ходила в церковь, и что-то еще из одежды.
— Можешь забрать все, что я покупал тебе, — сказал он, чувствуя, что при виде ее склоненной спины в нем разгорается ненависть. Она продолжала сидеть в той же позе, будто не желая замечать его присутствия.
Он отпер ящик письменного стола, вынул две золотые монеты и швырнул ей.
— Вот твое жалованье. Коль надумала уходить, в добрый час!
— Я тебе прислуживала, за это и платишь. А подарки твои мне без надобности, я еще не стала публичной. В чем пришла, в том и уйду. Но за то, что ты жил со мной и обманывал, пусть тебе заплатит господь. — не оборачиваясь сказала она.
— Да ты рехнулась! — в изумлении вскричал он. — Когда я обманывал тебя? Неужели ты рассчитывала, что я на тебе женюсь? Я дал тебе кусок хлеба, одел тебя, приютил! Неблагодарная!
— Ты и чахоточной врешь, будто хочешь на ней жениться. А самому бы только дождаться, покуда помрет, присвоишь ее денежки и женишься на другой…
Ярость ослепила его, он сжал плеть и, не помня себя, изо всей силы вытянул Марину по спине. Ее визг еще больше распалил его ярость. Она вскочила, кинулась к лестнице, но он настиг ее и хлестнул еще раз. Марина пошатнулась и с грохотом скатилась в них Ей вслед полетели платья, узел с вещами. Доктор швырял их, спихивал сапогами…
Страх, что весть о новом скандале распространится по всему городу, заставил его прийти в себя. Он схватился за голову, ярость душила его, горячими волнами пробегала по телу. «Ты и чахоточной врешь… присвоишь ее денежки… женишься на другой…» Как могла эта чудовищна я, подлая мысль прийти в ее глупую башку?.. Бесстыдство мужички, для которой деньги — единственная цель и смысл жизни… Расчетливость сделала ее злобной, отвратительно мнительной, тогда как сама она такого высокого мнения о своих душевных свойствах…
Снизу доносились проклятья и плач Марины, старуха ее успокаивала. «И старуху тоже прогоню. Устраивала ей тут свидания с этой, из публичного…» — решил он, шагая по кабинету из угла в угол и размахивая плетью. Входная дверь хлопнула — должно быть, Марина ушла. «Все равно, будь что будет!.. Буду жить так, как я считаю нужным. И откажусь от помолвки… Что за малодушие с моей стороны, что за вздор? Связался с прислугой и с чахоточной, будто не существуют на свете тысячи других женщин…»
Он переоделся, с мрачным, злым лицом прошел мимо бабки Винтии, ожидавшей, что он с нею заговорит, и направился в «Турин», надеясь там успокоить разыгравшиеся нервы…
13
В этот субботний день в корчме «Безим-отец», как обычно, стали собираться завсегдатаи — мясники с бойни, подмастерья, ремесленники. Они приходили из дому или прямо с работы, принося с собой в корчму запахи свежего мяса и пота, и каждый садился за свой столик, пропахший солеными огурцами и ракией. Явился и хаджи Никол и. На тротуар перед входом вынесли стул, и хаджи Николи принялся брить своих дружков. К пяти часам он протер квасцами порозовевшую физиономию последнего клиента, выпил стакан ракии и, вытащив из-за широченного матерчатого пояса плоскую флягу, велел корчмарю наполнить ее джибровкой.[18] Он не любил шума и поэтому удалился — высокий, усатый и угрюмый. Из-за пояса торчали точильный камень, бритва и разобранный на части кларнет. Мальчишки окружили его, увязались следом. Хаджи Николи перешел на другую сторону площади, сел на каменный порожек одного из домов, собрал кларнет, и на его сухом обветренном лице проступило мечтательное выражение. Потом он зажмурился и заиграл. О стены разморенных жарой домов забились жалобные звуки, возвращая в годы рабства, когда хаджи Николи объезжал окрестные села на своей выносливой лошаденке, нагруженной связками гайтана,[19] дешевой мануфактурой, разной галантерейной мелочью и крамольными книжками. Встречались ему дорогой черкесы-разбойники, но был он в ту пору молод, не ведал, что такое страх. Площадь притихла, заслушавшись. Время от времени хаджи Николи отнимал кларнет от губ и красивым надрывным тенором пел: «Ехал я мимо Севлиева, мама, мимо церкви…» «Мимо церкви»… — подтверждал кларнет. «С лошаденки слез я, мама, в церкви свечку поставить, богу помолиться…» Как черные бусины четок на черном шнурке, нанизывались слова, полные сладостной скорби, кларнет возносил их к золотистому вечернему небу, а из дверей и окон выглядывали мужчины, женщины, дети и вздыхали вместе с хаджи Николи и его кларнетом. Из пекарни вышел пекарь-фракиец с женой; он слушал, сунув руки в карманы штанов, уронив голову на грудь и подергивая себя за усы. В корчмах вокруг галдеж поутих. Но вот по крутой улочке спустилась из Варуши женщина, повязанная большим платком; ее длинные юбки из домотканого сукна широко развевались, из-под них точно две серых крысы высовывались и прятались обутые в тряпочные туфли ноги. Мальчишки, полукругом обступившие хаджи Николи, в страхе разбежались, кто куда. Хаджи Николи, не прерывая песни, дал женщине подойти, вынул из-за пояса плоскую флягу и спокойно протянул ей. Женщина шмыгнула носом, сунула флягу под фартук и проворно, как ласка, юркнула в узкую улочку…
Заявился в корчму весовщик Кушай-Детка со своей компанией, а через полчаса пришли и музыканты — кларнет, труба и барабан. В ожидании дальнейших распоряжений они угощались, стоя у дверей корчмы.
Началась субботняя гульба, кто-то запел «Хаджи Минчо», грянул барабан, подхватил кларнет, с веселым задором выводила коленца труба, площадь заходила ходуном, забыв о нежной и печальной песне хаджи Николи. Спустя несколько минут из корчмы вынесли и поставили перед дверью ведро вина, вслед за ним показался весовщик — он, точно икону, нес портрет Стамболова.[20] Музыканты мгновенно оборвали свою песню и застыли наготове. Весовщик поднял портрет над головой и поцеловал — его выпученные, омытые пьяными слезами глаза остекленели, и он хриплым голосом выкрикнул: «Эх, Стамболов, молодец-удалец, вся Болгария по тебе слезы льет!» — и погрузил портрет в ведро. Тотчас грянул Стамболовский марш,[21] мальчишки подожгли смоченные в керосине тряпки, завопили, запрыгали, из корчмы отозвались молодецкие выкрики.
Посетители «Среднего образования» просто лопались от зависти. Там собирался народ посмирнее, не одобрявший гуляк-завсегдатаев «Безима-отца». Кто-то предложил попросить в публичном доме шарманку. Собрали меж собой деньги, послали мальчишку-прислужника, и горбун слуга из «Двух голубков» приволок ее на спине в корчму. Мальчишка еще на улице начал крутить ручку, и шарманка рассыпала звуки венского вальса, тонувшие в громыханье марша. Вместе с шарманкой прибыло известие о том, что докторская помощница, прозванная Тырновской царицей, поступила в публичный дом… «Среднее образование» ахнуло, все разом оживились, и новость тут же перекочевала в соседнюю корчму.
— Быть того не может! Брехня! — произнес кто-то, а Кушай-Детка заорал:
— А еще честную из себя строила, мать ее за ногу! Ну, теперь я ей покажу! Пошли все, скопом… с музыкой!
И вся компания отправилась ухмыляясь, но торжественно, как на свадьбу, не скрывая, куда идет. Пусть женушки проведают да поплачут, да утешают друг дружку — мол, все равно мужья к ним вернутся. Барабанщик шагал впереди, выбивая «Встань, отвори мне, зазнобушка», и процессия с громким топотом спустилась по вымощенной булыжником крутой улочке к мясным рядам.
Смеркалось, но в небе еще был разлит свет. Новость не успела разнестись по городу — торговцы мясом еще провожали последних покупателей, только-только зажглись сальные свечи и керосиновые коптилки. Улица возле отеля «Царь Борис» была спокойна, но когда показался оркестр, из окон стали высовываться постояльцы, из ресторана вышло несколько господ, из соседних домов тоже выглядывали люди. Зрелище не удивило их — скандалы были делом привычным, и они с интересом ожидали, что будет дальше. Кто-то рассказал мясникам, что произошло, новость с быстротой молнии облетела улицу, и тотчас стали сбегаться зеваки.
Кушай-Детка велел музыкантам играть на улице, а сам вошел в дверь «Двух голубков» и поднялся по лестнице. Встревоженные девицы госпожи Зои стояли на веранде в нижних юбках и с распущенными волосами. Вышибалы-телохранителя по имени Черный Кольо, с чьей помощью госпожа Зоя обуздывала скандалистов и поддерживала в своем заведении порядок, на сей раз не было, и мадам не на шутку струхнула.
— Где тут голубица, а? Дай-ка гляну в ее честные глазки. Зови ее сюда! — сказал весовщик, входя в залу, где уже зажгли лампы.
— Какая голубица? Никакой тут голубицы нету… — Госпожа Зоя загородила собой дверь в коридор, где были расположены комнаты барышень.
— Это ты кому другому расскажи! Прячешь ее, да? Для этого господинчика… Щеголя этого… А я, между прочим, тоже при деньгах, плачу наличными!
Господин в белой, переливчатой жилетке, в шляпе — котелке, с тростью и нафабренными усами, напоминающими по форме лежащую букву «Э», который дотоле восседал на стуле под лампой, небрежно скрестив ноги, при этих словах вскочил, заложил большие пальцы рук в проймы жилетки и, изогнувшись, чуть не ткнулся плечом в весовщика.
— Как ты смеешь, негодяй! Да ты знаешь, кто я? Как ты смеешь?
— Дерьмо господское. А это видал? — весовщик замахал своим огромным кулачищем. — Не достанется тебе она. Проваливай отсюда!
Господин замахнулся тростью, но ударить весовщика не решился и обиженно, но с достоинством опустился на стул.
— Про какую ты голубицу? Что тебе нужно? — осведомилась госпожа Зоя, по-прежнему загораживая дверь.
— Ты из себя дурочку не строй! Прячешь ее для хозяйских сынков, для предателей матери нашей, Болгарии!
— Ты о госпоже Марине… о моей гостье? Да она просто зашла меня навестить. Уходи, не то я позову Черного Кольо!
Весовщик хитро подмигнул и с хохотом сказал:
— Ах, навестить… Так ведь я у тебя тоже гость, уважаемая… А ты, щеголь, проваливай отсюда! — он схватил господина в котелке за лацкан пиджака и заставил встать.
Кто-то распахнул дверь, в залу хлынула музыка, и на пороге вырос крупного сложения господин с маленьким смуглым личиком, в очках, словно прилипших к толстым щекам, одетый во все черное и с гвоздикой в петлице. На его губах играла легкая, но блаженная улыбка. От него пахло спиртным и грязным бельем.
— Черт побери! — воскликнул весовщик, отпуская свою жертву. — Того и гляди, весь город теперь сбежится. Сама видишь, — добавил он, обращаясь к госпоже Зое, — не сберечь тебе ее для одних только господ.
— Я чую, издалека чую. Ну как, господа, есть у нее уже кто? Жаль. Надо с ней поосторожней, не повредить бы, — господин захихикал, потирая руки. — Я угощаю. По рюмочке коньячку?.. Мадам!
Однако госпожа Зоя не сдвинулась с места.
— Господа, прошу вас удалиться, — сказала она. — Сегодня мы гостей не принимаем. — Она с тревогой поглядывала на дверь и делала знаки господину в переливчатой жилетке.
— Как бы не так! — ответствовал весовщик и сел к стойке.
— Куда это годится — в субботу закрывать заведение! Существуют законы, сударыня. Не имеете права! — заявил господин с гвоздикой в петлице.
— Хабиус хартмурт, двенадцать евангелий! — крикнул кто-то за дверью, и в залу ввалился коренастый человечек, взмокший, пьяный, в костюме из домотканого сукна. Стянув с головы меховую шапку, он хлопнул ею об пол. — Правильно-о! Защищаю патриота! — гаркнул он.
— Кабаджа, собака, и ты тут? Ну и потеха пойдет сегодня! Чует мое сердце!
— Господин Хаджи к остов, будьте добры, проводите мою гостью домой.
Господин в переливчатой жилетке встал и с важным видом направился в коридор. Госпожа Зоя пропустила его и вновь привалилась к двери.
— Обдуряют нас! — презрительно фыркнул весовщик. — Просто-напросто на наших глазах отдает ее ему в руки… Этот тупица, остолоп, который все отцовские угодья проиграл в кости, отведет ее в гостиницу. Нет, не допустим! Коль поступила в публичный, так не для одних барчуков!
— А что, можно и так, по гостиницам, на вынос, — обронил господин с гвоздикой.
— Если вы попробуете помешать моей гостье уйти, я позову полицию! — пригрозила мадам.
Из комнат девиц донеслось хихиканье. Музыка на улице смолкла. Опять заскрипела лестница, и в залу ввалились двое с потными пьяными физиономиями — дружки весовщика.
— Видала этих молодцов? Мне стоит лишь им подмигнуть, — сказал весовщик, обернувшись к госпоже Зое. — В чем дело, ребята?
— Музыканты просят уплатить. Уходят. На улице толпа, все сбежались, кому не лень, — ответил один из дружков.
— Пускай ждут. Еще могут понадобиться.
— Я пришел сюда не для того, чтобы зря время терять, — заявил господин с гвоздикой, прошел за стойку и взял бутылку коньяка.
Госпожа Зоя метнула в него свирепый взгляд, но с места не сдвинулась. Она прислушивалась к тому, что происходило за дверью. Ее барышни, настроенные против новой своей товарки, волновались. В коридоре то и дело хлопали двери, слышалось шарканье домашних туфель, с улицы доносился пугающий гомон, а господин Хаджикостов задерживался. Не было и Черного Кольо.
Когда же господин Хаджикостов наконец появился, вид у него был растерянный. Он что-то шепнул госпоже Зое на ухо, и она встревожилась еще больше.
— Она в своем уме? Еще фокусы мне будет устраивать! Стойте тут, стерегите! — сказала она и ринулась в коридор.
Господин Хаджикостов занял ее пост. Встретив устремленные на него враждебно-вопросительные взгляды, он сунул руку в задний карман брюк.
— Эй, щеголь, что происходит? Почему ты ее не вывел, хоть бы глянуть на нее, — спросил весовщик.
— Не твое дело!
— Не ерепенься, мы ж товарищи по несчастью. Расскажи, что там происходит.
— Не открывает она. Заперлась на ключ.
— Все они так, покуда не обвыкнут… Гляди-ка, а этот уснул! — Кушай-Детка показал на коренастого. Тот сидел, привалившись головой к спинке стула.
— Плохо дело. Говорит, только доктору откроет. Мол, позовите его, — неожиданно смягчился господин Хаджикостов и, видимо, догадавшись о чем-то, глуповато усмехнулся.
— Доктора? Для чего?.. Да говори же, сударь, что ты ей сказал, что она ответила! — нетерпеливо закричал весовщик.
— Просит позвать доктора. Только, говорит, ему открою. Больше она ничего не сказала.
— Впутались мы, братцы!.. Она ему удочки закидывает, а мы тут как бараны топчемся… Ах, сукин сын! Пожил с нею и спихнул в бардак! — Весовщик хлопнул себя по лбу и громко расхохотался.
Сердито стуча каблуками, госпожа Зоя вернулась и захлопнула за собой дверь в коридор.
— Господа, прошу вас уйти. Мы сегодня не принимаем, я закрываю! — крикнула она. — Закрываю!
Поделиться книгой: