Помоги проекту - поделись книгой:
Череп опять заснул. Интересно, откуда этот шлепнутый в сорок пятом году из противотанкового ружья японец знает песню, которая будет написана через шестнадцать лет? Яснослышащий, наверное...
– А золотишка, мужики, у вас нет, – вернул я себя и остальных в реал, – по всем геологическим законам быть не может.
– Хеть, – хетьнул до сего времени молчавший неопределенный мужик, – по законам... Да кто у нас в России по законам живет...
– Так это люди... А золото...
– Что – золото? Золото что, не человек?! Форменно!
«Так, – подумал я, – заехали...» И тут неопределенный мужик, прихлопнув на лбу затаившегося с лета комара, повел рассказ о живости золота, превратностях судьбы и таинственной победе государственного плана над здравым смыслом.
– Значит, так. Дело было в пятьдесят пятом. В кабаках московских мы сидели. Сначала в кишке в Столешниковом, потом в «Ласточке» в Сокольниках, потом в пивняке на Селезневке, а потом... А потом пенезы кончились. А нам еще... Форменно...
Присутствующие с понятием кивнули.
– Так вот, фюрер Лавренов в пивняк попал, поставил... Форменно поставил. И когда порядком закосели, на Саяны нас завербовал. Шурфы на золото бить. Приезжаем на Саяны – ой, б...дь, мужики... края далекие, гольцы высокие и тропки, верите, где гибнут рысаки... Глушь страшная! Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... Жуткое дело... Мы Лавренову: «За что забрал, начальник, отпусти...» А он нам: «В рот вам сто х...ев а не “отпусти”!»
– Каждому по сто? – ужаснулась молоденькая Лолита.
– Нет, всем, – ответил неопределенный мужик, несколько удивленный интересом именно к этой, идиоматической стороне истории.
– А сколько вас было? – уточнила Лолита.
– Тридцать пять голов, – безропотно ответил мужик. – Нет, тридцать шесть, Точно, тридцать шесть, форменно.
– Ну, это еще ничего, – успокоилась Лолита. – Вот на Шикотане в пятьдесят девятом я...
– Стоп, – прервал ее японоборец, – геологу не интересно, как ты погранотряд обслужила.
– Вам правда не интересно? – игриво скосила на меня глаза и рот Лолита.
– Молчи, девка, молодой человек сюда за золотом приехал, а не за похабством. Да и любовь у него к Лолите.
– А мы кто? – хором спросили остальные Лолиты.
– Подруги вы наши боевые. Походно-полевые... Вот у нас под Липском в сорок четвертом... Цельная рота...
– Так как насчет золота? – прервал я трогательные воспоминания кто кого, как и сколько.
И неопределенный мужик продолжил:
– И, значит, Лавренов, начальник наш, опытный волк, говорит: «Вот что, уголовщина, золота здесь нет и по всем геологическим признакам быть не должно. Но заработать я вам дам, потому как план мне по шурфам дан, а золото – оно от Бога. Копай, бандюги». Так и сказал. Душевный был человек. Форменно... Соломоном Марковичем звали.
– Еврей? – спросил до сей минуты молчавший полуголый мужик с татуированным анфас Сталиным на левой груди и Сталиным в профиль – на правой.
– Еврей, – подтвердил рассказчик.
– Вот жалко, – прошептал сталинец и заплакал.
– Так вот, – продолжил рассказчик, – роем. Упираемся как карлы. Делать-то больше нечего. Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... До шести кусков в месяц брали. Старыми, конечно, дохрущевскими. Мы довольны, Соломон Маркович доволен. О плане я уж и не говорю. По сто тридцать процентов гнали. Форменно!.. И тут десятиклассник один, подлюга, на сезон к нам нанялся, в семьдесят четвертом шурфе золото находит. Мы совещаемся, соображаем, прикидываем. Соломона Марковича выписали. Обрисовали картинку с предъявой вещественных доказательств в виде куска кварца с прожилками золота. Он задумался проникновенно так, печально так, что мы чуть не заплакали. Еврей, одно слово. И говорит душевно так, по-человечески: «Значит, так, уголовщина, дело такое. Золотишко мы нашли, нашим функциям кранты. Работа наша кончается. Заработок ваш горит, план по шурфам горит, а план – дело государственное. Думайте, бандюганы», – и рассказчик замолчал, прикрыв глаза.
– Да не томи ты, сука, – скрипнул зубами братан японского черепа, который тоже скрипнул зубами, требуя продолжения абсурдной с точки зрения рядового японского черепа истории.
Рассказчик открыл глаза и попросил:
– Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи.
Ему быстренько налили. Одноглазый поднес ему стакан, а татуированный сунул в рот кусок соленой насмерть горбуши. Рассказчик отрефлексировал выпитое и закусанное и сказал:
– Золотишко, значит, мы обратно закопали, десятикласснику п...лей ввалили и еще два года на этом месте вкалывали. Форменно! Я сапоги хромовые купил, чемодан и в новенькой шляпе, костюме бостоновом, в синем английском пальто ровно в семь тридцать покинул столицу, Саяны то есть, даже не взглянув в окно. Форменно!
– А здесь-то ты как оказался? – спросил истребитель японских снайперов. – Ты вроде как с этой, – кивнул он на одну Лолит, – сюдое прибыл.
– Обычное дело, – вместо рассказчика ответила одна из Лолит. – Он, как на Ярославском с поезда сошел, сразу меня полюбил. Между седьмым и восьмым путями. Ну а потом в кабаках московских мы сидели. Фюрер Пермяков туда попал, а когда порядком закосели, на Сахалин завербовал. Щебенку бить. Вот и бьем.
Все печально замолчали. А потом улеглись спать. Я – в свой спальник, остальные – на нары и кто на ком. А поутру они пошли бить свою щебенку, а я пошел вдоль отлива, где в указанном МОЕЙ Лолитой месте, по обрыву да по-над пропастью, должно было находиться фальшивое золото. Оно там и находилось и, как я уже втолковывал Хаванагиле, а ныне начальнику экспедиции Абраму Петлюровичу Хаванагиле, оказалось пиритом, минералом исключительно бесполезным с точки зрения народного хозяйства. Задокументировав это дело, я долго сидел на берегу, туповато смотрел на набегавшие волны, в которых исчезла Лолита. Долго смотрел, слезились глаза, в голове болтались обрывки недоношенных мыслей. Где она, куда исчезла она, которую я люблю, из-за кого синим похмельным утром меня прибило на остров Сахалин. Ответа я не нашел. А потом вернулся в барак, неровно переночевал, а поутру пошел в поселок, чтобы найти капитана катера, который поволочет баржу с щебенкой в порт. Разумеется, если не будет шторма.
Капитан сидел в избе за столом в обществе ведра молдавского вина «Вин-де-Массе», таза с копченой корюшкой и второго таза – с храпящей головой. Туловище в тазу не поместилось. Капитан зачерпнул из ведра кружку винища и двинул ее ко мне. Я засомневался.
– А то разговора не будет, – развеял мои сомнения капитан.
Я выпил. Вполне нормальное винище. Нефтью только отдает. Да и как ею не отдавать, если его из Молдавии нефтяными танкерами на Сахалин доставляют. Эти танкеры разгружают нефть в молдавском порту Тирасполь, куда их доставляют через Южный морской путь, пролегающий через Японское, Желтое (или наоборот) моря, Индийский океан, Красное море, где часть нефти бодают евреям за наличные шекели, потому что арабы евреям нефть не продают. Ну а уж потом с остатками нефти – в Черное море, а оттуда – в Днестр, в порт Тирасполь, где разгружают нефть для складирования на случай внезапной войны с дружественной нам Румынией, после чего, чтобы не возвращаться порожняком на Сахалин, танкеры заливают разливным молдавским вином «Вин-де-Массе», которое покупалось на полученные у евреев шекели. Эти шекели складировались в воинской части № 24192, которая была разгромлена во время молдавско-приднестровской войны в 1992 году. После чего эмиграция евреев из Приднестровья сильно увеличилась. Вплоть до окончательного решения еврейского вопроса в городе Тирасполе. Вообще-то нефть должна доставляться на материк по Северному морскому пути, и не в порт Тирасполь, а в порт Архангельск для отопления тундры на предмет расцвета в ней сельского хозяйства в виде сырья для консервов «Кукуруза сахарная». Но в такой логистической схеме не находилось места для торговых отношений с Израилем и орошения берегов острова Сахалин молдавским вином «Вин-де-Массе». Поэтому оно и отдавало нефтью. Ну и х...й с ним. И не такое пивали. И ничего, выжили. Чать, не война.
Пока капитан описывал мне эту недоступную образованному европейцу бизнес-схему, мы попили из ведра, поели из таза и перешли к вопросу о трансфере меня из Атласова в порт. Капитан сказал, что мне это будет стоить четыре бутылки спирта, ну, три, в принципе за две он меня доставит. Если не будет шторма и если проснется этот мудак, что спит в соседнем с корюшкой тазу. Потому что в рейс без старшего помощника выходить никак нельзя. По технике безопасности. А остальные штатные члены экипажа пропали еще рейс назад. Правда, он не помнит точно, пропали они до, после или во время рейса. На мой вопрос, будет ли шторм и проснется ли старший помощник, капитан, выглянув в окно, насчет шторма ответил положительно, потому что он уже есть, а насчет пробуждения старшего помощника засомневался. Но выразил надежду, что, узнав о спирте, тот проснется непременно. Во всяком случае, у него для этого появится, как он выразился, стимвул. Так что, мол, геолог, давай в магазин.
Я дал. Поллитра стоила пять сорок. Через сорок лет бутылка водки будет стоить пять тридцать. Ну не суки!..
Согласно прогнозу капитана, при вносе спирта в помещение старший помощник проснулся и вынул голову из таза. (Или наоборот... сначала вынул, а потом проснулся?.. Ничего не помню. А вы попробуйте выжрать существенную часть ведра молдавского вина «Вин-де Массе» с привкусом нефти... Короче говоря, богатыри не вы.)
– Вперед! – сказал капитан, и мы, подхватив старшего помощника, корюшку и крабовое мясо (оказывается, на нем спал во втором тазу старший помощник), двинулись к причалу. А там! Море бурное ревело и стонало, о скалы черные дробил за валом вал, как будто море чьей-то жертвы ожидало, стальной гигант кренился и стонал.
У меня возникли кой-какие сомнения. Говорено было, что «если не будет шторма», а он вот тут и есть, самый что ни на есть. Но капитан, нагнув голову всем ветрам назло, шел к стальному гиганту двенадцати метров в длину, который действительно кренился и стонал, с песнею веселой на губе:
Мы с капитаном торжественно внесли старшего помощника, вернувшегося в состояние временной летаргии, на катер и поместили в кубрик. Там обнаружилась баба среднего возраста полусреднего веса с пацанкой лет пятнадцати, которая была самое оно. Ох, оно... Онее не бывает. Старший помощник упал на нее, очнулся и попытался посягнуть. Но баба коня на скаку остановила, ошарашив по голове фибровым чемоданчиком. А потом разразилась упреками в область капитана:
– Пьянь паршивая, богодулье всякое держишь, ни одно блядво мимо себя не пропускаешь, а чтоб о родной семье позаботиться, так от х...я уши. Девчонке пятнадцать лет, а ты ее в школу никак отправить не можешь! Три аборта, а она простой азбуки не знает! Не выйдем отсюда, пока в город не отвезешь! Гад!..
Капитан, обветренный, как скалы, ни слова не говоря, по очереди выкинул на пирс бабу, пацанку и фибровый чемоданчик.
– Хрен вам, а не город! В городе сплошной разврат, – пояснил он мне. – Тут я хоть знаю, от кого аборт, а там народищу много и получается чистая анонимность. Неизвестно, кому морду бить и с кого моральный ущерб взыскивать. Так что, геолог, давай по капельке и в путь.
Так и сделали. К процессу капельки старпом очнулся, принял ее в себя и отправился в рубку. Мотор взревел, катер стал потихоньку отваливать от пирса, а баба с пацанкой и фибровым чемоданом поплелись в селение Атласово навстречу очередному именному аборту. «Который, – подумал я, – в знании азбуки не нуждается». Мы с капитаном выпили еще сотку на двоих и отправились в рубку. Потому что катер стал как-то странно дергаться.
– При такой волне, – пояснил мне капитан странность странности, – он должен дергаться вверх-вниз по волне, а не вбок-вниз сквозь волну. Чего-то старпом мудрит...
Но старпом не мудрил. Он спал, упав всем телом на штурвал. (Для тех, кто не знает, что такое штурвал, поясняю. У нас, морских волков, штурвалом называется руль.) Вот катер и шел сквозь волну вбок-вниз. И направление вниз уже готово было стать необратимым. Поэтому капитан сам встал за руль. (Для тех, кто не знает, что такое руль, поясняю. У нас, автомобилистов, рулем называют штурвал. Я внятно объяснил? Или нет? Для тупых разжевываю. Штурвал – это такая хрень, которую крутят, чтобы катер не врезался во встречный катер или в стоящий на обочине моря маяк. Все поняли? Ну слава Богу. А то уж очень тяжело с тупыми общаться. Вот, к примеру, был у меня знакомый китаец... Ну, в общем, вы меня поняли... Так о чем я?..) Капитан сам встал за руль, чтобы привести катер в порт неутопшим. Старпома прислонили к стене рубки спать. Я предложил отнести его в кубрик, но капитан воспротивился, мотивируя тем, что по морскому уставу при управлении маломерными судами в рубке должно находиться два члена экипажа, чтобы в случае опасности – гибели во время войны, жутких приступов рвоты в состоянии алкогольного опьянения или нападения пиратов – один мог подменить другого. Чтобы в случае чего – гибели или, там, утопления – всегда можно было отчитаться. А то, кортики достав, забыв морской устав... И не вернутся в порт, и не взойдут на борт четырнадцать французских моряков. В лице этой безразмерно пьяной рожи. И так каждый рейс. Потому что морская дружба. Да и не найти на всем острове двух трезвых моряков одновременно.
И мы поплыли. Капитан – у штурвала, старпом – у стены, я – у борта. Блюя в набежавшую волну. А где-то за нами болталась по морям, по волнам баржа со щебенкой. Вдали мерцали огни. Очень вдали, невообразимо вдали. И, может быть, никогда мы до них не доплывем. И я никогда не увижу Лолиту. Очевидно, я произнес имя вслух, потому что старший помощник очнулся.
– Кстати, – сказал он...
Почему «кстати», зачем «кстати»? Это чем-то напомнило мне приемы старых конферансье, которые после выступления, скажем, жонглера, говорили: «Кстати, иду я сегодня на концерт, а на скамейке сидят две женщины. Одна постарше, вторая помоложе. Первая говорит, что познакомилась с мужчиной, вдвое старше ее. А молодая ей отвечает: „Ничего, старый конь борозды не испортит, если его в нее не пускать“. Пауза. Смех в зрительном зале. „Кстати, – продолжил конферансье, – директор одной столовой...“ – и так далее.
– Кстати, – сказал старпом, – знавал я одну Лолиту. Год назад. В Ногликах. Торрес фамилия. Я там в леспромхозе работал. Молодая!.. До невозможности сил никаких. Красивая... так что ни на небе, ни на земле, хрен, такая есть быть себя в наличии. Единственная баба на весь леспромхоз. Колечко еще у нее было такое непонятное... Ходили слухи, что она из самой Москвы к нам. Как думаешь, геолог, есть такой город?.. На карте есть, я видел, а вот во всамделишности есть сомнения. Так вот, в этой мутной Москве ее вроде там кто-то чего-то сильно обидел. Не знаю, в каком смысле, может, в этом, а может, и не в этом, а в любви. Какое-нибудь потрясение основ. Понимаешь, геолог, она, наверное, чего-то верила, а ей какая-то курва – облом. Но точно никто не знал. Ну, у нас в леспромхозе к ней и так и сяк. Но она никому ничего. Разве что одному, особо до...бистому, ногой по нижним местам отвалила. И тут нагрянул с инспекцией один из Южно-Сахалинска. Хрен с горы. Моржовый. Но выразительный сам собою. Костюмчик, галстучек... А рубашка – обалдеть можно. Белая! А хрен у этого хрена во!.. – И старпом врезал себе по бицепсу так, что от удара свалился на пол рубки. – Я видел, – продолжил он с пола рубки, – мы как-то у одного дерева ссали. На брудершафт. И сам он здоровенный. Чистый Тарзан! И он стал подкатываться к нашей Лолите. Но она его в упор не видела. Или видела в гробу. Но вот как-то после ужина она вышла в лес... Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи...
Я полстакана спирта влил ему в рот, а плеснувшей в дверь рубки морской водой он запил сам. Минуты две старпом осмысливал себя в действительности, а потом встал с пола, прислонился к стене, помолчал и закончил:
– Все женское он ей разворотил. Кровищи... Мы ее в барак отнесли и в район позвонили, чтобы врача, значит. Но она этой же ночью исчезла... Где, что – неведомо. – И старпом замолчал, уплыл в воспоминания, закрыв глаза и печально похрапывая.
– А что Тарзан? – спросил я.
– Тарзан? – выплыл старпом из воспоминаний. – На правилке говорил, что она согласная была... Ага, согласная... Все ему е...ло исцарапала... Его ночью медведь загрыз. Шесть ножевых ран. А хрен ему медведь ножовкой начисто отпилил. Напрасно старушка ждет сына домой. А Тарзан этот, по слухам, тоже был из Москвы. Чтобы она сдохла. – И старпом замолчал, странно трезвый.
Я как-то затосковал. Я был в Ногликах. Но ситуация была совершенно иной. Во-первых, ее звали не Лолитой. А как ее звали, я уж и не помню. Да я вообще этого не знал. Я, как и сейчас, приехал туда на проверку заявки на золото. И попал прямо на свадьбу. Парнишка, зоотехник, женился на местной девчонке. Она подзалетела, вот он на ней и женился. Да и любил он ее. И на свадьбе я, московский озорной гуляка, под гитарочку попел песёнки, здесь не слышанные. «Шеф нам отдал приказ – лететь в Кейптаун, – пел я, – говорят, там расцвел душистый лавр, – и девчоночка смотрела на меня во все глаза. – Тихо горы спят, Южный Крест ползет на небо, – и парнишка не закусил спиртик, – осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был в таинственной стране Мадагаскар».
Я плеснул молодым в стаканы. Остальные гости налили себе сами. А я продолжал: «Здесь двадцать девять человек сошлись на смертный бой. И вот один уже лежит с пробитой головой».
Гости продолжали пить, не переставая слушать меня: «И как прежде стоит капитан, курит старую верную трубку, а в далеком норвежском порту проститутки качают малютку». А когда я спел только что присланный мне из Москвы шлягер «За моим окном звенит, поет тишина», все отрубились. Кроме невесты...
Утром проснувшийся жених затравленно посмотрел на меня. Я поднял руки: «Ты что, чувак, за кого ты меня принимаешь?» – и он поверил. А может быть, и нет.
Так что у меня ситуация была совершенно иной.
Старпом выпил еще спирта и заснул уже поувереннее. Удостоверившись в этом, мы с капитаном приняли также. Чтобы двигатель наших организмов, потерявший от рассказа старпома в оборотах, заработал в полную мощь. Чтобы капитан привел катер в порт. Чтобы я добрался до города. Пришел в экспедицию. Чтобы на пару с Хаванагилой отправиться дальше по острову Сахалин в поисках моей Лолиты.
Я вышел на палубу, облокотился о леера. Лолита стояла рядом со мной, то сливаясь с сумеречными ветрами, то выделяясь смутным силуэтом. Мы стояли на корабле у борта, я перед ней с протянутой рукой. На ней прекрасный шелк, на мне костюм матроса, я говорил с тревогой и мольбой. Я говорил ей: туда взгляните, леди, где в облаках взлетает альбатрос, моя любовь вас приведет к победе, хоть вы знатны, а я простой матрос.
Но Лолита молча смотрела на меня, и я не мог понять, с каким выражением. Есть у этих сучек такое выражение, что одновременно и согласие, и отказ. Нужно только угадать, что именно, или, точнее, какое чувство превалирует. Наверное, я не угадал, потому что на признание влюбленного матроса сказала леди «нет». Ну, наверное, не совсем нет, может быть, не сейчас, позднее, тогда, когда придет ВРЕМЯ, когда я уже больше не смогу ждать, когда я обессилю от поисков ее во времени и пространстве. Ничего я не понял, мудила старый. Или, наоборот, мудила молодой. Сколько мне лет? Двадцать два года? Или за шестьдесят?.. Какая разница. Как тогда ничего не понимал, так и сейчас ничего не могу спрогнозировать. Тайна сия велика есть. Но в тот момент взметнулась во мне кирная душа, как крылья альбатроса, и бросил я ее в бушующий простор. То есть вот еще секунду назад она была здесь, а секунду вперед ее уже нет. Растворилась, растаяла, распалась на мельчайшие частицы, слилась с гужующейся в воздухе моросью. А море бурное ревело и стонало...
– Заходи, геолог, в рубку, выпьем по маленькой, – кликнул меня капитан из рубки.
В рубке было тепло, похрапывал старший помощник. На часах двенадцать. Ночь. Я разбросал спирт по стаканам.
– Ну, с праздничком, – поднял стакан капитан.
– С каким праздником? – не понял я.
– С Днем сталинской конституции, – строго сказал проснувшийся старпом, пригладил лысину, выпил и сказал: – При нем такого бардака не было.
– Какого бардака? – уточнил я.
– А никакого и не было. Вот, к примеру, рази ж при нем в рейсе пили? Не пили.
– Конечно, – скептически гмыкнул капитан.
– Ну, пили, – неожиданно быстро согласился старпом. – Но втихаря. Чтобы капитан на меня не стукнул, а я на него. Держава была! – завершил он параллели между тем временем и этим.
А какое время сейчас, я с уверенностью сказать не могу, потому что время на Сахалине течет как-то уж чересчур самостоятельно, не вписываясь ни в какие научные рамки. Вот и пример подвалил. Выпили мы в двенадцать ночи, через секунду врезались в берег, а на часах было уже шесть утра. (Надо будет посоветоваться с Эйнштейном.)
Я двинулся прочь от берега, оставляя позади Атласово с его отсутствием золота и присутствием местных Лолит и их козлов, пережеванных матерью-Родиной где-то на материке и выплюнутых сюда, на край света, с надеждой возврата обратно, с надеждой, которой не суждено сбыться.
И катер с его душевной немногочисленной командой и моей Лолитой, поднятый могучей волной, остановившейся в нескольких сантиметрах от пяток моих сапог, взмыл на ее гребень и, как перепутавший направление серфингист, улетел назад в залив и исчез из моей жизни.
Я зашел в кафе под названием «Три сушеных дрозда» и попросил стакан чего-нибудь.
– Чего «чего-нибудь»? – спросила тоскующая буфетчица для поддержания разговора.
– А чего есть? – поддержал разговор я.
– «Алжирское» и есть, – продолжила она светскую беседу.
– Стало быть, сударыня рыбка, «Алжирское».
– Так бы сразу и сказали, сэр, – отвечала сударыня рыбка и склонилась в поклоне прямо в тарелку с морской капустой. Пришлось взять и капусту. А потом и еще стакан. И еще капусту...
Куда идти дальше? Надо каким-то образом вернуться в тот хитрый геологический барак, где в данный момент властвует и дерет грудастую девицу Хаванагила, а потом двигаться дальше. А куда – он знает... Вставало солнце цвета жидкого омлета.
Но вместо Лолиты у стола стоял Хаванагила.
– Нет, Михаил Федорович, так вы Лолиту не найдете. Если на каждом шагу будете пить чудовищно несоразмерно собственному весу.
– А золота там нет, – посчитал необходимым доложить я Хаванагиле.
– А с чего ему там быть, если ему там быть не с чего? – ответил Хаванагила. – Оно нас не интересует... – И он провел рукой перед моими глазами...
Глава 7
Вставьте в нижеприведенный текст недостающие, по вашему мнению, слова.
Сравните полученное с оригиналом А.С. Пушкина. Чье стихотворение лучше?
Глава 8
Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских. Владения наши объединить, силушку русскую умножить.
Все то, что вы сейчас прочтете, бред зеленой лошади. Но это тот случай, когда бред является чистейшей правдой. Потому что, как сказала бы моя покойная бабушка, княгиня Фанни Михайловна, зеленая лошадь никогда не лжет, потому что не умеет говорить. Так что поехали по кочкам моего воображения. Гусляр, вжарь по струнам и поведай старинную сказку, как князь Михайло Липскеровский Лолиту искал.
Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских.
Еду по лесам, где ждет меня Змей Горыныч. Не столько меня, сколько пластырь от курения. Сила воли, чтобы самому бросить, у старого бабника отсутствует напрочь.
В ивовых кустах спугнул Соловья-разбойника, у которого завелись шашни с Марьей-искусницей. Об этом весь лес судачит. Леший говорил, что когда он Марью шуганул, то из живота ее детский посвист послышался.
Поделиться книгой: