Помоги проекту - поделись книгой:
– Так, понятно... – сложил Хаванагила брови на манер домика, разрушенного землетрясением, – Христос, крошка...
– Прошу не называть меня крошкой! – ни с того ни с сего взъярилась чувиха синхронно с грудями, сбив левой с ног проходящего мимо джентльмена в ватнике.
Брови Хаванагилы вытянулись в прямую, туго натянутую тетиву, глаза сверкнули молнией, выбив пробки на распределительном щитке, а рот раскрылся, обнажив пятьдесят шесть белоснежных зубов. Именно столько у него было, и ни зубом меньше, ни зубом больше. А почему пятьдесят шесть, это мне неведомо. Да и какое кому дело? В свободной стране свободный человек может иметь пятьдесят шесть зубов или восемь. На сколько хватит еды. И этот пятидесятишестизубый рот произнес:
– Не крошка так не крошка... Значит, так, товарищ (чувиха блаженно кивнула грудями), Христос вчера – это Хрущев сегодня.
– Вот так бы сразу и сказали, товарищ Хаванагила. – И добавила, хитро прищурив правую грудь: – Товарищ сегодня – это господин вчера, – и махнула левой грудью в сторону кабинета.
Хаванагила вошел в кабинет, пропустив вперед чувиху, и закрыл за собой дверь, а я стал оглядываться по сторонам. Сначала ко мне подошел малый лет двадцати пяти от роду и, хитро подмигнув, сказал:
– Ну, ты вчера дал! – И слинял.
Я слегка удивился вольности, с какой он обратился к человеку почти в три раза старше его. Второй, лет сорока, выскочил из другого кабинета, вернулся в кабинет, снова выскочил, но уже со стаканом.
– Хошиминовка, – сказал малый, – но тебе необходимо после вчерашнего.
Я выпил, и меня, как бы это выразиться поемче и поцензурнее, перекосодрючило, а малый куда-то умчался. Я стоял, мягко говоря, несколько удивленный. Из этого состояния меня вывела какая-то клевая юная телка. Увидела меня, странновато улыбнулась, впилась губами в мои и засунула язык между моими зубами, а руку – между ногами. Как ей это удалось, стоя от меня на расстоянии трех метров, не понимаю, но ей это удалось. Минуты через полторы она вернула свои части тела на место и скрылась. От ширинки с треском отлетела пуговица, сбив с ног вышедшую из кабинета чувиху с безразмерными грудями, которые на сей раз довольно устало поникли. Она махнула рукой в сторону двери, за которой недавно скрылась вместе с Хаванагилой.
Хаванагила сидел за большим столом с роскошным письменным прибором в виде орла, сидящего в позе орла между двумя чернильцами. Из головы орла торчали незаточенные карандаши и ручки без перьев. На Хаванагиле был серый бостоновый костюм, под которым виднелась ковбойка с синим кожаным галстуком-самовязом.
– Садитесь, Михаил Федорович, – предложил он мне, указав казбечиной на кожаный диван с валявшимися на нем женскими фиолетовыми трико. – А впрочем, постойте. Дело у нас недолгое. Лолиту видели на юге Сахалина.
– Что она там делает?
– Бьет щебень на карьере в Атласово, недалеко от мыса Крильон. – Он протянул мне папиросу «Север» и развернул карту. – Вот тут. До Анивы доедете на автобусе. А там по обстоятельствам. То есть по отливу вдоль Анивского залива. Всего девяносто шесть километров. Пешочком по большачку. – И он откинулся на спинку стула, смрадно выдохнув дым плесневелой казбечины.
– Ты что, Хаванагила?! – опешил я. – Девяносто шесть километров по отливу пешком в шестьдесят семь лет?! Охренел?.. Смертушки моей жаждешь, нехристь окаянная?!. – неожиданно для себя запричитал я.
– Гляньте на себя в зеркало, – сказала нехристь окаянная и ткнула казбечиной в невесть откуда появившееся зеркало венецианского (так я подумал) стекла. Я глянул. Мать твою! Твою мать! Моб твою ять! В зеркале стоял жгучий брюнет необыкновенной красоты в пиджаке букле, узких брючатах, рубашке «баттен-даун» со снаптапчиком, узконосых туфлях «Кэмпбел». Из глаз сочился appeal. Как же без appeal’a в двадцать два года?
– Не узнаете Григория Грязного? – спросил Хаванагила, сунул казбечину горящей стороной в рот, выпустил струю дыма и паровозно загудел.
– Откуда ты узнал, что Лолита в Атласово? – спросил я, придя в себя.
– Письмо оттуда пришло. Вышедшая товарищ принесла. От трудящихся щебеночного карьера. Невдалеке от карьера есть выход породы с признаками золота.
И он показал на кусок породы с кристаллами золотистого цвета.
– Какое на ... золото?! Это ж обыкновенный пирит!
– Точно. Пирит. – Хаванагила протянул мне письмо. Там среди других подписей была подпись Лолиты. – Так что...
В кабинет требовательно сунулись ожившие груди.
– На письма трудящихся, – Хаванагила снял с себя галстук, – нужно мотивированно отвечать. – Он снял пиджак. – Вот вы молодой специалист, – снял он с себя и брюки, – обеспечите мотивацию, а я отвечу, – он снял ковбойку. – Иди в бухгалтерию за полевыми и авансом, а ты входи, – крикнул он в дверь. Груди радостно охнули, влетели в кабинет, вышвырнув правой меня из кабинета и послав левой воздушный поцелуй.
Утром послезавтрашнего дня автобус высадил меня на окраине военно-рыбного города Анива. Метрах в двадцати от меня начинался Анивский залив. И я чесанул вдоль него. Молодой и красивый. Яблочко только-только покатилось под горку.
Слева от меня меланхолично накатывались на берег несерьезные волны, справа неистово пахли йодом двухметровые валы морской капусты, а посередине по твердому отливу шел к Лолите я, как уже было сказано, молодой и красивый.
Шел себе и шел, шел себе и шел, в двенадцать дня съел полбанки тушенки, а потом опять шел себе и шел. Часа в два пополудни дорогу мне преградила река. Около устья ее полупересекал построенный японцами бетонный мост. Тут вокруг все раньше принадлежало японцам. А потом мы все освободили. А мост полуразрушился. Точно так же было и на Курилах, где я работал в следующем сезоне. Вдоль Тихоокеанского побережья Итурупа японцы построили девятисотметровую бетонную дамбу, чтобы ездить на грузовиках с юга острова на север. В шестидесятом волной вымыло кусок дамбы, и нужно было с полмашины цемента, чтобы эту дырку законопатить. На острове цемент имелся, но в бюджете он предназначался для ремонта фундамента поселкового совета, который пока не разрушился. Но цемент бдительно ждал своего часа. И перебросить этот томящийся в безделье цемент на ремонт дамбы не было никаких законных оснований. Послали запрос в область. Оттуда сообщили, что затребуют дополнительные лимиты из Москвы. Через три месяца Москва выделила дополнительный лимит цемента для области в размере половины машины «ГАЗ-51». Весной будущего года из Мурманска Северным морским путем этот цемент был отправлен на Сахалин, куда и поступил в октябре. К этому времени навигация на Курилы закончилась, и цемент отправили в мае следующего года. К тому времени дамба была разрушена на сто метров, а цемент для ремонта фундамента поселкового совета превратился в бетон при деятельной помощи дождя и снега. Пришедшего из Мурманска цемента явно не хватало, и его хотели было направить на разрушившийся к тому времени фундамент поселкового совета, но в бюджете... Послали запрос в область... Короче говоря, дамба рухнула окончательно параллельно с фундаментом поселкового совета. А приплывший через Северный Ледовитый, Берингов пролив, Берингово и Охотское моря цемент умыкнул председатель поселкового совета для фундамента своего дома. Потому что никакого запрета на эту акцию в бюджете поселка не было.
Тогда, в шестьдесят втором, я предложил раз в десять лет отдавать острова японцам, чтобы они тут все наладили, а потом отбирать острова со всем этим налаженным обратно. Но эта, на мой взгляд перспективная, идея не нашла своего воплощения, потому что начальник нашей итурупской геолого-съемочной партии Вася Бевз в ответ на это предложение посоветовал мне засунуть язык в жопу. Что я и сделал.
И вот я стоял у реки с полуразрушенными последствиями победы СССР над Японией и, как витязь на распутье, думал, что делать. Налево пойдешь – в море утопнешь, направо пойдешь – хрен знает, куда зайдешь, прямо пойдешь – обратно в море утопнешь, потому что река всенепременно вынесет тебя в море. Но ведь как-то же люди туда добираются, в этот поселок Атласово, где щебеночный карьер, где трудящиеся обнаружили золото, которого там нет, и где ждет меня Лолита. Я опять посмотрел налево, потом прямо, а потом направо. (Глупо вертеть головой сначала налево, потом направо и уж потом вертеть головой обратно налево, чтобы посмотреть прямо. Все равно по пути от налево к направо посмотришь прямо, так уж голова устроена.) Все то же самое. Я глянул вверх. И там нашел выход. Над моей головой, метров сорок вверх и метров двадцать правее, через реку был перекинут висячий мост. Я пошел направо, поднялся по сопке к истокам моста и ступил на него уверенной поступью человека, которому нужно идти туда, куда идти нужно. (Тут у читателя есть возможность подумать о том, что же я этой фразой хотел сказать потаенно-философского. Какой глубинный метафизический смысл скрывается в обороте «нужно идти туда, куда идти нужно». Во всяком случае, от меня этот смысл сокрыт и, может быть, кто-нибудь мне его сможет объяснить по адресу tchlen@sgori.ru.)
Мост был не совсем целый. Некоторые доски висели вниз, некоторые торчали вверх, проволока, скреплявшая перила, проржавела до полного исчезновения. Где-то даже появилась мысль, что витязь на распутье упустил четвертый вариант: пойти вниз, где тоже утопнешь. Когда правая нога провалилась в дыру в мосту вместе с левой, я было собрался вернуться, но подумал о том, что нужно идти... ну, ладно. Я запел любимую комсомольскую песню пятидесятых годов прошлого столетия:
Я выймел ноги из дыры, подтянулся на могучих руках и пошел туда, куда... (ох, падла!) В середине моста я повстречал незнакомый мне череп, сунул его в рюкзак, чтобы потом на досуге познакомиться. Дошел до берега и, не оглядываясь, пошел туда... (нет, я сейчас застрелюсь).
Мост клацнул зубами, жалобно взвыл в тоске по ускользнувшей жратве, попусту выделяя желудочный сок. (А чем, собственно говоря, отличается японский висячий мост от собаки Павлова?) О Сан-Луи, сто второй этаж, там русский Ваня лабает джаз... Москва, Калуга, Лос-Анжелос объединились в один колхоз... Я вернулся к отливу и пошел... Фигу! Не дождетесь! На юг! На юг! Темная ночь пришла на море сонное, звезд огоньки волна качает томная... А я шел и шел. И пришел. Средь трущоб и небоскребов много реклам, там америкосы бродят, жуют чуингам. Грабят, убивают, «Чучу» напевают и барают стильных дам. Стаб, стаб, стабу-ду-баб, стуб-даб, стуб-даб, стаба-дуба-юба-ду-баб...
Метрах в ста за поворотом скалы стоял деревянный барак, в окнах которого призывно горел свет. Я рванул на этот свет, как усталый оголодавший путник мчится на свет красного фонаря первого встречного публичного дома. (Всем метафорам метафора!)
В бараке за столом сидели пятеро мужиков и четыре бабы и ели еду. Услышав стук двери, они нехотя подняли головы и выронили ложки, а один выронил нож, потому что именно ножом он ел еду.
– Ты кто? – спросил старший.
– Геолог, – ответил я.
– А как ты сюда попал? – опять спросил старший.
– Из Анивы по отливу. – И, вспомнив слова Хаванагилы, добавил: – Пешочком по большачку.
– А реку... как?..
– Как, как... По мосту.
Все отчего-то затосковали, а старший тяжело встал, нетвердыми ногами подошел к шкафчику, вынул из него бутылку спирта, налил половину стакана и протянул мне. Я выпил за здоровье присутствующих, запил случившейся на столе водой и зачерпнул уроненной кем-то ложкой икру. Молодая баба поставила передо мной миску супа из грибово-овочевой солянки, гороха в яловиченом бульоне и макаронных изделий в ассортименте. Все молча ждали, пока я ел это порево, а потом старший тихо сказал:
– Счастлив твой бог, геолог. Последним человеком, который прошел по этому самому мосту, был японский снайпер, десятого августа сорок пятого года. И то не совсем прошел. Добрался до середины и стал пулять по нашему десанту. Оттуда-то я его и снял из противотанкового ружья. Так что до конца он не дошел. Так посередине и остался. То есть что от него осталось. Противотанковое ружье – это тебе не х... комариный. С тех пор по этому мосту до тебя никто и не ходил. Мы уж думали, он рухнул.
Я молча вынул из рюкзака череп и поставил не стол. Все остолбенели. Старший оклемался первым. Он осторожно взял череп в руки.
«Бедный Йорик», – подумал я.
– Братан, – прошептал он и заплакал.
«Вот оно, фронтовое братство, – подумал я. – Кончилась война, улетели годы, и убитый из противотанкового ружья японец стал русскому убийце братом. Без имени, отчества, фамилии. Да и зачем они ему, брат – он брат и есть».
Старший пошел к шкафчику, достал уже знакомую мне бутылку спирта, расплескал его по стаканам. Один стакан поставил перед черепом.
– Помянем... братана... дружочка моего фронтового... Не чокаясь...
Все встали и выпили. Потом сели, посмотрели на череп и ахнули. Стакан перед черепом был пуст, а сам череп довольно щелкнул зубами. Ну, дали ему закурить. Он враз вытянул всю сигарету – все-таки шестнадцать лет не курил, но удовольствия не получил. Дым до легких не дошел, потому что повалил из дыр от носа и глаз. Да и легких у него не было. Но ему дали еще одну сигарету, чтобы он хотя бы символически, по-людски, со всем уважением.
Потом начали вторую бутылку. После второго стакана череп вырубился, свалился набок и явственно захрапел. Шестнадцать лет не спал, ибо какой сон на болтающемся висячем мосту. А я задал вопрос, ради которого и притащился в эту сахалинскую глушь, в поселок Атласово, что двадцать километров к северу от мыса Крильон. В год одна тысяча девятьсот шестьдесят первый неизвестно по какому летосчислению.
– Мужики, к вам, случаем, не забредала девушка, Лолитой зовут?
Мужики, а вместе с ними и бабы переглянулись.
– А тебе какая Лолита нужна? – спросила младшая.
– А у вас их много? – сыронизировал я.
– Все, – коротко подтвердила баба постарше.
Я несколько ошакалел, но бабы по очереди встали, протянули одна за другой ладошки лодочкой и на разные голоса произнесли одно и то же имя:
– Лолита.
– Лолита.
– Лолита.
– Лолита Никоновна.
Я отрицательно покачал головой.
– Была тут с месячишко назад еще одна Лолита, – припомнил один из мужиков, – лет двадцати. Красивая девка. Колечко у нее еще было интересное.
– Колечко?! – встрепенулся я.
Когда-то, не помню когда, я подарил Лолите нефритовое колечко.
– Было колечко, – подтвердил другой, одноглазый парень. – А девка действительно... Не в теле, правда, но уж... Чего говорить... Из порядочных...
– А мы тебе что?! – взвилась Лолита, которая Никоновна. – Бляди, что ли?!
Наступило какое-то многозначительное молчание, а потом Лолита помоложе глотнула спирту и сказала:
– Да бляди, бляди, иначе какая блядь, кроме блядей, сюда добровольно поедет. А если и не блядь, то это на пару ночей. Эти козлы мигом оприходуют.
Козлы серьезно кивнули. Чего уж спорить, ежели козлы они все. Как есть козлы.
– А она, – продолжила Лолита помоложе, – точно порядочная.
– А как она у вас очутилась? – поинтересовался я.
– Да так и очутилась. Почти как ты. Токо ты прошел по мосту, по которому никак нельзя пройти. А она в сумерках с обрыва сошла, по которому сойти тоже нет никакой возможности... – И она замолчала.
– А потом? – нетерпеливо спросил я.
– Потом... – вступила в разговор Лолита Никоновна, – потом Одноглазый ее отъе...ть похотел...
– Николай, – представился Одноглазый.
А Лолита Никоновна продолжила:
– До этого-то у него оба глаза было...
– А потом?!
– Потом они впятером ее хотели снасильничать, да спасибо Сергеичу, – кивнула она в сторону противотанкиста, – одного из них пристрелил. Остальные и поостыли.
– Как – пристрелил? – оторопел я.
– Из ружжа, – ответил Сергеич, – жаканом... двенадцатого калибра... Там, под сопкой, и закопали. А Лолита твоя поутру ушла...
– Куда?!
– В море ушла, парень, – ткнул Сергеич пальцем в стену, за которой слышался шум прибоя, – в море. Красиво ушла. Так красиво, что описать нет никакой возможности. Для этого писатель нужен. Бабаевский. Или Пушкин.
– Не, – мотнул головой один из мужиков, – лучше Бабаевский. У его Сталинская премия есть.
Вот и оборвался след Лолиты. Нужно добраться до города. Может, у Хаванагилы какой-нибудь другой появится. Так что поутру... Ах, падла, я же сюда по делам прибыл. По заявке трудящихся. А на заявки трудящихся... Да чтоб вы...
– Мужики, кто из вас заявку на предмет золота в область посылал?
– Лолита и посылала. Прежде как в море уйти. Ну и мы свою факсимилию поставили.
– С катером щебеночным посылала. До порта, а оттуда уже в область.
Скорее назад, в область. Там с Хаванагилой – теперь начальником геолого-разведочной экспедиции Сэмом Матрасовичем Хаванагилой – что-нибудь да решим...
– А когда этот катер опять в порт пойдет?
– Да послезавтра. Баржу поволочет.
– Ежели шторма не будет. Так что, парень, завтра ты там, чего она послала, на золотишко прочухай, а уж послезавтра...
– На быстром катере, к е...не матери, – пошутила жертва моей Лолиты.
Все расхохотались, а Лолита Никоновна добавила:
– Ежели шторма не будет.
И все расхохотались по второму разу. Да так громко, что японский череп проснулся и запел:
И вся кодла подхватила:
Поделиться книгой: