Помоги проекту - поделись книгой:
Было очевидно, что, несмотря на военное поражение «Талибана» и восьмилетний период свободы, в стратегическом плане для подъема демократии в Афганистане было сделано немного. Организации по защите свободы вероисповедания, такие как Центр религиозной свободы Freedom House13, осуждали постталибское правительство президента Хамида Карзая за то, что он не защищает светские права и позволил выжить судам шариата. Серьезным предупреждением стал случай с Абдулой Рахманом – афганцем, который перешел в христианство. Его обвинили в отвержении ислама и собирались казнитьXXXVII, если он снова не станет мусульманином14. Чтобы противостоять джихадизму, нужны были политические изменения, однако администрация Буша так и не взялась за них всерьез. В итоге демократическая культура в Афганистане развивалась недостаточными темпами, чтобы отразить натиск фундаменталистов.
Правозащитные группы в Афганистане
Способность Афганистана к политической эволюции была поставлена под сомнение тенденциозными лобби на Западе, которые активно критиковали усилия США. В сущности, это лобби представляло интересы исламистов и авторитарных режимов Среднего Востока, которые опасались, что успешная демократизация Афганистана подорвет их собственные позиции. Я своими глазами наблюдал рост демократически настроенных групп афганского общества и убедился не только теоретически, но и на практике, что развитие демократической культуры – это вопрос образования и битвы за людские умы. Если мы поддерживаем тех, кто хочет двигаться в этом направлении, движение будет расширяться. Но если этих людей лишить поддержки, если их игнорировать или, что еще хуже, сотрудничать с тоталитарными силами, Афганистан утратит возможность развивать гражданские и политические свободы. В стране продолжаются попытки отстаивания прав человека. Часть из них эффективна, часть – нет, но они существуют и нуждаются в поддержке. Еще более важна поддержка демократических активистов и движений. На них вся надежда в этом регионе, их нужно рассматривать как первых союзников свободного мира в Афганистане. Их миссия трудна, они ясно говорят всему миру: «Или мы, или «Талибан».
В 2007 г. в Праге состоялась Всемирная конференция диссидентов, посвященная проблемам демократии, правам человека и терроризму. Я слышал на ней выступления афганских представителей, которые призывали международное сообщество поторопиться с поддержкой их неправительственных организаций. Среди присутствовавших было много женщин. Они находятся в самом сердце движения за свободу в Афганистане – и именно на них в первую очередь направлен огонь «Талибана». В марте 2002 г. Резолюцией Совета Безопасности ООН № 1401 была создана Миссия ООН по оказанию помощи Афганистану (UNAMA). Решение было принято в продолжение Боннского соглашения 2001 г., которое предусматривало координацию международных усилий по поддержке выборов в Афганистане. Тогда талибы постарались помешать участию людей в президентских и местных выборах. То же повторилось и в августе 2009 г. Законность выборов ставилась под сомнение в многочисленных публикациях, звучали угрозы физической расправы – джихадисты нанесли ракетные удары по нескольким избирательным участкам, обстреливали их из минометов15.
Еще одним участником войны идей стала Афганская независимая комиссия по правам человека (AIHRC). Она ставит перед собой задачи повышения в обществе уважения к правам человека, предотвращения их систематического нарушения. Комиссия поддерживала активистов гражданского общества, правозащитников, побуждала афганские правоохранительные органы к применению стандартов международного права16. В отчете Amnesty International, выпущенном в 2009 г., утверждалось, что «талибский террор затронул миллионы жителей, в основном на юге». Организация Human Rights Watch в 2008 г. опубликовала данные о том, что «правозащитники, женщины, дети, журналисты и все гражданское население в Афганистане подвергаются угрозе». Организации по защите прав женщин, которые борются с талибской угрозой – например, «Революционная ассоциация женщин Афганистана», «Сообщество афганских женщин «(AWN) и неправительственная организация «Права на деле» – боятся не только возвращения исламистских боевиков, но и глубоко укоренившихся варварских традиций в афганском обществе, направленных против женщин. Лидеры правозащитных движений, такие как Сима Самар, ведут борьбу, чтобы у женщин и девочек были школы и больницы – это ответ на талибский закон, запрещавший образование для девочек в течение более восьми лет.
Обама отворачивается от афганской демократии
После выборов Барака Обамы в 2008 г. Америка стала по-новому относиться к ситуации в Афганистане. И это изменение может повлечь за собой спад усилий по демократизации страны и как следствие – серьезные проблемы для местных женских движений.
Администрация Буша поддерживала «поход за глобальную демократию», но ее инициативы загибались по вине чиновников. При Обаме стратегии были заметно скорректированы. К 2009 г. Америка отошла от установки на партнерство и поддержку демократических сил в их борьбе против джихадистов и авторитарных режимов. Официальное объяснение смены курса гласило, что необходимо «проводить различие между «Талибаном» и «Аль-Каидой» – то есть война против «террористов» под предводительством Бен Ладена остается важным направлением внешней политики США, а вот «тема» противостояния с талибами может быть пересмотрена17. Первого декабря 2009 г. президент Обама выступил в военной академии Вест-Пойнт и рассказал о новом подходе США к ситуации в Афганистане. Он отверг идею «десятилетнего строительства нации» и предложил рассмотреть вариант сотрудничества с теми талибами, которые «признают права человека»18. Но джихадисты, которые согласны с идеей равноправия женщин и меньшинств, – уже не талибы. Администрация Обамы стремится найти сторонников в среде «Талибана», чтобы справиться с кризисом в стране, и верит в возможность привлечения боевиков к переговорам о присоединении к правительству или даже о создании нового правительства. Смещение генерала Стенли Маккристала и назначение на его место генерала Дэвида Петреуса не изменит решимости кабинета Обамы сотрудничать с исламистами, в том числе талибами.
При нынешней администрации США сложилась реальная угроза стратегического поражения демократических сил в Афганистане. Такое отношение американских властей может привести к беспрецедентному подавлению гражданского общества в стране, если талибы снова наберут силу. И хотя общий отход Обамы от поддержки демократии на Среднем Востоке затрагивает не только Афганистан, именно здесь он приобретает ключевое значение. Борьба с угрозой, нависшей над головами женщин, детей, интеллигенции, национальных и религиозных меньшинств и либералов, определит всю дальнейшую судьбу страны.
«Талибан» – угроза демократии на всем Среднем Востоке
Хотя сегодня талибы отстранены от власти, они все еще представляют угрозу для Афганистана и его соседей, в первую очередь для Пакистана. Если радикальные исламистские боевики захватят хотя бы частичный контроль над Афганистаном, это будет означать конец зарождающегося демократического движения. Зверскому обращению подвергнутся не только афганские женщины и дети – их пакистанские сестры и братья тоже почувствуют на себе весь ужас террора и угнетения. Как я говорил на брифингах в Европейском парламенте в декабре 2009 г. и подтвердил это перед конгрессом США в ноябре 2009 и марте 2010 гг., талибский кошмар Среднего Востока находится сегодня на перепутье. Либо международное сообщество поддержит демократическое сопротивление в Афганистане и даст отпор джихадистской угрозе, либо эту часть мира снова поглотит темное средневековье.
Война между свободой и Халифатом разворачивается во многих странах, но афганская битва станет одной из решающих.
Глава 7
Пробуждение Месопотамии
В ходе яростных дебатов, разыгрывавшихся на телеканалах NBC, Fox News, CNN и арабском телевидении вокруг американского вторжения в Ирак и свержения Саддама Хусейна, я утверждал, что США и международное сообщество не только имеют право на ликвидацию баасистского режима в Багдаде, но и обязаны сделать это. Моя позиция определенно отличалась от позиции большинства комментаторов. Я энергично доказывал, что согласно принципам международного гуманитарного права отказ Запада от вмешательства был бы ошибкой: Запад слишком поздно признал свою обязанность вмешаться в то, что происходит в Ираке. Очевидно, что такая позиция не находила отклика у участников дискуссий. Главным оправданием действий администрации Буша было предположение о том, что режим Саддама Хусейна имеет оружие массового уничтожения (ОМУ), которое представляет угрозу национальной безопасности США. Критики Буша (а их было очень много и в США, и в Европе, и в арабском мире) отвечали, что у Америки нет права в одностороннем порядке вести войну против суверенной страны и свергать ее законное правительство в условиях, не представлявших прямой угрозы для США.
Я отвергал оба довода, один как слишком слабый, другой – как слишком безответственный. Режим Саддама Хусейна надо было ликвидировать потому, что он совершал массовые нарушения прав человека, проводил этнические чистки и устроил геноцид. У демократий был моральный долг помочь гражданскому обществу Ирака. Оно должно было вмешаться уже после того, как режим этой страны применил химическое оружие против своих собственных граждан – курдов в Халабже, вырезал шиитов на юге, вторгся в соседнюю страну и подверг пыткам ее граждан. По моему мнению, Саддама надо бы свергнуть еще в 1991 г. или, по крайней мере, в 1990-х гг. ХХ в. Люди, выступившие за смену режима в 2003 г., опоздали, а те, кто критиковал сторонников вмешательства, совершают нравственную ошибку. Битва за Ирак была битвой за базовые свободы и ценности, а будущее Ирака должны были определить успех или неудача иракских демократических преобразований.
Я вырос в Бейруте, с ранних лет знал о жестокости бааасистского режима в Ираке и осознавал необходимость освобождения иракцев от тирании Саддама Хусейна. Угнетение в Ираке – не уникальное явление на Среднем Востоке, но оно отличалось особой изощренностью, применением насилия против миллионов людей. Ассирийцы – потомки древнейшего населения Месопотамии, на сегодняшний день старейшая этническая группа населения Ирака. Эти христиане, проживающие по большей части в горных районах на севере Курдистана и в некоторых районах Багдада, веками подвергались угнетению со стороны Халифата, пока в 1919 г. в Ирак не пришли англичане.
После ухода колонизаторов иракские христиане вплоть до установления в середине 1960-х гг. баасистского режима подвергались жестоким репрессиям со стороны панарабистов. После ряда этнических чисток они были загнаны в несколько селений и городских кварталов. В ХХ в. правящий класс Ирака лишил ассирийцев даже их собственной истории. «Партия «Баас», претендующая на арабскую идентичность, имеет дерзость утверждать, что именно арабы – потомки ниневитян, вавилонян, царей Ашурбанипала, Хаммурапи и великой цивилизации, которая была разрушена тем самым арабским завоеванием, которым хвастаются арабы», – заявили беженцы из ассирийских этнических общин, рассеянных сегодня по всему миру. Многие из них живут в Чикаго и Детройте1.
Я встречал иракских политических беженцев еще в конце 1960-х гг., когда жил на родине. Арабы, сунниты и шииты (многие из них были писателями, журналистами) бежали в Бейрут, этот «Париж Среднего Востока», бывший в те времена раем для всех оппозиционеров арабского и не только арабского мира. Многие из тех иракских беженцев стали предтечей иракских эмигрантов, которые спустя десятилетия бежали на Запад, чтобы поведать там о «республике страха»2. Рассказы иракских беженцев о пережитых ими ужасах, услышанные мной в Бейруте, предшествовали тому, что спустя много лет узнали американцы и европейцы. Правдивость их рассказов подтверждало множество сообщений о нарушениях прав человека в Египте, Сирии, на Аравийском полуострове, в Ливии и других частях Ближнего и Среднего Востока.
В 1980-х гг. я узнал подробности о созданной Саддамом Хусейном машине массовых убийств из двух независимых друг от друга источников. Некоторые ливанские журналисты работали в иракских государственных СМИ или на эти СМИ в Багдаде и в других столицах. Они хорошо знали, как спецслужбы Ирака охотятся на противников режима. Журналистам, оказавшимся в положении «между Ираком и свободным Западом», предоставлялась определенная свобода передвижения, что спасло жизнь несколькими людям, которых преследовала иракская тайная полиция. Но самое точное представление о внутреннем механизме машины террора Саддама Хусейна помогли мне составить немногочисленные ливанские политики и дипломаты, которые посещали дворцы Саддама и проводили время в обществе диктатора и его подручных, прежде чем вернуться в Бейрут и поведать истории, в которые никому не хотелось верить.
Несостоявшаяся симфония
Когда я покидал Бейрут осенью 1990 г., полным ходом разворачивалась операция «Щит пустыни». США и войска международных сил полным ходом наращивали свою группировку для последующего изгнания иракских войск из Кувейта. В Европе к этому времени прекратил свое существование социалистический лагерь, но на Среднем Востоке авторитаризм только усиливался. Марш танков Саддама через Кувейт вызвал одну из крупнейших мобилизаций военной силы в новейшей истории. А в то же время танки Асада вошли в последний свободный анклав Ливана, и международное сообщество не только не попыталось остановить сирийское вторжение или хотя бы осудить его, но американские дипломаты одобрительно отзывались о нем! Было странно видеть, как пренебрегают Ливаном, зато всем миром спасают Кувейт. Просто в Кувейте речь шла о нефти, разве не так? Позднее я наблюдал по каналу CNN за тем, как разворачивается операция «Буря в пустыне». Это было беспрецедентное событие: война в прямом эфире, самая мощная диктатура региона разваливалась под ударами коалиционных сил.
В историческом плане более важным было молчание Москвы, смотревшей, как ее некогда верный союзник терпит поражение. Во время прежних конфликтов, в 1967, 1972 и 1982 гг., СССР всегда выступал с осуждениями «агрессоров» и быстро восстанавливал арсеналы Египта, Сирии или Организации освобождения Палестины. К весне 1991 г. времена изменились, диктатуры Среднего Востока уже не могли рассчитывать на безоговорочную поддержку СССР. Это было тем самым «окном» возможностей, которого так долго ждали миллионы жителей региона.
Первые аккорды симфонии освобождения могли зазвучать в Ираке и распространиться на весь регион. Увертюрой могло стать падение баасистского режима в Багдаде и торжество демократии на месте свергнутого режима. Пока войска коалиции под командованием Нормана Шварцкопфа с боями преодолевали пустыню на юге Ирака, воображение рисовало картину чего-то похожего на освобождение Европы в конце Второй мировой войны. Один из самых страшных диктаторов Среднего Востока, нарушавший международное право, спровоцировал собственное свержение. Могло ли это открыть врата демократическим переменам для угнетенных народов Ирака и других стран Среднего Востока? Пережив ужасы нацизма, Германия в конце концов пришла к демократии. В агрессивной милитаристской Японии установилась плюралистическая система. Демократия восторжествовала в некогда фашистской Италии. Разве кровавый баасистский режим Багдада не побуждал свободный мир учредить демократию в сердце арабского мира? Если бы США и мировое сообщество отреагировало на страшные нарушения прав человека в Ираке и помогло демократии укорениться на берегах Тигра и Евфрата, коалиционные силы еще в 1991 г. двинулись бы на север, на Багдад, и свергли режим.
Неожиданно вторгшись в Кувейт и подвергнув пыткам граждан этой страны, Саддам поколебал основы международного права уже после того, как в течение многих лет угнетал и мучил народ Ирака. Режим Саддама следовало ликвидировать хотя бы потому, что он применил химическое оружие против населения Халабджи и совершал массовые убийства шиитов. Вторжение Саддама в Кувейт дало либеральным демократиям неожиданную возможность спасти народ Ирака, мечтавший о свободе. Международная ситуация как нельзя лучше благоприятствовала осуществлению такой миссии. В наземной операции приняли участие Франция, Великобритания, многие другие западные союзники. Саудовская Аравия и другие арабские страны обратились к Вашингтону с просьбой помочь в изгнании Саддама из Кувейта, ООН одобрила проведение операции. Москва была занята собственными реформами, а Израиль подчинился требованиям США не отвечать возмездием на ракетные удары по Тель-Авиву. Президент Сирии Асад обещал оказать помощь в операции против Саддама, а Тегеран, спустя всего несколько лет после того, как в войне с Ираком было уничтожено полмиллиона иранцев, не стал бы помогать соседу.
История не могла бы предложить более благоприятного стечения обстоятельств для укоренения демократии в Ираке, одном из самых мрачных уголков Среднего Востока. Для этого надо было сделать две вещи: двинуть войска коалиции по шоссе через южный и центральный Ирак к Багдаду и от имени свободного мира призвать народы Ирака к восстанию.
Наступление на бункер Саддама весной 1991 г. невозможно было бы остановить. Однако надежда на то, что США и их союзники закончат дело за несколько недель и покончат с иракским средневековьем, быстро были поколеблены. Если бы коалиция ликвидировала режим Саддама, представив это как естественное и законное возмездие за вторжение иракских войск в Кувейт и массовые убийства иракцев, демократия, возможно, началась бы свое шествие по региону за десять лет до событий 11 сентября 2001 г. Возможность, которая может представиться раз в сто лет, была упущена. Почему?
В результате заговора против демократии. Хотя остальные арабские режимы призывали США вмешаться и освободить Кувейт, Лига арабских государств не была готова к смене режима в одной из арабских столиц. Причиной, по которой арабские государства выступили против устранения агрессивного диктатора, был страх перед демократией. Мысль о свержении Саддама и замене его другим авторитарным правителем Запад отвергал. Поразительно, что и лидеры арабов-суннитов (за исключением кувейтских), и их оппоненты-шииты, в том числе шииты Сирии и Ирана, объединенными усилиями разубедили Вашингтон преследовать Саддама в его логове. После того как иракские войска были вытеснены из Кувейта, Саддам остался одним из арабских лидеров. Он действительно жестоко обращался с собственным народом, но точно так же поступали на Среднем Востоке и многие его коллеги. Если быть справедливым, то следует признать, что Хусейн в отличие от многих других был по крайней мере откровенен в своих устремлениях. Если Саддам был львом, то другие лидеры региона – гиенами.
Ирак: 1990-е годы
Для брошенного на растерзание Саддама населения Ирака наступила продлившаяся более десятилетия последняя стадия угнетения. Президент Буш и премьер-министр Великобритании Джон Мейджор решили установить в Ираке две зоны, закрытые для полетов: на севере, над территорией, населенной курдами, и на юге, над территорией, населенной шиитами. Обе эти группы прислушались к призыву коалиции и во время операции по вытеснению иракских войск из Кувейта восстали против режима Хусейна. Курды и шииты поверили в то, что это – начало их освобождения. Большинство иракцев, в том числе и многие сунниты, находившиеся в оппозиции к баасистскому режиму, тоже готовилось встретить новую зарю, однако подписание в 1991 г. соглашения о прекращении огня3 лишило этих людей надежды.
К счастью, курды создали собственные вооруженные силы и смогли выжить под прикрытием зоны, закрытой для полетов. Конечно, курдские районы не стали «демократическим раем», но их обитатели получили главное – свободу от тоталитарной панарабистской власти Багдада. Шиитам на юге не повезло. Под ударами вертолетов Саддама они быстро сдались.
Иран: подготовка к вмешательству в дела Ирака
Стратегическая ошибка, совершенная в 1991 г. под давлением нефтяных компаний, привела к тому, что угнетение иракского народа продлилось еще 10 лет. Игра на выживание, которую повел Саддам, вылилась в то, что он обрушил репрессии на шиитов на юге Ирака. За годы, последовавшие после кувейтской войны, баасистские спецслужбы вырезали десятки тысяч шиитов. Еще тысячи бежали из страны, многие в Иран. Иранский режим приютил беженцев, организовал и подготовил их к возвращению в Ирак в момент, когда обстоятельства позволят сделать это. Теперь эти люди подготовлены к установлению в Ираке исламской республики наподобие той, что существует в Иране. Иранское проникновение в Ирак продолжается и поныне, поскольку угнетение шиитов продолжилось и после свержения баасистского режима в 2003 г.
Одна из основных политических партий, представленных в нынешнем иракском парламенте, была создана в 1982 г. в Тегеране фетвой аятоллы Хомейни. В 2008 г. «Высший совет исламской революции» (ВСИР) в Ираке был переименован и стал именоваться «Высшим исламским иракским советом» (ВИИС). Поначалу эта организация, подобно «Хезболле» в Ливане, была органически связана с иранским режимом. «Боевое крыло» ВСИР/ВИИС стало так называемой Девятой бригадой «Бадр» и впоследствии вернулось в Ирак в качестве шиитского ополчения, а затем трансформировалось в отдельную политическую силу, представленную в парламенте Ирака. Формирование «Бадр» было создано иранским режимом в рамках «Корпуса стражей исламской революции» как вооруженное крыло ВСИР и партии «Дауа», одной из старейших и наиболее радикальных шиитских исламистских организаций. Действительно, идеологической силой, стоящей за всеми сетями джихадистов-шиитов, была партия «Дауа», шиитский эквивалент суннитских «Братьев-мусульман», «Хизб-уль-Тахрир» и ваххабитов. Из района своего возникновения в Южном Иране «Дауа» распространилась по всему Ирану и в Ливан. После хомейнистской революции 1979 г. в Тегеране иранский режим стал центром шиитского джихадизма, но аятоллы, естественно, стремились создать плацдарм для проповеди своих взглядов и в Месопотамии. Планы подчинения Ирака в Иране вынашивают по меньшей мере со времен иранской революции, которую вдохновляли идеологи, находившиеся на территории Южного Ирака.
С момента своего возникновения иранский режим стремится захватить населенные шиитским меньшинством районы Ирака. В сущности, эти планы и были одной из причин, побудивших Саддама в 1980 г. совершить вторжение в Иран. Хомейни хотел устранить Саддама и установить в Ираке шиитский джихадистский режим. Несчастные иракцы, при Саддаме подчинявшиеся баасистскому авторитарному режиму, стали объектом действий салафитов в районах, населенных суннитами, и хомейнистов в шиитских районах. Мировоззрение и салафитов, и хомейнистов тоталитарно. У демократических групп иракского гражданского общества после 1991 г. не было возможности освободиться от этих драконов.
В 1990-х гг. иранский режим продолжал готовить ВСИР, «Бадр» и другие группы в провинции Хузестан, населенной преимущественно арабами, к «возвращению» в Ирак. С 1980-х гг. иранский режим предоставляет убежище членам иракских и ливанских шиитских исламистских групп и оснащает для «возвращения» в Ирак и Ливан, где им предстоит захватить власть. «Хезболла» и ВСИР прошли «проверку»: их террористы-самоубийцы совершили нападения на военнослужащих западных стран в 1982 г. в Ливане и в 1983 г. в Кувейте. Согласно планам международной террористической деятельности, иранский «Корпус стражей исламской революции» возлагает проведение военных операций в Ираке и странах Персидского залива на ВСИР, а террористы из «Хезболлы» совершают операции по всему миру, поскольку ливанцы разбросаны по нему намного сильнее, чем иракцы.
Решение Буша о вторжении в Ирак
Устранение репрессивного режима было главным условием освобождения иракского народа. Его ликвидация открывала путь к свободе и реформам в регионе. Но участники заговора против демократии – правители Катара, суданский режим, «братья-мусульмане», убежденные ваххабиты и действующая в Ливане «Хезболла», – все еще защищают свой «виртуальный Халифат» и свои огромные материальные интересы. Нанеся поражения «Аль-Каиде» в Тора-Бора, США и их союзники должны продолжать борьбу с джихадизмом и за демократизацию. Как я уже говорил, битва за свободу в сердце Среднего Востока не сводится к ликвидации одного конкретного режима. Это борьба принципиальная. После теракта 11 сентября 2001 г. и ликвидации режима талибов свободному миру необходимо разработать Доктрину свободы и действовать в соответствии с ее принципами.
Я проводил брифинги для законодателей, на которых говорил, что сначала необходимо одержать победу в борьбе идей или по меньшей мере выигрывать эту борьбу до тех пор, пока идет борьба с терроризмом. Крайне важно, чтобы общественность свободных стран представляла себе общую картину и поддерживала эту борьбу. Прежде чем Вашингтон сможет начать действия в других странах Среднего Востока, необходимо установить эффективные партнерские отношения с местными силами, выступающими за демократию. Я советовал после ликвидации режима талибов уделять больше времени и ресурсов массовой кампании, направленной против «Аль-Каиды», джихадистов любого происхождения, салафитов, хомейнистов, и массированной пропаганистской поддержке демократических сил в регионе, в том числе в Ираке, до начала там боевых действий.
Поддержка движений сопротивления репрессивным режимом – это план, который лучше полномасштабного вторжения в Ирак или ликвидации любого другого режима. Движение «по горизонтали» было бы более законным и стратегически оправданным, чем движение «по вертикали». Вовлечение в борьбу населения, которое оказывает сопротивление и готово его наращивать, его поддержка лучше, чем военное вторжение. Я призывал к оказанию поддержки силам сопротивления в Дарфуре, ливанцам, выступающим против сирийской оккупации, иранским реформаторам и меньшинствам и, не в последнюю очередь, курдам и шиитам в Ираке. Такую помощь местным силам сопротивления следует оказывать до тех пор, пока они нуждаются в ней. Стать на сторону движений сопротивления было бы намного более эффективной политикой, чем вступать в схватку и бороться за радикальную смену режима на основании смутных утверждений о наличии у Саддама оружия массового уничтожения и в отсутствии четко выстроенного союза с демократическими силами Ирака.
Как показывают многие статьи и дебаты, советники администрации Буша по Ираку хотели вторжения по многим причинам, одной из которых было укрепление демократии в этой стране. Привлеченные обещаниями, которые раздавал иракский изгнанник Ахмад Чалаби, Иракский национальный конгресс и другие, стратеги, работавшие на Буша, надеялись, что свержение Саддама приведет к становлению здесь демократической альтернативы, даже если поначалу она будет слабой и робкой. Разработчики стратегии США в отношении Ирака не смогли понять, что Чалаби и другие изгнанники-шииты выступают заодно с иракскими беженцами в Иране и что альтернатива баасистскому режиму в районах с шиитским большинством будет дружественна Ирану, а не новой плюралистической демократии в Багдаде.
Для того чтобы избежать вступления в неудачные союзы, которые приведут к усилению влияния в Ираке Ирана и Сирии после устранения Саддама, я предлагал поначалу ограничить действия США и международных сил зонами, закрытыми для полетов, и оказать помощь силам демократии в районах, населенных курдами на севере и шиитами на юге Ирака. Но предлагавшаяся мной «архитектура» показалась слишком сложной и не могла удовлетворить требованиям глобальных геополитических планов, которые разрабатывали в Вашингтоне. Мои предложения предполагали существование в США какого-то единого командного центра, в котором есть нюансы левантийского лабиринта: во что Америка собирается ввязаться, и с кем предстоит иметь дело. Спустя годы специалисты осознали, насколько неготовой оказалась администрация к войне – не только в части разработки стратегического плана, но и в плане идеологической борьбы с джихадистами и сторонниками авторитаризма. Неудивительно, что и через 8 лет после вторжения в Ирак большинство американцев по-прежнему не осознают грозящих угроз и всей глубины столкновения, в котором США участвуют с 2001 г.
В конце концов американские и британские войска, пройдя как нож сквозь масло, вошли в Багдад. К концу апреля 2003 г. власть баасистов в Ираке перестала существовать, но тут неожиданно для многих на горизонте возник новый враг возможной иракской демократии. Он упорно сопротивляется, нанося удары и по войскам коалиции, и по иракскому гражданскому обществу.
«Теневое» иранское вторжение
Убедительное изложение истории иранских приготовлений к «вторжению» в Ирак представил Пауло Касака, португальский социалист, член Европарламента в книге
Режимы Тегерана и Дамаска, опасавшиеся, что на разделяющей их территории возникнет успешная демократия, с самого начала американского вторжения в Ирак были готовы уничтожить политические последствия отхода от однопартийной системы и возможного становления там многопартийности. Башар Асад и его баасистская команда инстинктивно боялись того, что коалиция продолжит наступление и вторгнется в Сирию. Хотя люди, разрабатывавшие политику в Вашингтоне, не собирались переходить восточную границу Ирака, в Дамаске и Тегеране господствовало ощущение, что американское вторжение возможно, особенно если в Сирии и Иране вспыхнут восстания. Диктатуры в соседних с Ираком странах нервничали в ожидании дальнейшего развития событий и быстро предприняли упреждающие действия, которые не могли себе вообразить ни американцы, ни европейцы.
С конца 2003 г. сирийско-иранская ось повела полномасштабную террористическую войну. Хотя опытные специалисты по Среднему Востоку понимали общую картину, ни администрация Буша, ни правительство Великобритании, по-видимому, не осознавали, что им предстоит столкнуться с яростным контрнаступлением, которое развернет сирийско-иранская ось совместно с «Аль-Каидой», хотя их действия и не были скоординированными. Армия экспертов, на знания которых полагались западные демократии, снова предала политиков, принимающих решения.
Тем летом я принимал участие в нескольких конференциях, созванных военными и дипломатами в Вашингтоне для обсуждения способов оказания иракцам помощи в усвоении демократических изменений, произошедших в их стране. Меня удивила расслабленная атмосфера конференций, неспешность, с которой участники относились к обсуждаемым проблемам. Вспомнив басню о черепахе и зайце, я назвал их отношение к проблеме
Контрнаступление, предпринятое Сирией и Ираном, развивается по нескольким направлениям. С сирийской стороны в Ирак проникают десятки иракских баасистов и боевиков-джихадистов, которые наносят удары по войскам коалиции и только что обученным иракским силам, убивают гражданское население. Благодаря проницаемым границам «Аль-Каида» создала в Ираке эмират, который поначалу возглавлял Абу Масааб аль-Заркави. Терроризм приходил по большей части из Сирии, но самые неожиданные удары, в том числе убийства и взрывы, устраивают иранские сети. Тегеран проник в различные слои шиитской политики быстрее и раньше, чем это сделала Сирия. Хомейнистская сеть охватила весь Ирак, подчинив своему влиянию и контролю священнослужителей, политические партии и министерства быстрее, чем это удалось сделать какой-либо из американских программ поддержки. В течение пяти лет Сирия снабжала суннитские группы и баасистов, а Иран энергично проникал в шиитские районы. Интенсивность предпринятых Сирией и Ираном усилий по разрушению демократии в Ираке объясняет тот факт, что они, несмотря на свою нелюбовь к «Аль-Каиде», разрешили аль-Заркави, руководителю «Аль-Каиды» в Ираке, обучать боевиков и оказывали им поддержку.
В книге «Скрытое вторжение в Ирак» Касака описал закулисные маневры по дезориентации американских оккупационных сил в Ираке. Эта дезориентация предусматривала ряд очень изощренных действий. Иранские манипуляции включали в себя информирование о ядерных планах Ирака, двурушническую деятельность Чалаби, который работал и на Вашингтон, и на Тегеран, создание проиранских ополчений в городах, откуда выводились американские войска, и десятки других действий. Короче говоря, в период прямого правления, которое осуществлял посол США по особым поручениям Пол Бремер, и позднее, при иракских премьер-министрах Ияде Аллави, Ибрагиме аль-Джаафари и Нури аль-Малики, иранская машина продолжала захватывать страну. Встает вопрос: пустила ли демократия вообще хотя бы слабые корни в Ираке после падения Саддама Хусейна?
Пробуждение демократических сил в Ираке
В настоящий момент иракская война определенно породила фермент демократической культуры и сформировала некоторые элементы, которые оказывают влияние на общую расстановку сил в Месопотамии. Ученые и исследователи скорее всего сделают вывод о том, что для укоренения демократического поколения потребуется времени больше, чем продлится американская оккупация Ирака. Я думаю, что это вопрос времени и международной поддержки. Если бы в 1991 г. коалиция свергла Саддама и начала работать над продвижением демократии и плюрализма, иракское гражданское общество опередило бы свое нынешнее состояние на 12 лет. К 2003 г. иракцы уже провели бы несколько всеобщих выборов, влияние Ирана ослабло, «Аль-Каида» столкнулась со светской молодежью, а пропаганда Аl Jazeera пользовалась бы меньшим влиянием. Но в начале 1990-х гг. на США оказали давление те, кто требовал невмешательства во внутренние дела Ирака. Поэтому американцы приступили к действиям только через 13 лет. За эти годы влияние Ирана на Ирак усилилось, иракская молодежь не получила образования, позволяющего усвоить демократическую культуру, а Аl Jazeera все эти годы вела свою пропаганду.
Становление демократии как общественного феномена, как в Ираке, так и на всем Среднем Востоке, ограничено во времени и зависит от предоставленной помощи. Обама, который возглавил оппозицию политике, проводившейся его предшественником, убежден, что такие движения развиваются сами по себе, спонтанно. Хотя утверждение, что люди сами определяют свое будущее, справедливо, но существование этих людей в ситуации с Ираком зависит от полученной ими помощи. На протяжении многих лет я доказываю, что демократические революции рано или поздно произойдут. Это – вопрос времени. Если обстоятельства или другие общества помогут демократическим силам, революции победят быстрее. Если такой помощи не будет, этот процесс может растянуться на несколько поколений. Силы, препятствующие демократизации, стремятся отсрочить приход революции, но сторонники демократии в свободном мире, оказав поддержку делу свободы, могут его ускорить.
В 2004 г. меня пригласили присоединиться к группе, созданной вашингтонским Фондом защиты демократий. Это – новая неправительственная организация, через несколько недель после событий 11 сентября учрежденная бывшими должностными лицами и общественными деятелями из республиканской и демократической партий и независимыми политиками. Они решили бороться с терроризмом и поддерживать силы, выступающие за демократию, по всему миру, особенно на Ближнем и Среднем Востоке. Они стремятся установить контакты с иракскими демократами и как можно скорее включить их в процесс демократизации страны. Будучи маленькой частной организаций, Фонд защиты демократий развернул программы для иракских женщин, молодежи и журналистов. Именно в этот период я встретился с очень многими иракскими активистами и интеллектуалами, занимающимися долгосрочным просвещением гражданского общества в Ираке. Непосредственной целью этих встреч было установление связей с либеральными и прогрессивными элементами иракского общества в пределах пространства, освобожденного от влияния баасистов и охраняемого американцами и их союзниками от джихадистов.
Правительство США использовало огромные ресурсы (военные, финансовые и административные) для поддержания инфраструктуры Ирака в наилучшем из возможных состояний и одновременно пыталось добиться консенсуса среди существующих политических сил, которые, увы, не были до конца преданы идее плюралистической демократии. Для Ирака необходима новая волна молодых людей, преданных демократии, способных постепенно подниматься по социально-политической лестнице и становиться государственными служащими, политиками и интеллектуалами. Однако в пределах Вашингтона нет ни одного центра, который бы занялся этой проблемой. На проведение выборов и управление политической жизнью Ирака в периоды между ними, на разные проекты конституции были потрачены миллиарды долларов, но на взращивание новой политической культуры в стране – ни цента.
Иракцы работают над созданием новой демократической культуры и в самом Ираке, и в эмиграции при поддержке небольших неправительственных организаций. Эти организации – лишь малая часть сложного конгломерата активистов-правозащитников, демократических просветителей и журналистов, рассеянных от Курдистана до Басры и от Брюсселя до Нью-Йорка, занимающихся распространением литературы, поддерживающих тех, кто стремится разъяснить жителям страны идеалы демократии. БУльшая часть деятельности США (можно сказать, деятельности Запада), направленной на построение демократии и борьбу с джихадистскими силами по всему миру, хорошо финансируется, но преследует неверные цели. Инициативы частного сектора в общем лучше сориентированы, но крайне ограничены в средствах. Например, в Вашингтоне наш фонд и другие подобные организации рассчитывают на частных лиц, помогающих финансировать программу издания литературы по проблемам свободы в Ираке. Нам иногда удается получить гранты, предоставляемые Государственным департаментом США на содействие демократии, но глобальной стратегии поддержки демократических революций не существует.
Таким образом, битву за распространение демократии в Ираке ведут, причем разрозненно, несколько действующих в Ираке неправительственных организаций, немногочисленные организации на Западе, некоторые должностные лица в Вашингтоне и Брюсселе, подписывающие решения о предоставлении грантов и утверждающие отчеты об их использовании. Но никто никогда не планировал в этой сфере усилий, равносильных военной, экономической и дипломатической кампаниям. В будущем об этой, последовавшей за свержением Саддама стадии эры борьбы за демократию многое напишут, но сегодня трудно составить общую картину и определить людей, которые являются настоящими активистами и политическими лидерами, стремящимися к подлинной демократии в этой стране.
Справедливости ради должен сказать, что некоторые должностные лица в Государственном департаменте, в том числе Лиз Чини, покойный Питер Родман, а также Мэри Бет Лонг из Пентагона и Элиот Абрамс и Хуан Сарате в Совете национальной безопасности понимают важность массового демократического движения как долговременной гарантии успеха в Ираке и на всем Среднем Востоке. В числе многих активистов, работающих над продвижением демократии в Ираке, с которыми я встречался, – Зейнаб Суэйдж, лидер иракских шиитских женщин, впоследствии баллотировавшаяся на выборах в парламент и завоевавшая мандат; Тания Джилли, американка курдского происхождения, победившая на выборах 2005 г. в первое законодательное собрание Ирака; Катрин Михал, ассирийка, участвовавшая в вооруженном сопротивлении баасистам, активно занимающаяся правозащитной деятельностью; д-р Наджмалдин Карим, президент Курдского института в Вашингтоне, в 2010 г. избранный членом иракского парламента от г. Киркук. Взаимодействие с десятками активистов-ветеранов, молодыми политиками и изгнанниками помогло мне составить более точное представление о реальном социально-политическом будущем Ирака.
За освобождением от репрессивного режима отнюдь не следует автоматическое установление демократии западного образца. Очень мощные антидемократические силы стремятся сорвать политический процесс в Ираке или поставить его под свой контроль. В отличие от Афганистана в этой стране есть различные группы, готовые собственными силами устанавливать демократические институты и строить свободное гражданское общество. Разницу между Афганистаном и Ираком составляет наличие в Ираке более многочисленного, более образованного и более светского населения.
Политический ландшафт Ирака сложен. На севере в курдских общинах существует определенная представительная демократия, основанная на консенсусе фракций Барзани и Талебани. Курдские политические силы пытаются построить собственную «этническую демократию», что сопряжено с немалыми проблемами, в том числе с проблемой вытеснения на периферию политической жизни Курдистана таких меньшинств, как ассирийцы, турки, зейдиты и езиды. Впрочем, курды хотят участвовать в более широкой иракской демократии, которую поощряют и пестуют США. На юге Ирака шиитские политические силы также стремятся участвовать в общенациональном процессе построения демократии. По большей части шиитские группы, в том числе возвратившиеся из Ирана, быстро сформировали политические партии, получили места в законодательном собрании и захватили настолько большую силу в органах исполнительной власти, насколько это было возможно. Шиитские политические силы очень разнообразны. Некоторые мелкие шиитские группы действительно стремятся к установлению светской системы, тогда как другие рассчитывают использовать существующую структуру для проведения исламистской политики. На флангах находятся такие группировки, как «Армия Махди». Они выдвигают кандидатов и завоевывают места в парламенте, но дали клятву после ухода «оккупантов» превратить страну в республику хомейнистского толка. В центральных районах Ирака суннитские общины пытаются адаптироваться к потере власти, которой они обладали при Саддаме. Мелкие фракции присоединились к баасистским и джихадистским повстанцам; крупные группы сформировали исламистские партии, а другие традиционные панарабисты присоединились к политическому процессу, хотя и недовольны тем, что многие шиитские группировки получают поддержку Ирана. Наконец (и это немаловажно) началось формирование значительного количества либеральных суннитских групп, которые, однако, слишком слабы для того, чтобы оказывать влияние на политическую жизнь Ирака. Наряду с этими тремя мощными силами, свои многочисленные партии сформировали ассирийцы и другие христиане. То же самое сделали мусульмане-туркмены и представители общин зороастрицев.
После нескольких лет мониторинга и участия в «круглых столах», прошедших после вторжения в Ирак, я делаю следующие очевидные выводы. В Ираке существует разнообразное отношение к демократии, но большинство политических игроков, включая тех, кто в дальнейшем может выступить против демократии, выбрало многопартийную систему. Если Ирак сохранит целостность, возврат к однопартийной системе будет невозможен.
Кроме того, среди сил, соперничающих в демократических рамках за власть, есть убежденные либералы и люди, принимающие минимальный вариант демократии. Примером убежденного политика-демократа является избранный в парламент Михал Аллуси, который подвергался и продолжает подвергаться гонениям за неприятие любых форм авторитаризма и за призывы к миру с Израилем. Аллуси жестоко пострадал за свои убеждения; двоих его сыновей убили во время их поездки с отцом по Ираку. Аллуси – либерал будущего Ирака. Среди светских лидеров шиитской общины следует назвать бывшего премьер-министра Ирака Ияда Аллави и Саида Аяда Джамала аль-Дина. Премьер министр Нури аль-Малики, несмотря на все давление со стороны Ирана, сформировал политическую общность иракских шиитов и сформулировал политическую линию, пролегающую между строгой идеологией Ирана и подлинной либеральной демократией. В суннитской политике либералы расширяют свое влияние, но еще очень далеки от того, чтобы склонить чашу весов в пользу плюрализма. Впрочем, некоторые политики, в том числе вице-президент Тарик аль-Хашеми, защищают статус-кво, сложившееся в Ираке после свержения Саддама. Этноконфессиональные меньшинства вроде христиан и зороастрийцев очень заинтересованы в продвижении как можно более широкой демократии, которая позволит им стать частью демократического общества. Хотя электоральный вес этих меньшинств мал, это лучше, чем ничего6.
Демократические силы в Ираке сталкиваются с несколькими взаимосвязанными вызовами. Во-первых, арабам, как шиитам, так и суннитам, необходимо принять мысль о том, что курды – это другая этническая группа, имеющая право на создание автономии и на управление ресурсами на своей территории. Во-вторых, курдам необходимо принять ту же мысль и применить ее в отношении меньшинств, проживающих среди них – ассирийцев, туркменов, езидов. Этим меньшинствам курды должны предоставить такую же автономию, какую курды сами получили для Курдистана. Шииты (а они составляют около 60 % населения Ирака) должны признать основные права нешиитского населения, тогда как сунниты – этническое и религиозное разнообразие страны, которое не может быть поглощено вдохновляемым суннизмом панарабизмом и салафизмом. И это лишь немногие уступки, которые иракцы должны сделать в пользу друг друга для того, чтобы демократия в их стране победила авторитаризм. Некоторые уступки весьма существенны, но их необходимо сделать, поскольку враги иракской демократической революции многочисленны и все еще очень сильны.
Силы, выступающие против демократизации Ирака
Для необратимой победы демократии в Месопотамии необходимо одолеть множество сил, препятствующих демократизации. Первой и главной из таких сил является иранский режим. Пауло Касака, главный специалист Европарламента по стратегии Тегерана в Ираке, утверждает, что «хомейнисты делают ставку на захват Ирака после того, как оттуда уйдут американские войска. Хомейнисты активно реорганизуют своих шиитских сторонников и пытаются убедить их объединиться в один союз». Касака полагает, что премьер-министр Ирака Малики хочет, чтобы Ирак примкнул к Ирану, но «обладал бы в рамках такого союза определенной автономией и был не вполне исламистским государством, а своеобразным «вариантом» Сирии. Иран наверняка попытается достичь рабочей договоренности с наиболее важной суннитской конфессиональной организацией, Исламской партией, и приложит все силы к сокрушению и независимых, ориентированных на демократию курдов, и демократических светских прозападных сил, группирующихся вокруг коалиции, которую возглавляет Ияд Аллави»7. В суннитских районах наиболее ожесточенными противниками любых демократических институтов по идеологическим причинам остаются боевые ячейки «Аль-Каиды» и салафитов. Приверженцы Саддама – баасисты – мутировали в политиков двух типов: одни остаются принципиальными противниками демократии, другие медленно признают плюралистическое общество.
За пределами Ирака, помимо иранского режима, недовольство политическим процессом в Месопотамии выражают правящие элиты других стран Среднего Востока. Баасистская Сирия поклялась сорвать процесс демократизации с помощью террора, и правительство в Багдаде обвиняет режим Асада в том, что оно помогает переброске через границу террористов-самоубийц8.
Удивительно, но многие на Западе находятся под влиянием авторитарных элит региона и оказывают помощь противникам плюрализма в Ираке. Как подтверждают некоторые иранские диссиденты и по словам Касака, «организации вроде Human Rights Watch последовательно и стратегически склоняются на сторону Ирана и выступают против демократических сил Среднего Востока – Израиля и курдов, таким образом, принципиально оправдывая позицию властей Ирана».
Что ожидает Ирак после вывода американских войск?
После того как в 2010 г. из Ирака были выведены боевые части американской армии, «Аль-Каида» и иранский режим возобновили кампанию террора против иракского правительства и гражданского общества. Иракские военные, верные идее независимого государства, и выступающие против джихадизма политические силы ныне составляют основу «сопротивления».
Как помочь иракской демократии?
Кошмарный режим Саддама Хусейна остался в прошлом, но нынешнему и следующему поколениям угрожают другие страшные опасности. Иранский режим и его союзники (сирийские власти, «Аль-Каида», остатки непримиримых иракских баасистов) продолжают оставаться непосредственной угрозой. Генерал Петреус проводит правильную стратегию, но она запоздала на четыре года и теперь не приносит того результата, который могла бы принести в прошлом. Для того чтобы помочь иракской демократии выстоять, международное сообщество должно стать щитом, ограждающим новый демократический режим в Ираке от двух серьезных угроз – иранской с востока и сирийской с запада. В июне 2006 г. я представил на закрытом Совещании по вопросам борьбы с терроризмом план под названием «Границы свободы». В этом плане я предложил передислоцировать американские войска и войска коалиции из городов в сельскую местность на восточные и западные границы Ирака, чтобы блокировать иранское и сирийское вмешательство.
Кроме того, международное сообщество должно оказывать поддержку политическому процессу в Ираке, несмотря на его неудачи, до тех пор, пока не придет новое, более молодое поколение иракцев, которое двинет страну из нынешнего переходного состояния в состояние функционирующей либеральной демократии. До тех пор, пока в Ираке, в каждой его общине не возобладают демократические идеи. Ирак освободился лишь от одного из слоев кошмарной диктатуры, но ему по-прежнему грозит стать жертвой двух не менее жутких сценариев – появления хомейнистской провинции на юге и режима, подобного режиму талибов, в центре страны. Достичь свободы будет трудно, в будущем придется принести немалые жертвы. Во время выборов в законодательное собрание в 2010 г. центристская, более светская коалиция, возглавляемая Иядом Аллави, получила наибольшее число голосов. Независимо от того, кто возглавит страну в следующем десятилетии, силы демократических перемен в Ираке пробуждаются и набирают силу. Дверь в будущее пока распахнута настежь.
Глава 8
«Кедровая» революция: битва за свободный Ливан
Пока Запад наблюдал за афганцами и иракцами, идущими к избирательным урнам после падения «Талибана» и «Баас», многие американские и европейские критики политики доктрины «глобальной демократии», очевидно, не без влияния антиосвободительного регионального картеля, заявляли, что администрация Буша принуждает к демократии народы, которые этого не желают. Набросившись со всей силой на плюралистический политический процесс, «братство противников демократии» выдвинуло идею, что Америка и ее союзники насаждают политическую культуру, которую не приемлют афганцы и иракцы. Разумеется, они опустили тот момент, что подъему либеральной демократии противодействовали доминирующие элиты, а не большинство населения. «Картель» и его союзники на Западе утверждали, что без военной интервенции выборы в Ираке и Афганистане не могли бы состояться.
Ясно, что без насильственного свержения режимов «Баас» и «Талибана» два общества, находившиеся под их властью, не смогли бы добиться свободы. Но рано или поздно они все равно восстали бы против ужасов, творимых тоталитарными режимами панарабистов и джихадистов. Впрочем, другие общества уже продемонстрировали готовность подняться на борьбу за свободу без присутствия чужеземных солдат на своей территории. Все, что для этого требовалось, – ясная, однозначная, твердая позиция Запада относительно права этих народов на собственное освобождение и его моральная готовность оказать помощь в момент, когда этого потребуют обстоятельства. Одно это обещание способно стимулировать глубинные силы угнетенного народа, привести к неожиданному проявлению смелости. Реальность этого подтверждает пример Ливана, страны, с которой связаны годы моей молодости.
Воздействие ливанской «кедровой» революции на души многих американцев и европейцев само по себе стало важнейшим поворотным пунктом в восприятии США и Западом политической культуры региона. Я лично наблюдал этот психологический шок, мотаясь в 2003–2005 гг. между Вашингтоном и Брюсселем, выступая за освобождение этой маленькой страны от оккупантов.
Случай, который я никогда не забуду, произошел в штаб-квартире MSHNC в Секаукусе, штат Нью-Джерси. Я работал у них аналитиком по терроризму и проблемам Среднего Востока. 15 февраля 2005 г., на следующий день после убийства бывшего премьер-министра Ливана Рафика Харири, американские и западные СМИ обратили внимание на необычные кадры, поступающие со спутников в отделы новостей по обе стороны Атлантики. Тысячи, затем десятки тысяч, а затем сотни тысяч ливанских граждан, преимущественно молодых юношей и девушек, вышли на улицы, скандируя с невиданной доселе страстью лозунги против сирийской оккупации. «Кто эти люди, кто эти молодые мужчины и женщины? Тысячи скандируют лозунги против сирийской армии и «Хезболлы». Они такие молодые, такие энергичные. Откуда они взялись?» Отставной полковник Кен Аллард, бывший декан одного из военных колледжей, не мог поверить своим глазам. Он, и бывшие рядом с ним отставной полковник Джек Джейкобс и отставной подполковник Рик Франкона, специалисты по международным конфликтам и корреспонденты NBC, специализирующиеся на вопросах терроризма и вооруженных конфликтах, в изумлении наблюдали за тем, как полтора миллиона человек шли по центру Бейрута с плакатами, требуя прекращения оккупации и угнетения, выступая за демократию и свободу. Джейкобс восторгался красотой и энергией молодых участниц демонстрации. «Клянусь, эти девушки революции – кошмар «Талибана» и реальные конкурентки «Хезболлы», – говорил кавалер медали Почета[9].
Отделы новостей Fox News, CNN, BBC и прочих СМИ были, похоже, немало удивлены. Медийная элита Запада, особенно после 11 сентября и тем более после войны в Ираке, была уверена, что народы региона испытывают неприязнь к западной демократии или к демократии вообще. На протяжении ряда лет наш внешнеполитический истеблишмент заявлял, что в Ливане все хорошо и нет необходимости выводить сирийские войска, поскольку гражданское общество страны этого не требует. Затем наступил 2005-й год. И события стали разворачиваться в реальном времени. В Бейруте более трети населения вышли на улицы, сообщая всему миру, что больше не могут терпеть угнетения. На самом деле это была революция. Одинокий и забытый более чем на четверть века ливанский народ восстал. Без закрытой для полетов зоны, способной защитить их, как иракских курдов, без иностранного военного присутствия, как в Афганистане и Ираке, небольшая, но энергичная нация продемонстрировала всему международному сообществу, что на Ближнем и Среднем Востоке назрел взрыв. Это произошло 14 марта 2005 г.
Из всех средневосточных стран Ливан – наиболее сложная в плане социально-этнической и политической структуры страна. До войны 1975 г. в Ливане действовала демократическая политическая система, сопоставимая с израильской и до некоторой степени с турецкой. Его гражданское общество в различные времена и при различных обстоятельствах пробовало и проверяло на себе демократическую культуру. Потребуются целые тома, чтобы описать и проанализировать ливанский опыт взаимодействия с феноменом демократии, но очевидно, что среди всех членов Лиги арабских государств в этой стране произошла одна из самых первых демократических революций, хотя исход восстания до сих пор окончательно не ясен. Получившая широчайшее освещение «кедровая» революция 2005 г., удивившая мир и обратившая на себя внимание мировой общественности в целом и ООН в частности, с 2008 г. ведет борьбу за выживание.
Феномен мирного переворота в регионе, пережившим одну из самых жестоких и продолжительных войн, заслуживает называться наивысшим достижением освободительного движения на Среднем Востоке – даже при том, что в настоящее время этот свободный анклав демократической культуры окружают объединенные силы джихадизма и авторитаризма. Ливан не первый раз в своей истории сопротивляется оккупантам и угнетателям. Вторжения и мятежи преследуют эту многострадальную страну с античных времен.
Исторические предпосылки
Я рос в Бейруте, поэтому острый интерес к ливанской истории у меня не случаен. Нескончаемая война, которая опустошала страну, заставила меня попытаться понять, что же такое есть в геноме этой страны, что продуцировало такой ошеломительный уровень насилия и нетерпимости между воюющими фракциями. Но сначала недоумение у меня вызывал отказ Сирии признать возникшую в 1943 г. независимую Ливанскую республику.
Для арабского мира, преимущественно управляемого диктаторскими и авторитарными режимами, особая ливанская демократия уникальна. В отличие от большинства арабских стран Ливан знал политические кампании, выборы, парламентские переговоры, правительственные коалиции и энергичную свободную прессу. Все это беспрецедентные явления для Ближнего и Среднего Востока. Под давлением регионального авторитарного «Халифата» ливанский эксперимент с плюрализмом и свободами рухнул. Однако он бросил серьезный вызов «братству против демократии». Убитый в результате покушения ливанский президент Башир Жмайель однажды сказал в своем выступлении: «Ливанцы одновременно ангелы и дьяволы Востока». Может быть, точнее было сказать, что Ливан – земля, где столкнулись и ведут борьбу ад и рай, угнетение и свобода. Здесь проходит линия раскола между ними.
Ливанские националисты всегда считали своими предками финикийцев – первый народ, оставивший след в письменной истории цивилизации на побережье Восточного Средиземноморья, преимущественно в античных городах Библос, Тир, Сидон и Угарит. Историки страны с гордостью заявляют о финикийском наследии, которому мы обязаны созданием алфавита, первых законов мореплавания и, до некоторой степени, первой консультативной демократией, возникшей в городах-государствах на ливанских берегах раньше греческой. Несмотря на исторические дискуссии, свидетельства говорят о том, что на протяжении тысячелетий ранние обитатели Финикии, преимущественно амореи, арамеи и ханаане, осваивали различные формы протодемократических институтов. Там очень рано распространилось христианство, и уже к V в. христиане жили на всей территории современного Ливана.
В течение следующих столетий мозаика восточнохристианских народов, включая маронитов и мелькитов, заполонила прибрежные и горные районы. В VII в. на эти земли с юга вторглись войска Халифата, захватив приморские города и долину Бекаа. Так здесь появилось арабское население. Начиная с VIII в., конфигурация Ливана оставалась почти неизменной и состояла преимущественно из христиан в Горном Ливане и мусульман на равнинах. На протяжении семи столетий
После падения христианского государства в Горном Ливане в XIV в. и оккупации Османской империей, начавшейся в XVI в., автономное княжество продолжало существование в горах и долинах Ливана вплоть до европейской интервенции, которая в XIX в. формально установила протекторат над государством Горный Ливан. Новое образование получило наименование Petit Liban, или Малый Ливан. Большинство его населения составили христиане, меньшинство – друзы. Во время Первой мировой войны жители этой маленькой автономной страны испытали жестокие притеснения со стороны турок. Треть населения Горного Ливана погибла, другая эмигрировала, оставшиеся образовали ядро современной республики.
После краха Османской империи в 1919 г. Франция получила мандат на управление регионом и намеревалась постепенно наделить Le Petit Liban полной независимостью. Христианские политики попросили прибавить территории к Горному Ливану, и в сентябре 1920 г. возник Большой Ливан. Он стал мультиэтническим и в определенной степени биконфессиональным государством с христианами-ливанцами, ориентированными на Средиземноморье, и мусульманами-ливанцами, аффилированные в арабский мир. В 1943 г. правление французов закончилось, для новой республики настал «золотой век», однако на почве национальной идентичности страну охватил серьезный кризис. В 1975 г. грянула война.
Специфика ливанской демократии
К 1943 г. большая часть региона находилась под властью Османского халифата, и только в автономии Горный Ливан существовало хрупкое равновесие между христианами и мусульманами, и квазидемократическая система, сформировавшая конституционную демократию с религиозным представительством. Президент был маронитом, премьер-министр суннитом, спикер парламента шиитом; места в парламенте и все должностные посты распределялись между религиозными общинами. Эта необъявленная «федеральная система» была уникальной для арабского мусульманского Среднего Востока, в странах которого правили либо панарабисты, либо авторитарные исламисты.
В 1945 г. арабские националисты вынудили страну присоединиться к Лиге арабских государств, поставив ее международные отношения под контроль организации, тон в которой задавали авторитарные режимы. В 1948 г. Лига арабских государств втянула Ливан в совершенно ненужную, растянувшуюся на десятилетия войну с Израилем, вынудив последнего принять сотни тысяч палестинских беженцев и дав указание Бейруту содержать их все эти десятилетия в бедственном состоянии неопределенности. «У нас нет причин ввязываться в войну между арабскими режимами и Израилем», – говорил мне в 1982 г. основатель Ливанского университета, эрудированный мыслитель Фуад Афрам Бустани2. Бывший президент Чарльз Хелоу говорил мне, что в 1974 г. большинство ливанцев не хотело вступать в Лигу арабских государств или вмешиваться в арабо-израильский конфликт. «Это показало бы режимам региона, как мы управляем нашей демократией в Ливане», – сказал бывший президент, которому в 1968 г. пришлось иметь дело с первым вооруженным восстанием палестинцев3.
В Ливане конца 1960 – начала 1970-х гг. многие критиковали «конфессиональный режим» за то, что он дает привилегии маронитам и христианам в ущерб нарастающему количеству мусульман. На самом деле республика управлялась группой политических и экономических элит из всех сообществ, получавших огромные прибыли от ливанского свободного рынка и процветающей экономики. Несмотря на споры о ее уникальности, фактом оставалось то, что граждане свободно голосовали за своих представителей в муниципальной и законодательной власти, а свобода слова более или менее защищалась. Если бы не длившаяся десятилетия кампания панарабистских и исламистских движений по подрыву этой неустойчивой демократии, Ливан мог бы постепенно присоединиться к клубу демократических государств Средиземноморья и стал бы исключением для всего арабоязычного мира. Вместо того чтобы превратиться в полухомейнистскую страну, маленькая республика могла бы намного раньше выпестовать демократическую революцию. Но «братство противников демократии» уже с конца 1940-х гг. стало нервничать по поводу появления «Швейцарии на Среднем Востоке». Вскоре авторитарные режимы Египта, Ирака и в особенности Сирии вместе с шайкой радикальных организаций региона ополчились на бейрутскую модель плюрализма. И после иранской революции хомейнизм раздавил ливанскую демократию.
В 1958 г. египетский президент-диктатор Гамаль Абдель Насер поддержал военный мятеж против прозападного ливанского правительства Камиля Шамуна, спровоцировав первую гражданскую войну. Ливанская демократия выжила, но возможности страны обратиться за международной помощью сократились, а влияние соседних авторитарных режимов на Ливан возросло многократно. Нападения палестинских организаций, позже вооруженных сирийской партией «Баас» и другими режимами, в том числе ливийским и иракским, на ливанскую армию и обычных граждан нарастали на протяжении всех 1960-х и в начале 1970-х гг. Целые районы были выхвачены из-под власти закона, граждан похищали, ливанская демократия постепенно оказалась парализована. В результате нескольких схваток с вооруженными террористическими группировками, финансируемыми радикальными арабскими режимами, рухнули все демократические институты, оказалась разрушенной демократическая культура страны. Распад власти вызвал появление в христианских и мусульманских районах гражданских военизированных формирований, что, в свою очередь, привело страну ко второй, более продолжительной и разрушительной гражданской войне и иностранной интервенции.
13 апреля 1975 г. уникальный демократический эксперимент республики Большой Ливан рухнул. Страна оказалась поделена между военными диктаторами и гражданскими вооруженными формированиями, раскололась на две крупные зоны. Одна оказалась под контролем Организации освобождения Палестины (ООП) и группы исламистских, марксистских и панарабистских сил. В этой части страны о демократии и свободах пришлось забыть. Верх взяли военизированные формирования, целью которых была ликвидация либеральной ливанской системы. В другой части страны, разорванной войной, христианские силы теоретически держались за многопартийную демократию, но на самом деле военизированные формирования установили авторитарную власть и там. Либеральные и умеренные мусульмане оказались погребены под наслоениями исламистских и панарабистских сил, их коллеги в христианских зонах попали под власть военных диктаторов правого толка. Таким образом, возникла идеально подготовленная сцена для действий сирийского диктатора Хафеза Асада4.
Сирийское вторжение: 1976–1990 гг
После того как многочисленные военизированные формирования захватили ливанское государство и раздавили конституционные институты, в июне 1976 г. сирийский диктатор направил в страну регулярные войска. В выступлении, которое прозвучало через несколько недель, Асад открыто признал, что его режим поддерживает радикальные силы и он считает сирийцев и ливанцев «одним народом в двух государствах»5. Ни одна международная коалиция не выступила против вторжения – в отличие от ситуации, сложившейся двадцать лет спустя, когда другой баасистский диктатор Саддам Хусейн вторгся в Кувейт.
Я своими глазами видел сирийские танки, расползающиеся по моей родной стране, и пропускные пункты, устанавливаемые на перекрестках. Уникальную ливанскую демократию развалила не только гражданская война. Возможность возрождения свободы раздавила сирийская армия. Так продолжалось тридцать пять лет – до «кедровой» революции. Баасисты установили контроль над преимущественно мусульманскими территориями и рядом захваченных христианских районов, создав слоеный пирог диктатуры, которую возглавляли сирийцы в компании с разного рода радикальными силами – палестинскими, ливанскими и, с начала 1980-х гг., движением «Хезболла», поддерживаемым Ираном. У демократии в Ливане, оказавшейся под контролем Сирии, практически не было шансов выжить.
Впрочем, в риторике о так называемом Восточном Бейруте сохранялась надежда: обещание возвращения свободы после того, как будут выдворены сирийские и прочие оккупанты. Христианские силы объединились под командованием главы вооруженных формирований партии «Катаиб» («Ливанские фаланги») Башира Жмайеля, получив наименование «Ливанские силы». В этом «христианском сопротивлении» были свои авторитаристы, в основном среди фалангистов, свои либералы, в том числе сторонники президента Шамуна, и некоторое количество интеллектуалов, в частности, бывший председатель Генеральной ассамблеи ООН Чарлз Малик и Фуад Бустани. Эти силы имели поддержку коалиции политических партий, в задачи которой входило образование федеративного и плюралистического Ливана. Короче, Восточным Бейрутом правили авторитаристы, но их официальный нарратив оставался привержен либеральным демократическим принципам, в то время как баасисты, панарабисты и джихадисты, доминировавшие в Западном Бейруте, не оставляли ни малейшей лазейки для плюрализма.
В период сирийской частичной оккупации Ливана между 1976 и 1990-м гг. у меня была возможность работать со многими политиками и интеллектуалами, а затем и сформировать собственную философскую позицию в рамках тех границ свободы, которые были в моем распоряжении. Во время ливанской войны встал вопрос, к какому лагерю примкнуть. Многие утверждали, что демократия разрушена, поэтому, если ты выбираешь свободу на любой стороне, то оказываешься в изоляции. Действительно, господствующие силы в Западном и Восточном Бейруте препятствовали подъему демократии, но отдельные лица и группы в пределах своих сообществ неустанно ратовали за расширение освободительной борьбы. Различие было в одном: если в Восточном Бейруте долгосрочной целью большинства политических сил было освобождение Ливана от сирийских, иранских и палестинских (ООП) сил и возвращение к плюралистической демократии, то долгосрочной целью господствующих сил в Западном Бейруте – замена республиканского либерализма образца 1943 г. зловещей идеологией баасизма, панарабизма, коммунизма или, позднее, джихадистского исламизма.
В самые мрачные дни ливанского конфликта перед защитниками демократии стояла трудная задача: оказывать из Восточного Бейрута сопротивление силам, подконтрольным Сирии и поддерживаемым Ираном, и бороться в пределах «свободных зон» против тоталитаризма и фашизма. Именно такой выбор сделали многие демократически настроенные группы, находившиеся в христианских районах, в то время как либералы, оказавшиеся под властью ООП и сирийцев на остальной территории Ливана, вынуждены были ждать многие годы, прежде чем национальная революция против сирийской оккупации дала им возможность поднять головы.
В 1977 г. ряд поселений на юге Ливана сформировали местные вооруженные группы для противодействия палестинским и просирийским силам. Изолированный от свободных зон и всего остального мира, южный анклав не имел иного пути, кроме как искать помощи от приграничного Израиля. В результате Освободительная армия Ливана под командованием майора Саада Хаддада, позже переименованная в «Армию Южного Ливана» (АЮЛ), была заклеймена просирийскими силами и «Хезболлой» как «агенты Израиля». С 1978 по 1982 г. между сирийскими силами и их союзниками и ливанскими силами под командованием Башира Жмайеля шли нескончаемые ожесточенные бои. Жмайель был прозападным политиком и мечтал об альянсе с Израилем, который в 1982 г. вторгся с юга на территорию страны и дошел до Бейрута. В какой-то момент сирийцы были на грани изгнания из Ливана, но президент Асад, проницательный стратег, сумел нанести поражение противнику.
В сентябре 1982 г., спустя несколько дней после избрания президентом, Жмайель был убит, новым президентом стал его брат Амин, у которого была более примиренческая позиция по отношению к Сирии. Через год «Хезболла» организовала взрывы в казармах американских морских пехотинцев и французов, заставляя многонациональные силы покинуть страну. Наступление возглавили сирийцы, постепенно выдавившие христианские силы из Восточного Бейрута и загнавшие их в небольшой анклав. Невероятно, но последний очаг сопротивления раскололся в 1990 г., началась гражданская война между христианскими вооруженными отрядами во главе с Самиром Гиги и ливанской армией под командованием Мишеля Ауна.
Поделиться книгой: