Ученик дьявола

— Я тебя знаю! — объявлял пронзительно Дуссандер из сна. Он оглядывал зрителей вокруг, потом смотрел на Тодда.

— Ты командовал в Патине! Смотрите все! Это — кровавый изверг Патина! Специалист Гиммлера по производительности! Я разоблачил тебя, мясник! Я разоблачил тебя, детоубийца! Я разоблачил!

А еще в одном сне Тодд был одет в полосатую робу узника, и его вели по каменному коридору два охранника, которые были похожи на его родителей. У обоих были яркие желтые повязки на рукавах со звездой Давида. Вслед за ними шел священник и читал из Второзакония. Тодд посмотрел через плечо и увидел что священник этот — Дуссандер в черном плаще офицера СС.

В конце каменного коридора двойные двери открывались в восьмиугольную комнату со стеклянными стенами. Посреди комнаты находилась виселица. За стеклом рядами стояли изможденные мужчины и женщины, все обнаженные, с одинаковым мрачным тупо сосредоточенным выражением лица. У каждого на руке был синий номер.

— Все в порядке, — прошептал Тодд самому себе. — Все в порядке, все действительно под контролем.

Целующаяся парочка посмотрела на него. Тодд глянул на них злобно, ожидая, что они что-нибудь скажут. Они тут же стали смотреть в сторону. Неужели мальчик улыбается?

Тодд встал, сунул табель в карман и сел на велосипед. Он направился в магазинчик в двух кварталах от парка. Там он купил флакон средства для выведения чернильных пятен и авторучку с синими чернилами. Когда вернулся в парк (целующаяся парочка уже ушла, но алкаши все еще сидели, отравляя воздух вокруг), он исправил оценки по английскому — на 4, по истории Америки — на 5, естествознанию — на 4, начальному курсу французского — на 3 и началам алгебры — на 4. «Общество и ты» он стер совсем, а потом написал заново, так что весь табель приобрел одинаковый единообразный вид.

Как униформа.

— Не важно, — прошептал он себе. — Это их задержит. Это их хорошо задержит.

Однажды ночью в конце месяца, где-то после двух часов, Курт Дуссандер проснулся, воюя с простыней, вскрикивая и глядя в темноту, казавшуюся близкой и устрашающей. Ему нечем было дышать, он лежал, словно парализованный страхом. Как будто тяжелый камень придавил ему грудь, и он опасался сердечного приступа. Пошарил в темноте, ища настольную лампу, и чуть не свалил ее с тумбочки, пытаясь включить.

«Я у себя дома, — думал он, — в своей спальне, здесь в Санто-Донато, в Калифорнии, в Америке. Видишь, те же коричневые шторы на том же окне, те же полки заставлены моими дешевыми книжками из магазина на Сорен-стрит, тот же серый ковер и голубые обои. Никакого сердечного приступа. Никаких джунглей. Никаких глаз.»

Но страх вцепился в него, как клещ, и сердце продолжало биться учащенно. Возвращался кошмар. Он знал, что рано или поздно кошмар вернется, если пацан будет продолжать приходить. Проклятый пацан. Он подумал, что защитное письмо у товарища — скорее всего блеф, и при том не самый удачный, наверное, он взял эту идею из какого-нибудь теледетектива. Кто из друзей, даже самых надежных, не вскрыл бы такого рода письма? Так что никакого друга нет. Или он думает, что нет. Если бы знать точно…

Его руки сомкнулись в подагрический болезненный замок, а потом медленно разжались.

Он взял со стола пачку сигарет и зажег одну, машинально чиркнув спичкой о спинку кровати. Стрелки на часах показывали 2.41. Больше этой ночью не заснет. Он затянулся и закашлялся. Не заснет, если не спустится вниз и не выпьет рюмочку или две. А то и три. Да, последние месяца полтора он стал слишком много пить. Уже не так молод, чтобы опрокидывать одну за другой, как бывало, когда он, офицер, был в Берлине в отпуске в тридцать девятом, когда в воздухе витал дух победы, и везде был слышен голос фюрера, и отовсюду смотрели его сверкающие, повелевающие глаза.

Пацан… проклятый пацан!

— Давай начистоту, — сказал он громко, и вздрогнул от звука собственного голоса в тишине комнаты.

В его привычки не входило разговаривать с самим собой, хотя такое случалось и раньше, помнит, частенько случалось в последние недели пребывания в Патине, когда все вокруг летело кувырком, и все слышнее с каждым днем и часом становилась канонада русских орудий с востока.

Тогда говорить с самим собой было нормально. Он переживал стресс, а люди под воздействием стресса часто делают странные вещи: трогают свои яйца сквозь карман брюк, скрежещут зубами… Вольф сильно скрежетал зубами. При этом скалился. Хоффман щелкал пальцами и похлопывал себя по бедрам, выстукивая быстрые, сложные ритмы, совершенно об этом не подозревая. Да и сам он, Курт Дуссандер, иногда говорил сам с собой. Но сейчас…

— У тебя опять стресс, — сказал он вслух.

И понял, что говорит по-немецки. Он не говорил по-немецки много лет, и сейчас язык казался теплым и удобным. Он успокаивал и расслаблял. Был приятным и темным.

— Да, у тебя стресс. Из-за пацана. Но давай говорить начистоту. Сейчас слишком раннее утро, чтобы лгать. Ты ведь не очень сожалеешь о том, что говоришь. Сначала боялся, что пацан не сможет или не станет хранить тайну, что скажет другу, а тот другому, а тот еще двум. Но если он не проболтался до сих пор, то не расколется и дальше. Если меня заберут, он потеряет свою… свою говорящую книгу. А я для него — именно книга. Думаю, так.

Он замолчал. Но мысленно продолжал рассуждать. Он был одинок — никто не знает, как одинок. Одно время даже почти всерьез подумывал о самоубийстве. Отшельник из него получился плохой. Из живых голосов слышал только радио, а лица видел только с той стороны пыльного стеклянного экрана. Он был старик, и хотя и боялся смерти, больше всего боялся быть одиноким стариком.

Иногда его подводил мочевой пузырь. На полпути к туалету вдруг обнаруживалось темное расплывающееся пятно на брюках. В сырую погоду суставы сначала ныли, а потом их начинало страшно ломить, и бывало так, что за день мог сжевать целую упаковку лекарств от подагры… И все равно аспирин только слегка ослаблял боль, и даже просто снять книжку с полки или включить телевизор становилось невыносимей пыткой. Ухудшилось зрение, он частенько опрокидывал вещи, сбивал ноги, набивал шишки на голове. Жил в постоянном страхе, что сломает кости и не сможет доползти до телефона, а если и доползет, то доктор обнаружит его реальное прошлое, когда заподозрит недостоверность медицинской карты мистера Денкера.

Мальчик внес некоторое облегчение в его жизнь. Когда приходил, Дуссандер мог вспоминать прошлое. Помнил те дни поразительно ясно, выдавал кажущийся бесконечным список имен и событий, даже мог сказать, какая погода была в тот или иной день. Помнил рядового Хенрайда, отвечавшего за пулемет в северо-восточной башне, и то, что у него была шишка между глаз. Поэтому его называли Трехглазым или Циклопом. Помнил Кесселя, у которого была фотография подружки, лежащей обнаженной на диване, закинув руки за голову. Кессель приказывал своим людям глядеть на нее. Он помнил имена врачей и их эксперименты: болевые пороги, энцефалограммы умирающих мужчин и женщин, физиологическое замедление, влияние различных типов радиации и десятки других. Сотни других.

Он полагал, что рассказывает мальчишке так, как рассказывают все старики, но потом понял, что счастливее большинства стариков, которые встречали нетерпимость, отсутствие интереса или открытую грубость со стороны публики. Его слушатель бесконечно заинтересован.

Неужели несколько кошмарных снов такая большая цена?

Затушив сигарету, он полежал, глядя в потолок, а потом спустил ноги на пол. Они с мальчиком были противны друг другу, думал он, питая друг друга и… питаясь друг другом. Если его желудок плохо переваривал мрачную, но богатую трапезу, которую они делили по вечерам в кухне, то каково было мальчику? Хорошо ли он спал? Наверное, нет. Последнее время Дуссандеру казалось, что мальчик, побледнел и похудел с тех пор, как впервые вошел в его жизнь.

Дуссандер подошел к шкафу и открыл дверцу. Потом, сдвинув вешалки вправо, протянул руку в темноту и извлек игрушечную форму. Она свисала с руки, как кожа стервятника. Он прикоснулся к ней другой рукой. Коснулся… и погладил ее.

Спустя некоторое время стал медленно надевать форму, не глядя в зеркало, пока не застегнул все пуговицы, не затянул ремень (и не застегнул на молнию ширинку).

Только тогда посмотрел на себя в зеркало и кивнул.

Затем вернулся в кровать, улегся и выкурил еще сигарету. Когда докурил, почувствовал, что хочет спать. Погасил лампу, не веря, что это так легко. Через пять минут уже спал, и на этот раз без сновидений.

8

Февраль 1975 г.

После обеда Дик Бауден достал коньяк, который Дуссандеру ужасно не понравился. Но, конечно, он широко улыбнулся и экстравагантно похвалил его. Мальчику мать подала жидкий шоколад. Мальчик вел себя необычайно тихо во время всего обеда. Напряжен? Да. По какой-то причине он казался очень напряженным.

Дуссандер очаровал Дика и Монику Бауден сразу же, как только они с Тоддом вошли в дом. Мальчик сказал родителям, что зрение у мистера Денкера намного хуже, чем оно было на самом деле (из-за чего бедняге Денкеру и понадобилась собака-поводырь, сухо подумал Дуссандер), потому что этим объяснялась необходимость в чтении вслух, чем предположительно он и занимался. Дуссандер тщательно следил за этим, и как ему казалось, проколов не было.

Он надел свой лучший костюм, и хотя вечером было сыро, его подагра была к нему милостива — ничего кроме редких, коротких приступов. Непонятно, почему мальчик просил его оставить дома зонт, но Дуссандер настоял на своем. В любом случае, это был приятный и довольно волнующий вечер. Ужасный коньяк или нет, но Дуссандер не обедал вне дома уже лет девять.

За обедом они обсуждали «Эссен мотор уоркс», проблемы восстановления послевоенной Германии — Бауден задал несколько интеллигентных вопросов об этом и был, похоже, доволен ответами, — и произведения немецких писателей. Моника Бауден спросила, как случилось, что он приехал в Америку так поздно, и Дуссандер, приняв соответствующее близорукости выражение скорби, рассказал о смерти своей вымышленной жены. Моника Бауден выразила искреннее сочувствие. И вот теперь за абсурдным коньяком Дик Бауден сказал:

— Если это слишком личный вопрос, мистер Денкер, то, пожалуйста, не отвечайте… но мне интересно, что вы делали во время войны.

Мальчик слегка насторожился.

Дуссандер улыбнулся и стал наощупь искать сигареты. Он их прекрасно видел, но нельзя было допустить ни малейшего прокола. Моника вложила сигареты ему в руку.

— Спасибо, дорогая леди. Обед был превосходным. Вы отлично готовите. Моей жене так не удавалось.

Моника поблагодарила, она была взволнована. Тодд посмотрел на нее раздраженно.

— Нет, совсем не личный, — ответил Дуссандер, зажигая сигарету и поворачиваясь к Баудену. — Я был в запасе с 1943, как все годные мужчины, но слишком старый для участия в военных действиях. К тому времени на стенах третьего рейха уже был написан приговор безумцам, создавшим его, вернее одному конкретному безумцу.

Он задул спичку и смотрел серьезно.

— Большое облегчение пришло, когда волна пошла против Гитлера. Огромное облегчение. Конечно, — и тут он обезоруживающе, как мужчина с мужчиной, переглянулся с Бауденом, — такие чувства нельзя было выражать открыто.

— Думаю, да, — с пониманием отозвался Бауден.

— Да, — печально произнес Дуссандер, — Только тайно. Я помню однажды мы четверо или пятеро, все друзья, зашли выпить в местный кабачок. Тогда уже не всегда был шнапс или пиво, но в ту ночь было и то, и другое. Мы все знали друг друга почти двадцать лет. Один из нас — Ганс Гасслер — упомянул мимоходом, что фюреру плохо посоветовали открыть фронт против русских. Я сказал ему: «Ганс, ради Бога, думай, что ты говоришь!». Бедный Ганс побледнел и тут же сменил тему. А через три дня он исчез. Больше я его не видел, и, насколько знаю, никто из сидевших с нами в тот вечер тоже.

— Какой ужас! — воскликнула Моника, — Еще коньяку, мистер Денкер?

— Нет, спасибо, — он улыбнулся ей, — Моя жена часто повторяла поговорку своей матери: «Нельзя злоупотреблять блаженством».

Тодд еще сильнее нахмурился.

— Вы думаете, его отправили в концлагерь? — спросил Дик. — Вашего друга Гесслера?

— Гасслера, — мягко поправил Дуссандер. Он посерьезнел. — Многих туда отправили. Концлагеря… они еще тысячу, лет будут позором для немцев. Вот уж, действительно, наследство Гитлера.

— Я думаю, это слишком сурово, — сказал Бауден, зажигая трубку и выпуская удушливое облачко «Черри Бленд». — Я читал, что большинство немцев даже не подозревали, что происходит. Жители Аушвица считали, что там колбасная фабрика.

— Фу, как ужасно, — сказала Моника и состроила мужу гримасу «ну-хватит-уже». Потом, улыбаясь, обратилась к Дуссандеру:

— Мне нравится запах курительной трубки, а как вам, мистер Денкер?

— Мне тоже, мадам, — ответил Дуссандер. Он только что еле-еле удержался, чтобы не чихнуть.

Бауден вдруг потянулся через стол и похлопал сына по плечу. Тодд вздрогнул.

— Что-то ты тихий сегодня. Что-нибудь случилось?

Тодд улыбнулся одновременно и отцу, и Дуссандеру:

— Все нормально. Просто почти все эти рассказы я уже слышал, понятно?

— Тодд, — сказала Моника, — это не совсем…

— Мальчик просто говорит честно, — возразил Дуссандер. — Привилегия мальчишек, от которой взрослые часто отказываются. Правда, мистер Бауден?

Дик засмеялся и кивнул.

— Пожалуй, Тодду пора проводить меня домой, — сказал Дуссандер. — Я думаю, у него еще уроки сегодня.

— Тодд — очень способный ученик, — сказала Моника, но произнесла это почти машинально, глядя на Тодда чуть удивленно. — Обычно одни четверки и пятерки. В прошлой четверти была одна тройка, но он обещал подтянуть свой французский к мартовскому табелю. Так, Тодд-малыш?

Тодд снова широко улыбнулся и кивнул.

— Вам не нужно идти пешком, — сказал Дик, — Я с радостью отвезу вас.

— Я предпочитаю пройтись, подышать воздухом и размяться, — сказал Дуссандер, — И я бы прошелся, если Тодд не против.

— Да конечно, я с удовольствием пройдусь, — сказал Тодд, и его родители просияли.

Они уже дошли почти до угла, когда Дуссандер нарушил молчание. Моросил дождь, и он держал зонт над ними обоими. И все равно его подагра вела себя тихо. Удивительно.

— Ты похож на мою подагру, — сказал он.

Тодд поднял голову:

— Чего?

— И ты, и она были не очень разговорчивы сегодня. Кто откусил тебе язык? Кот или баклан?

— Никто, — пробормотал Тодд. Они повернули на улицу, где жил Дуссандер.

— Я попробую угадать, — сказал Дуссандер не без издевки. — Когда ты пришел за мной, то боялся, что я ошибусь и, как ты выразился, выпущу кота из мешка. Это тебе нужен был этот обед потому что у тебя уже кончились все отговорки. А теперь ты не доволен, что все прошло гладко. Ведь так?

— Какая разница? — нехотя ответил Тодд, пожав плечами.

— А почему все не должно было пройти гладко? — настаивал Дуссандер. — Я умел притворяться еще тогда, когда тебя и на свете не было. Ты умеешь хранить тайну. Этого у тебя не отнять. Но ты видел меня сегодня? Я ведь очаровал их. Очаровал!

Тодд вдруг выпалил:

— Вам не надо было этого делать!

Дуссандер резко остановился и уставился на Тодда:

— Не надо? Как это не надо? Я полагал, что именно этого ты и хотел, пацан! Естественно, теперь они не будут возражать, если и дальше будешь приходить и «читать» для меня.

— А вы не слишком много на себя берете? — горячо возразил Тодд. — А может, мне уже ничего от вас не нужно. Вы что, думаете, что кто-то заставляет меня приходить в ваш мерзкий дом и смотреть, как вы накачиваетесь виски, как старый алкаш из тех, кто слоняется по сортировочной станции? Вы так думаете? — Его голос взвился до тонкой, дрожащей, истеричной ноты. — Потому что никто меня не заставляет. Захочу — приду, не захочу — не приду.

— Говори потише, а то услышат.

— Плевать! — крикнул Тодд и двинулся вперед. Теперь он специально шел под дождем.

— Конечно, тебя никто не заставляет приходить, — сказал Дуссандер, а потом сделал рассчитанный выстрел в темноту. — Наоборот, лучше бы тебе держаться подальше. Поверь мне, мальчик, я не испытываю угрызений совести оттого, что пью в одиночку. Вовсе нет.

Тодд посмотрел на него презрительно:

— Но вам это нравится, да?

Дуссандер только неопределенно улыбнулся:

— Ладно, не обращай внимания. — Они дошли до бетонной дорожки, ведущей к крыльцу. Дуссандер поискал в кармане ключ. Подагра тут же дала о себе знать, но потом затихла, словно выжидая. Теперь Дуссандер понял: она ждала, когда он опять останется один. Вот тогда она себя покажет.

— Я хочу вам сказать кое-что, — начал Тодд. Его голос звучал так, словно ему не хватало дыхания. — Если бы они знали, кто вы такой, если бы я сказал им, они бы плюнули вам в лицо, а потом дали пинка под старый костлявый зад. Моя мама, наверное, схватилась бы за кухонный нож. Ведь ее мать была на четверть еврейкой, она мне сама как-то сказала.

Дуссандер пристально вгляделся в лицо Тодда в моросящей темноте. Лицо мальчика было обращено к нему, выражение лица — вызывающее, но кожа бледная, мешки под глазами — темные и припухшие; такое лицо бывает у тех, кто сильно недосыпает.

— Я уверен, что, кроме отвращения, они вряд ли бы что-нибудь почувствовали, — сказал Дуссандер, хотя ему казалось, что старший Бауден преодолел бы отвращение, чтобы задать многие из тех вопросов, которые задавал его сын. — Отвращение, вот и все. А вот что они подумали о тебе, если бы я рассказал, что ты уже восемь месяцев обо мне знаешь все и ничего не говоришь им?

Тодд глядел на него молча.

— Приходи ко мне, если хочешь, — сказал Дуссандер безразличным тоном. — А если не хочешь, сиди дома. Спокойной ночи, пацан.

Он пошел по дорожке к двери, а Тодд остался стоять под дождем, глядя ему вслед с открытым ртом.

На следующее утро Моника сказала за завтраком:

— Твоему отцу, Тодд, мистер Денкер очень понравился… Он находит, что твой приятель похож на твоего деда.

Тодд пробурчал что-то неразборчивое, прожевывая гренок. Моника посмотрела на сына и подумала, что он, наверное, плохо спал. Был бледен, да и отметки так необъяснимо снизились. Тодд никогда не получал троек.