Помоги проекту - поделись книгой:
— Как и «Циклон-Б», его подавали через душевые головки. И узники… их начинало рвать, и они… непроизвольно испражнялись.
— Боже, — сказал Тодд. — В собственном дерьме, да? — Он показал на колечко на тарелке Дуссандера. Свое он уже съел. — Вы будете это есть?
Дуссандер не ответил. Его глаза затуманились от воспоминаний. Лицо стало далеким и холодным, как темная сторона невращающейся планеты. А внутри он ощущал очень странное сочетание презрения и — может ли так быть? — ностальгии.
— Они начинали дергаться и издавать странные высокие горловые звуки. Мои люди… назвали «Пегас» веселящим газом. В конце концов узники падали и просто лежали на полу в собственном дерьме, лежали там, да, лежали на бетоне, вскрикивая и стеная, из носа у них текла кровь. Но я соврал, парень. Газ не убивал их, наверное, потому, что был недостаточно силен, или потому, что мы не могли ждать достаточно долго. Думаю, что так. Не знаю, сколько эти мужчины и женщины могли бы так продержаться. В конце концов я послал пятерых с винтовками, чтобы прекратить агонию. Конечно, мог бы испортить себе карьеру, если бы стало известно, в этом я не сомневаюсь — сочли бы бесполезной тратой патронов в то время, когда фюрер объявил каждый патрон национальным достоянием. Но этим пятерым я доверял. Были времена, мальчик, когда думал, что вечно буду помнить те звуки, которые они издавали. Как тирольские песни. Как смех.
— Да, представляю, — сказал Тодд. Он покончил с колечком Дуссандера в два укуса. «Чтоб добро не пропадало», — говорила мать Тодда в редких случаях, когда Тодд оставлял еду на тарелке. — Отличная история, мистер Дуссандер. Вы всегда хорошо рассказываете. Когда я вас заставлю.
Тодд улыбнулся ему. И невероятно — уж конечно не по собственной воле — Дуссандер почувствовал, что улыбается в ответ.
5
Дик Бауден, отец Тодда, был очень похож на актера кино и телевидения Ллойда Бокнера. Ему — Баудену, а не Бокнеру, — было тридцать восемь. Высокий, худощавый, любил рубашки в стиле «Айви лиг» и костюмы сочных тонов, обычно темные.
На стройплощадку надевал хаки и каску — воспоминание о днях работы в Корпусе мира, когда он помогал проектировать и строить две плотины в Африке. А у себя дома, в кабинете, он надевал очки с полустеклами, которые сползали обычно на кончик носа и делали его похожим на декана из колледжа. Он и сейчас был в очках и сидел, постукивая табелем сына за первую четверть по блестящей стеклянной поверхности стола.
— Одна четверка, четыре четверки с минусом, одна тройка. Тройка, черт побери! Тодд, твоя мама, хоть и не показывает этого, но она очень расстроена. — Тодд опустил глаза. Он не улыбался. Когда отец начинает чертыхаться, хорошего не жди.
— Черт возьми, у тебя
— Не знаю, папа. — Тодд тупо смотрел на свои колени.
— Мы с мамой считаем, что ты слишком много времени проводишь с мистером Денкером. Мало заглядываешь в учебники. Думаем, тебе следует ограничиться лишь выходными, труженик. По крайней мере до тех пор, пока у тебя не наладятся дела с учебой.
Тодд посмотрел на отца, и на секунду Баудену показалось, что глаза сына побелели от гнева. Его собственные глаза округлились, а пальцы сильнее сжали желтоватый листок табеля… но спустя мгновение перед ним снова сидел прежний Тодд и глядел открыто и печально. Был ли это в самом деле гнев? Конечно, нет. Но теперь Бауден чувствовал себя не очень уверенно и не знал, как продолжить. Тодд не был рассержен, да и отец не хотел выводить его из себя. Они с сыном — друзья, и всегда были друзьями, и Дик хотел, чтобы так все и оставалось. У них не было секретов друг от друга (кроме, правда, того, что Дик иногда изменял жене со своей секретаршей, но о таких вещах обычно не говорят тринадцатилетнему сыну, ведь так?… и притом, это абсолютно никак не влияло на его жизнь дома, на
Это нормально, так должно быть в невероятном, непостижимом мире, где убийцы остаются безнаказанными, школьники вгоняют под кожу героин, а младшие школьники — ровесники Тодда, — лечатся от венерических болезней.
— Папа, не надо, не делай этого. Не нужно наказывать мистера Денкера за то, в чем виноват я. Он ведь пропадет без меня. Я подтянусь, правда. Эта алгебра… Мне только сначала было сложно. Но я пошел к Бену Тременсу, и после того, как мы с ним позанимались несколько дней, начал ее понимать. Я просто, ну не знаю, подавился ею вначале.
— Я все-таки думаю, ты слишком много времени проводишь с мистером Денкером, — сказал Бауден, но уже не так твердо. Ему было трудно отказывать сыну, не хотелось огорчать его, да и то, что он сказал о наказании старика, в конце концов имело смысл. Старик так ждал его прихода.
— Этот мистер Сторман — учитель алгебры, очень строгий, — пожаловался Тодд. — Многие ребята получили тройки, а трое или четверо даже двойки.
Бауден задумчиво кивнул.
— Я не буду больше ходить к нему по средам. Пока не подтяну оценки, — сказал Тодд, читая по глазам отца. — И вместо того, чтобы заниматься чем-то еще в школе, буду каждый день оставаться после уроков и учиться. Обещаю.
— Тебе действительно нравится этот старик?
— Он правда классный, — искренне ответил Тодд.
— Понятно… Ну, ладно. Попробуем сделать по-твоему, труженик. Но я бы хотел, чтобы к январю были заметные улучшения в отметках, ты меня понял? Я думаю о твоем будущем. Ты, наверное, считаешь, что в средней школе еще рано об этом думать, но это не так. Вовсе не так. — Если мамина поговорка была «чтоб добро не пропадало», то отец любил говорить «вовсе не так».
— Я понимаю, папа, — печально сказал Тодд. Как мужчина мужчине.
— А теперь ступай и садись за учебники. — Отец поправил очки на носу и похлопал сына по плечу.
Лицо Тодда озарила широкая радостная улыбка.
— Прямо сейчас, папа!
Бауден проводил Тодда гордым взглядом. Один на миллион… Нет, не было гнева во взгляде сына. Это точно. Обида, может быть… но не то высокое эмоциональное напряжение, которое ему показалось вначале. Если бы Тодд был разъярен, он бы это понял. Он ведь читает своего сына, как книгу. Так было всегда.
С чувством исполненного родительского долга, Дик Бауден насвистывая, развернул чертежи и углубился в них.
6
Лицо человека, открывшего дверь в ответ на настойчивый звонок Тодда, было изможденным и пожелтевшим. Волосы, еще в июле пышные, стали редеть со лба и казались хрупкими и безжизненными. Фигура Дуссандера, и без того сухощавая, теперь стала совсем костлявой, хотя Тодд считал, что ему еще далеко до узников, попадавших к нему в лапы.
Левую руку Тодд держал за спиной, когда немец открыл дверь. Теперь он вытянул ее вперед и протянул Дуссандеру завернутый пакет. «Счастливого Рождества!» — прокричал он.
Дуссандер сжался при виде коробки, потом взял ее без удовольствия, осторожно, словно в ней могла быть взрывчатка. На улице уже почти неделю шел дождь, поэтому Тодд вез коробку под пальто. Коробка была завернута в веселенькую бумагу и перевязана лентой.
— Что это? — без энтузиазма спросил Дуссандер, когда они вошли в кухню.
— Откройте и посмотрите.
Тодд достал банку кока-колы из кармана куртки и поставил на клетчатую красно-белую клеенку на кухонном столе.
— Лучше задерните шторы, — сказал он таинственно.
— Да? Зачем?
— Ну, неизвестно, кто может подсмотреть, — сказал Тодд, улыбаясь. — Разве не так вы провели все эти годы, встречая людей, которые могли что-то подсмотреть до знакомства с вами?
Дуссандер опустил кухонные жалюзи. Потом налил себе в стакан виски. Снял ленты с коробки. Тодд завернул все так, как обычно мальчишки упаковывают рождественские подарки — мальчишки, у которых всегда много других дел: футбол, хоккей, фильм «Призрак в пятницу ночью», который смотрят на пару с другом, завернувшись в одеяло, забившись от страха в уголок дивана и хихикая. Много острых углов, неровные сгибы и масса липкой ленты. Это говорит о таком, скорее женском, качестве, как нетерпеливость.
И все равно, вопреки своей воле, Дуссандер был слегка растроган. Позже, когда ужас слегка схлынул, он подумал: «А ведь я должен был предугадать».
В пакете была форменная одежда СС и сапоги к ней.
Он тупо перевел взгляд с содержимого коробки на этикетку: «Питер Кволити Костюм Клозерс — на одном и том же месте с 1951!»
— Нет, — сказал он тихо. — Этого я не надену. На этом все и закончится, мальчик. Только через мой труп.
— Вспомните, что стало с Эйхманном, — серьезно сказал Тодд. — Он был просто пожилой человек, вне политики. Разве не так вы говорили? Кроме того, я копил деньги всю осень. Она стоит больше восьмидесяти баксов вместе с сапогами. И в 1944 вы же носили ее без возражений.
— Маленький ублюдок! — Дуссандер занес кулак над головой Тодда. Тот даже не уклонился. Он стоял твердо, с сияющими глазами.
— Ну, — сказал он тихо. — Ударьте меня. Вы уже раз меня тронули.
Дуссандер опустил руку. Его губы дрожали.
— Ты — исчадие ада, — пробормотал старик.
— Надевайте, — предложил Тодд тоном приказа.
Руки Дуссандера потянулись к поясу халата, но помедлили. Глаза, покорные и умоляющие, смотрели в глаза Тодда.
— Пожалуйста, — сказал он, — я старый человек. Не надо больше.
Тодд медленно, но убедительно покачал головой. Глаза все еще сияли. Ему нравилось, когда Дуссандер просил. Просил так, как когда-то, наверное, просили и его самого. Узники в Патине.
Дуссандер сбросил халат на пол и стоял голый, если не считать шлепанцев и трусов. У него была впалая грудь и слегка отвислый живот. Руки были дряблые, как у старика. Но форма, думал Тодд, должна все изменить.
Медленно Дуссандер достал из коробки гимнастерку и начал
Через десять минут он стоял полностью одетый в форму СС. Кепка слегка набок, плечи обвисали, но нашивки с черепами были ясно видны. Во всем облике Дуссандера проступало мрачное достоинство — по крайней мере в глазах Тодда, — которое раньше не бросалось в глаза. И все же, несмотря на неуклюжесть и косолапость старика, Тодду было приятно. Впервые Дуссандер выглядел, по мнению Тодда, должным образом. Старше — да. Подавленно — конечно. Но снова в форме. Не тот старик, что годами просиживал вечера перед черно-белым телевизором с фольгой на антенне, глядя на Лоуренса Уилка, а настоящий Курт Дуссандер — кровавый изверг Патина.
Сам же Дуссандер чувствовал отвращение, неудобство… и едва ощутимое подступающее облегчение. Он слегка презирал такое ощущение, понимая, что это верный признак превосходства мальчишки. Он был пленником, и после каждого очередного унижения, после такого вот переодевания, власть мальчишки над ним возрастала. И все-таки ему и впрямь стало легче. Ведь это всего лишь тряпка, пуговицы и нашивки… маскарадный костюм. Ширинка на молнии, хотя должна быть на пуговицах. Нашивки были не те, покрой мешковат, а сапоги — из дешевого кожзаменителя. В конце концов это всего-навсего игрушечная униформа, она не могла его убить, так? Нет, она…
— Поправьте кепку! — громко сказал Тодд.
Дуссандер непонимающе посмотрел на него.
— Поправьте кепку, солдат!
Дуссандер повиновался, машинально придав кепке высокомерный наклон, характерный для оберлейтенантов, — как ни печально, форма-то была оберлейтенантской.
— Поставьте ноги вместе!
Он опять повиновался, сдвинул ноги, щелкнув каблуками, не задумываясь, привычным движением, словно вместе с халатом сбросил все эти годы.
— Ахтунг! Внимание.
Дуссандер резко выпрямился, и на секунду Тодд испугался — действительно испугался. Испугался, как ученик колдуна, который сумел оживить щетки, но которому не хватило умения остановить их. Старик, живущий на пенсию, пропал. Остался Дуссандер.
Потом страх сменился чувством превосходства.
— Кру-гом!
Дуссандер четко повернулся, забыв и про виски, и про мучения последних трех месяцев. Еще раз щелкнули каблуки, когда он повернулся лицом к заляпанной жиром плите. За ней он увидел пыльный плац военной академии, где проходил солдатскую науку.
— Кру-гом!
Он повернулся опять, но на этот раз выполнил команду не так четко, слегка потеряв равновесие. Когда-то он получил за это десять неудов и удар палкой в живот, да такой, что перехватило дыхание. Про себя он слегка усмехнулся. Мальчик не знал всех хитростей. Не знал.
— Шагом, марш! — скомандовал Тодд. Глаза его жарко блестели.
Плечи Дуссандера опять поникли, и он снова качнулся вперед:
— Нет, пожалуйста, — попросил он.
— Шагом, марш! Марш, я сказал!
Со сдавленным вздохом Дуссандер начал семенить по выцветшему линолеуму кухни. Он повернул направо, обходя стол, снова направо, подошел к стене. Лицо его, слегка приподнятое, было бесстрастным. Ноги высоко поднимались, потом чеканили шаг, и от этих шагов в буфете звенела посуда. Руки вырисовывали короткие полукружья.
Образ шагающих щеток снова возник перед Тоддом, вернув страх. Вдруг до него дошло, что он не хотел, чтобы Дуссандеру было хоть чуточку приятно, и что, наверное, хотел только, чтобы Дуссандер выглядел смешным, а не достоверным. Но почему-то, несмотря на возраст и дешевую кухонную обстановку, он был совсем не смешон. Он был страшен. Впервые тела, сваленные в кучи, и крематории вдруг перестали быть абстрактными для Тодда. Вывернутые руки, ноги, торсы с фотографий, неестественно белые под холодными дождями Германии, уже не напоминали антураж фильмов ужасов, свалку из манекенов, позаимствованных из универмага, которую потом рабочие растащат по местам. Они стали реальным фактом, колоссальным, необъяснимым и ужасным. На секунду ему показалось, что он даже чувствует легкий, слегка отдающий дымом, запах разложения.
Страх обуял его.
— Стой! — закричал он.
Дуссандер продолжал шагать с отсутствующим, ничего не выражающим взглядом. Он держал голову еще выше, напрягая жилы на шее и надменно задрав подбородок. Острый нос резко выдавался вперед.
Тодд почувствовал пот под мышками.
— Хальт! — закричал он.
Дуссандер остановился: сначала правая нога, потом левая с оглушительным щелчком. Секунду его лицо оставалось бесстрастным, как у робота, потом стало смущенным. За смущением последовало поражение. Он как-то весь обмяк.
Тодд вздохнул с облегчением, и вдруг обозлился на самого себя. «В конце концов, кто командует?» Затем самообладание вернулось: «Я командую, я».
Дуссандер стоял молча, опустив голову.
— Теперь можете снять, — великодушно объявил Тодд… и не мог не задуматься, а захочет ли он снова, чтобы Дуссандер надел эту форму. Хоть на несколько секунд…
7
Тодд вышел из школы, когда уже прозвенел последний звонок. Сел на велосипед и поехал в парк. Там он нашел пустую скамейку, поставил велосипед на подставку и достал из кармана табель. Огляделся вокруг, нет ли кого поблизости, но в обозримом пространстве была только парочка школьников, целующихся у пруда, и два пьяницы, передающих друг другу бумажный пакет. «Мерзкие алкаши», — подумал он, но не они были причиной его раздражения. Он открыл табель.
Английский — 3, История Америки — 3, естествознание — 3, «Общество и ты» — 4, начальный курс французского — 2, начала алгебры — 2.
Он смотрел на оценки, не веря своим глазам. Предполагал, что оценки будут не очень, но это была просто катастрофа.
«А может, это и к лучшему, — сказал вдруг внутренний голос. — Может быть, ты сделал это специально, потому что половина тебя уже хочет с этим покончить. Уже пора прекратить. Пока не случилось что-то ужасное.»
Тодд тут же отмел эту мысль. Ничего ужасного не случится. Дуссандер у него в руках. Полностью под контролем. Старик думает, что у одного из друзей Тодда есть письмо, но он не знает, у кого именно. Если с Тоддом что-нибудь случится — что-нибудь — письмо попадет в полицию. Когда-то он считал, что Дуссандер попытался бы что-то предпринять. Но он уже слишком стар, чтобы бегать, даже с высокого старта.
— Он полностью под контролем, черт побери, — прошептал Тодд и топнул ногой так, что напряглись все мышцы. Говорить с самим собой — плохой знак, сумасшедшие разговаривают сами с собой. Эта привычка у него появилась в последние полтора месяца, и похоже, останется надолго. Из-за этой привычки кое-кто на него начал странно поглядывать. Учителя, например, а этот олух Берни Эверсон подошел и прямо спросил, не поехала ли у него крыша. Тодд чуть было не дал ему по морде, но эти штуки — драки, потасовки, мордобой — не лучший метод. Такие штуки всегда выставляют тебя не в лучшем свете. Разговаривать с самим собой плохо, это ясно, но…
— Хуже всего сны, — прошептал он. На этот раз он не сдержался.
В последнее время его сны превратились в кошмары. В этих снах он всегда был в униформе и стоял в шеренге сотен изможденных мужчин, пахло горелым, и доносился чавкающий рокот бульдозерных двигателей. Потом вдоль шеренги проходил Дуссандер, указывая то на одного, то на другого. Они оставались. Остальные уходили в сторону крематориев. Некоторые брыкались и сопротивлялись, но большинство слишком истощено и измучено. Затем Дуссандер останавливался перед Тоддом. Их взгляды встречались в течение долгой парализующей минуты, а потом Дуссандер указывал кончиком выгоревшего зонта на Тодда.
— Этого берите в лабораторию, — говорил Дуссандер из сна. Его губа оттопыривалась, и видны были вставные зубы. — Возьмите этого американского пацана.
В другом кошмаре Тодд сам был в форме СС. Его сапоги сияли, как зеркало. Нашивки с черепом и перекрещенными молниями сверкали. Он стоял посередине бульвара Санто-Донато, и все на него смотрели. И показывали пальцами. Некоторые смеялись. Другие смотрели оскорбленно, сердито или с недоумением. В этом кошмаре подъезжал странный автомобиль, резко, с визгом тормозов, останавливался, и оттуда на него смотрел Дуссандер, который казался лет на двести старше и был похож на мумию с желтой, как пергамент, кожей.
Поделиться книгой: