Помоги проекту - поделись книгой:
— Да сможем, о чём речь… Но понимаешь, осень, там, на черноморском побережье, ты вряд ли кого найдёшь, а местные ребята вряд ли тебя в Средиземку…
— Значит, пойдём пешком вдоль побережья, — отрезал я. Франсуа, кажется, ещё хотел что-то сказать, но Наташка пихнула его в бок, и он махнул рукой:
— Ладно. Завтра и поплывём, чего тогда ждать…
— Франсуа, — тихо сказал я, — ты за это время… ты о них, о наших, ничего не слышал? Хотя бы краем уха?
— Нет, — француз развёл руками и поспешил меня ободрить: — Да найдёшь ты их, обязательно найдёшь! Вон ты сколько отшагал — ну, зря всё это, что ли?!
— Надеюсь, что не зря, — согласился я. — Было бы чертовски обидно, окажись… по-другому. Голова у меня, если честно, кругом идёт, Франсуа, — признался я. — Несёт меня куда-то, несёт…
— А это ничего, — Франсуа пожал, нагнувшись ко мне, мой локоть. — Принесёт, куда нужно…
Мы сидели на плоской каменной террасе, с которой открывался вид на лагерь казаков. Внизу на несколько голосов пели ухарски:
— Стой, погоди! — Франсуа звучно шлёпнул себя по лбу. — У меня же для тебя подарок есть! Ты, я помню, огнестрел какой-то имел?
— Да было, — я махнул рукой, — наган был. Только он далеко, патроны-то ещё в первый год кончились…
— Наган, говоришь… — Франсуа кивнул. Поднялся и, подхватив костыль, шустро зашкандыбал куда-то прочь, бросив: — Погоди, я сейчас.
— Куда это он? — спросил Кристо. Наташка махнула рукой:
— Сейчас придёт… Ешь вон давайте.
Франсуа в самом деле вернулся довольно быстро и высыпал на неровную поверхность самодельного стола десять тяжело стукавшихся коробок промасленно-бумажного цвета. Я хмыкнул, придвинул к себе одноу, вслух прочёл:
— 7,62х39 наган, 12 штук… — вскинул глаза на Франсуа: — Патроны к нагану?! Сто двадцать штук, целое богатство!
— Бери, — он сделал щедрый жест. — Может, ещё когда доберёшься до своего револьвера, где он там у тебя, этого тебе надолго хватит…
— Откуда? — уточнил я. Франсуа вздохнул:
— Да печальная история вообще-то… Год назад были мы на соляных полях, я тогда ещё сам по себе, без казаков, гулял. Наткнулись на ребят — четверо, мёртвые уже все, а сколько лежат — там не поймёшь, просоленное всё… Наверное, от жажды умерли. Ну, мы их хоронить, а из сумки у одного пачки эти посыпались. Оружие всё негодное, соль поела, а пачки сам видишь — промасленные навылет, уцелели… Хотя, — он снова вздохнул, — если честно, так я не знаю, все ли патроны сработают. И сработают ли вообще.
— Ну — проверим как раз, — пообещал я, сгребая пачки в вещмешок. — Спасибо, Франсуа!
— О чём разговор! — широко улыбнулся он.
Воду у берега сковал лёд — тонкий и прозрачный. Дул резкий холодный ветер, грозно стонали на перевале сосны. Километрах в трёх над берегом шёл серый дождевой заряд.
— Холодно, — сказал Кристо. Он подошёл ко мне, оскальзываясь на покрытых плёнкой льда камнях. — Мы пойдём дальше?
— Да, сейчас, — я тряхнул головой, отгоняя наваждение — мне показалось на миг, что берегом идут несколько человек — как, бывало, ходили тут наши девчонки, чтобы надрать мидий.
— А в вашей пещере точно есть кто-то? — Кристо вытер перчаткой мокрое от солёных брызг лицо.
— Не знаю, — грубовато отрезал я, и Кристо обиженно на меня поглядел. Мне не хотелось объяснять, что теплится во мне какая-то болезненно-идиотская надежда: вот сейчас подойду к пещере, а наши все — там, и ждут меня… обязательно ждут. — Пошли, — почти приказал я, и, отвернувшись от мрачнеющих на глазах вод залива, первым двинулся в сторону перевала… того самого, с которого — четыре года назад! — Сергей крикнул: «Ёлки, море!»…
…На перевале стоял крест. Очевидно, в солнечные дни — особенно при восходе — его хорошо было видно снизу, летящим чёрным силуэтом в небе, но сейчас я понял, что это не дерево, только когда мы поднялись на две трети склона.
— Это вы поставили? — Кристо приостановился, оглянулся — он лез впереди — на меня. Я покачал головой:
— Нет, при нас этого не было…
Крест рос в хмуром небе — казалось, он раздвигает серую пелену, нависшую над землёй, чёрным разрезом. Теперь я видел, что вокруг креста — на высоту половину человеческого роста — насыпаны черепа. Множество, не меньше двухсот. А когда мы подошли ближе, то стало видно, что это низколобые, со скошенной челюстью, черепа негров.
— Кто-то хорошо погулял, — заметил Кристо, трогая носком сапога один из черепов — расколотый наискось. Я наступил на другой череп, побалансировал, находя равновесие, подался вверх-вперёд, потому что на кресте что-то было написано.
На перекладине всё ещё поблёскивали вбитые в дерево серебряные полоски букв. Это был чешский, и я, сосредоточившись и беззвучно шевеля губами, начал вчитываться в странно звучащие на слух, но знакомые слова…
18 мая 1990 года
ЗДЕСЬ,
на этом перевале,
одержав победу над врагом в бою,
ПАЛ
князь Борислав Шверда.
(р.1965 г.)
Ниже — на опоре креста — шли колонкой одиннадцать имён и фамилий с датами.
— Ты его знал? — тихо спросил Кристо.
— Да, — машинально ответил я, всматриваясь в имена и фамилии — наших, вроде бы, не было, на кое-кого я, кажется, вспомнил. — Это чех, его крепость была в скалах… — я махнул рукой, — там, не очень далеко. Мы вместе сражались… Май 90-го — это как раз когда мы начинали битву на Кавказе… Жаль. Он был хороший парень. Спокойный и твёрдый, как эти скалы… Пойдём, Кристо.
Мы обошли крест. Тропинки, который мы, бывало, выходили на перевал, просто не существовало — она лежала внизу грудами щебня. Похоже, Ян взорвал её порохом… Но с тех пор появилась ещё одна — петлёй спускавшаяся в долину с другой стороны. И я вздрогнул, увидев над ней — на чёрно-зелёном диабазе — белёсые штрихи букв, складывавшиеся уже в русские слова…
Зимой 91-го зимовали в нашем месте.
Ушли в мае на северо-восток, если кому интересно.
Люди отряда «НОРД» (вятичи с Тамбовщины).
— Полгода назад! — вырвалось у меня. — Полгода назад!
— Это твои? — быстро задал вопрос Кристо. Шмыгнул носом. Я кивнул:
— Мы как раз встретились с Саней на Тихом, когда они отсюда ушли… Опоздал я.
Кристо тронул меня за плечо:
— Если хочешь — мы пойдём по их следам. Они ведь должны были где-то остановиться на зиму…
— Пошли к пещере, — вместо ответа сказал я. И только когда мы миновали надпись, добавил: — Нет, Кристо. Мы зазимуем в пещере. Идти сейчас на север — это идти навстречу зиме…
То, что пещера обитаема, стало мне ясно ещё довольно далеко от нашего прохода — пахло дымом. Я заметил, что и Кристо начал озираться, взявшись за оружие. Но характерных для негров следов — отходов, мусора, ломаных кустов — не было, и я немного успокоился, хотя оружия не выпустил. Кристо, повинуясь моему сигналу, сместился в тыл и чуть вправо. А я уже не сводил глаз с прохода.
Нас, наверное, заметили ещё раньше. Едва ли очень обеспокоились — ясно было, что нас всего двое, и едва ли мы имели очень уж грозный вид (дождь нас наконец-то догнал и накрыл сплошным холодным потоком) — но, когда оставалось метров сто до прохода, навстречу вышел мальчишка в кожаном широком плаще, с непокрытой головой. По длинным белёсым волосам сбегала вода. Широко посаженные в стороны от курносого носа светло-синие глаза со скуластого лица смотрели спокойно и внимательно. В руках оружия у него не было, но плащ — отодвинут назад так, что я видел левую руку, лежащую на рукояти тяжёлого прямого кракемарта. «Финн, скорее всего, — подумал я и тут же заметил вышитый на широком поясе узор в виде утиных следов. Точно — финн.»
— Терве, — припомнил я словечко, медленно протягивая навстречу ему обе руки ладонями вверх.
— Терве туоло, — неспешно кивнул финн, осматривая нас. Потом заговорил, но, видя, что я не понимаю, спросил на неплохом чешском: — Ты чех? Словак?
— Я русский, — покачал я головой. — Мы жили здесь… давно… — я с трудом подбирал чешские слова, но финн, усмехнувшись, остановил меня:
— Я знаю русский… В это… эту зиму тут жили русские. Когда мы пришли, их уже не было…
— Это мои друзья, — сказал я, опуская руки. — Мы долго не виделись.
Финн свёл широкие рыжеватые брови:
— О. тебе не повезло немного. Проходи и ты, и твой друг. Если вам надо — вы будете зиму жить здесь. Или совсем останетесь. Если хотите.
— Скажи… — я помедлил. — Чехи — тут, в горах — ещё живут?
— Живут, — кивнул финн. — Но там мало чехов. Совсем мало. Много из других мест. Мы вместе обороняемся… А там, — он махнул на юго-восток медленным, плавным движением, — поселились испанцы. Они пришли вместе с нами… Так проходите же. Плохая погода…
В пещере мало что изменилось. Может быть, поэтому я не ощутил себя тут чужим — Кристо задержался у входа, тщательно опуская занавесь, а я, кивнув всем, прошёл к огню, раздёргивая шнуровку плаща.
На нас смотрели около тридцати пар глаз — в основном это были финны, причём ярко выраженные, но виднелись и другие. Сопровождавший нас часовой (он, оказывается, не один там дежурил) подошёл к сидевшему на чём-то вроде кресла, обтянутого шкурами, рослому парню — тот не перестал отбивать бруском длинный палаш, упёртый в шкуру между широко расставленных ног, но, когда часовой закончил короткий тихий доклад и вышел, парень поднял на нас лицо.
Это тоже был финн. Но его нацпринадлежность я определил позже. А в тот момент мне бросился в глаза страшный шрам, уродующий лицо этого парня — лет четырнадцати-пятнадцати. Правого глаза у него не было — кожаная повязка закрывала эту сторону. Из-под неё, шрам, проложив жуткий провал в переносице, спускался, грубо расширяясь, на левую скулу, прерывался — и, очевидно, переходил на левое ухо, мочка которого была срезана.
— Меня зовут Хаахти Салоранта, — сказал финн на безупречнейшем русском. — Я вождь этого племени. Так ты жил здесь?
— Меня зовут Олег Верещагин, — я отсалютовал вскинутой рукой с перчаткой, — а со мной Кристо Ириди, он грек. Мы бежали из плена больше года назад и странствовали — сперва чтобы сбить погоню со следа, потом я искал своих. Они были здесь. Весной я вновь пущусь в путь, а сейчас — может быть, вы позволите мне и моему другу остаться у вас?
— Конечно, — кивнул Хаахти.
— Тогда… — я помедлил. — Тогда я хочу просить позволения взять здесь одну вещь, которую оставил когда-то.
По кругу сидящих у огня парней и девчонок прошло любопытное движение. Сдерживая внезапно возникшую нервную дрожь, я подошёл к лежакам «для мальчиков» — они остались на прежнем месте и были те же самые, только кое-где настил поменяли, — испытывая странное чувство уже бывшего (кажется, оно называется «дежа вю»). В голове почему-то со стуком в ритме сердца колотились строчки:
…никогда не возвращайтесь
В прежние места…
Я приподнял край настила. Удерживая его левой рукой, правой достал дагу, несколько раз стукнул яблоком по размазанной у самого пола глине — она отвалилась кусками, открыв каменную забивку, которую я расковырял наконечником ножен. Убрав дагу в перевязь, я запустил руку в открывшуюся неровную дыру — и пальцы мои наткнулись на холодную кожу.
При общем нетерпеливо-удивлённом молчании я достал кобуру, с которой свисал ремень с пустым патронташем. Отпустил топчан. Повозившись с клапаном — кожа высохла и потрескалась — я достал, пачкая пальцы салом, наган.
— Ого… — выдохнул кто-то. Электрической искрой побежал по пещере удивлённый шепоток.
— Я его оставил здесь тогда, перед уходом, — пояснил я, проводя пальцем по стволу. — Кончились патроны… А сейчас я снова ими разжился — буквально чудом.
Хаахти, всё это время наблюдавший за мной цепким холодным глазом, кивнул:
— Бери свою вещь… Садитесь, грейтесь и ешьте. Мы рады вам.
К вечеру дождь перестал. Но ветер не унялся — сильнейший и плотный, он как будто стал ещё свирепей, нёсся над Карпатами, срывая с карнизов и склонов камнепады. Небо очистилось, на нём горели, почти не мигая, страшные крупные звёзды. Похоже было, что под утро придёт настоящая зима…
Но в пещере, как и положено, было тепло, светло и весело. Не знаю, то ли хозяева каждый день так ужинали, то ли отмечали что-то, то ли дали пир в честь нас — но я не ел так уже давно. Кристо вообще расслабился полностью — он сидел рядом с какой-то девчонкой (не финнкой, кажется) и то и дело принимался болтать с ней, а потом они вместе хохотали. Глаза у Кристо блестели, и я вдруг подумал, что весной оставлю его здесь. Зачем и куда ему тащиться? Каждому своё…
Шум слегка утих — на свободное место вышел и сел, скрестив ноги, один из мальчишек (нам всех представляли, но я никого не запомнил — мысли были напрочно заняты другим). Положил на расставленные колени кантеле — музыкальный инструмент вроде гуслей, у меня ещё была в своё время книга финских и карельских сказок, которая так и называлась: «Кантеле». И сейчас есть. У меня…
Я не знал финского. Но песня, которую он запел, звучала красиво, незнакомые слова складывались в ритмичные строки, набегавшие друг на друга, словно волны прибоя. Все молчали, слушая парнишку — в точности как и мы слушали, когда пел Север или кто-то из девчонок.
Сидевшая рядом со мной слегка веснушчатая, но в общем-то очень симпатичная девица, чуть наклонившись — очевидно, заметила, что я не понимаю и решила сыграть роль переводчицы. По-русски она говорила себе («очень не очень»), но я понимал…
…Смелый мальчик был князем своего племени, а красивая девчонка верно его любила. Они вместе шли по воюющим землям навстречу опасностям, рука об руку сражались с врагом и бесстрашно смотрели в глаза смерти, заставляя её отступать. Но настала тяжёлая зима, и тоска вошла в сердца людей. Они обвинили своего князя в том, что он привёл к ним беду, хотя был он не только их князь, но и их друг. Тогда мальчишка и девчонка ушли прочь, и племя распалось. Они поселились в далёкой земле, где нет боли и крови, где можно отложить в сторону клинок и, ложась спать, знать, что проснёшься живым. Там они и жили — долго и счастливо. Но однажды на остров, где они нашли приют, добрался один из их друзей — опомнились те и хотели, чтобы их вождь вернулся. И девчонка с мальчишкой, оставив своё спокойное счастье, вернулись в мир войны и встали плечом к плечу с друзьями. Снова были бои — и вот мальчишка-вождь попал на лесной тропе в предгорьях Кавказа в засаду негров. Их было сто. А он — один… Но упал он последним — и никто из чёрных так и не смог похвастаться победой. Друзья похоронили павшего над тропой. А девчонка над свежей могилой подняла клинок и поклялась на светлой стали помнить и мстить.
С тех пор её видели во многих местах. Она всегда одинока. И немного найдётся тех, кого так же боятся негры…
…Певец давно вернулся на своё место, и пир вновь забушевал (иначе не скажешь), а я всё сидел на своём месте, глядя в одну точку — в огонь. И не сразу понял, что Хаахти обращается ко мне:
— А ты не хочешь спеть?
— Я? — вопрос застал меня врасплох. Все одобрительно загудели. — Вы хотите, чтобы я спел? — когда все снова закивали и загалдели, я растерянно пожал плечами и, взяв протянутое кантеле, поставил его на колено. Попробовал — это немного походило на «инструмент» Игорька Басаргина. Я устроил кантеле удобней. Левой рукой — сгибом указательного пальца — потёр губы. — Я буду петь по-русски. Это песня одного нашего автора. Очень хорошего автора…[1] Я только не очень хорошо играю… и пою.
С этими весьма обнадёживающими словами я положил пальцы на струны.
Булат Окуджава
Ветер улёгся. Земля стала железной — грязь схватило моментально, того и гляди — ноги поломаешь. Мороз ахнул моментально — и немаленький.
Я сидел над пещерой и дышал, откусывая зубами ледяной воздух. Мне было холодно, но я упрямо дышал и не двигался.
Поделиться книгой: