Бабье лето медвежатника

– Обождите!

– Чего тут ждать? Или хочешь на прощанье поиграть на скрипке?

– Пускай чертова бабушка пиликает на вашей скрипке! – вне себя заорал Пенкрофт. – Заявляются сюда всякие со сладкими россказнями о том, как ты появился на свет, а потом ни с того ни с сего норовят пустить тебе пулю в лоб!

– Не пойму, чего ты так раскричался, сынок! – возразил Гонсалес, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, подобная миссия мне в радость? Достаточно одного твоего слова, и мне будет без надобности убивать тебя!

– Какого слова?

– Ну вот, опять ты за свое, сынок, – с печальной улыбкой отмахнулся доктор. – Придется все же тебя пристрелить.

История становилась все более запутанной и мрачной, а в довершение всего этот чокнутый целитель, того гляди, исцелит его навек от всех забот и страстей.

– Учтите, прошу вас, что я вовсе не Бенджамин Вальтер!

– Да что ты говоришь? – изумился Гонсалес. – Думаешь, будто я за какие-то двенадцать лет мог забыть, как ты выглядишь?… Ладно, прости тебя Господь! – С этими словами он вскинул револьвер и преспокойно выстрелил своему, можно сказать, сынку в голову.

Пенкрофт почувствовал холодный металлический привкус во рту – и понял, что именно так воспринимается смерть вкусовыми ощущениями человека. Барабанные перепонки его заранее дрогнули от грохота ожидаемого выстрела, все тело от затылка до пят оцепенело. Металлический вкус во рту стал последней реакцией организма, зарегистрированной угасающим сознанием, последней зацепкой, последней концентрацией жизненной энергии, противящейся уходу в мир иной. Эти доли секунды не способен забыть тот, кому довелось их пережить. Раздался щелчок спускаемого курка, крутанулся барабан… Осечка! Стрелок еще два раза подряд нажал на курок, а мертвенно-бледный Пенкрофт застыл недвижно, не способный даже отнять у него оружие.

– Черт бы их побрал, эти никудышные железяки! – досадливо пожал плечами Гонсалес. – Ты только взгляни, сынок! – Он поднес револьвер к носу Пенкрофта, а затем принялся ковыряться булавкой в неисправной конструкции.

– Ага, видишь, в чем тут дело? Какой-то мусор застрял в этой злосчастной пружине, вот барабан и не прокручивается как надо, чтобы боек попадал на капсюль. Он ударяет аккурат между двух патронов… Говорил же я им, чтобы сперва опробовали револьвер, но ведь этих умников не переспоришь!.. Не беспокойся, сынок, теперь все пойдет как по маслу! – Удовлетворенный результатом ремонта, доктор Гонсалес вскинул оружие.

– Ну уж нет! – Пенкрофт схватил его за руку.

Лицо старика приняло укоризненное выражение, и он с такой силой огрел строптивца суковатой палкой по голове, что тот пошатнулся.

– Как ты ведешь себя, сынок? С чего ты вздумал сопротивляться? Разве я когда-нибудь обижал тебя?

В голосе доктора отчетливо слышался упрек несправедливо обиженного человека. Он с горечью сглотнул, отчего кадык его подпрыгнул, словно резиновый мячик.

Пенкрофт, по-прежнему не выпуская его руки, вооруженной револьвером, принялся оправдываться.

– Вы уж не держите на меня зла… Просто мне вовсе не улыбается схлопотать пулю в лоб, вот я и сопротивляюсь, как могу. И вообще, все это по меньшей мере удивительно…

– Что же здесь удивительного? – искренне изумился доктор Гонсалес.

– Помилуйте! Вломиться в дом к человеку и мимоходом, играючи, пристрелить его как собаку, – это, по-вашему, в порядке вещей?

– Естественно! – ответил доктор, не скрывая недоумения. – Ведь речь идет о руднике!

– В ваши помыслы и расчеты я не вникаю и слышать о них не хочу! А жертвовать из-за них жизнью и вовсе не намерен!

– Другого выхода нет, сынок, – мягко уговаривал его доктор. – Позволь мне застрелить тебя. Это наш элементарный долг перед тобою. В конце концов ты действовал во благо нам, и уж никоим образом не заслужил, чтобы мы оставили тебя в живых. – С этими словами Гонсалес вырвал руку и выстрелил обреченному прямо в лицо.

– Черт бы побрал эту окаянную жестянку! – выругался доктор, поскольку револьвер снова дал осечку. – Уже давным-давно все было бы позади!

– А у вас впереди маячила бы виселица! – не сдержал негодования Пенкрофт и выхватил у него револьвер.

В ответ добрый доктор извлек из кармана металлическую коробочку.

– Предпочитаешь инъекцию стрихнина, сынок

3

Ну, знаете, это уж слишком! На всех континентах мира его уважали за дерзкую смелость, хладнокровие и меткость ударов, а тут… Ухватив Гонсалеса за лацканы пиджака, Пенкрофт усадил его на подоконник.

– Считаю до четырех! Если ты не смоешься отсюда по крышам, вышвырну на улицу, так что костей не соберешь! Понял?

– За что, сынок?!

– Не буди во мне зверя, папаша! Марш отсюда!

Гонсалес покорно переступил с подоконника на поддерживающий водосточную трубу стальной обруч. Пенкрофт выглянул из-за занавески и увидел, что все собравшиеся на площади перед домом стоят, понурив головы, но при этом явно нервничают. Меж тем хорошо одетый субъект, при кожаной сумке, сползает по водосточной трубе на землю. Значит, все собравшиеся стараются не заметить, как Гонсалес удаляется, и ни под каким видом не признают официально этот факт в том случае, если он, Пенкрофт, то бишь Бенджамин Вальтер, будет убит.

Один из ковбоев вскидывает голову, осеняет себя крестом, после чего остальные снимают шляпы и раздается чей-то возглас:

– Эй, парни! Слышали звук выстрела? Или мне почудилось?

– Как не слыхать? Слышали! Должно, бедняга Вальтер… С утра он при мне два раза грозился, мол, наложит на себя руки!

Ну и дела!

– Пардон… – В дверь сунулся было лакей Штербинский. – Я и не знал, что вы еще живы. – Старик проворно убрался восвояси.

Ситуация была поистине комической, хотя Пенкрофт чувствовал, что игра здесь ведется серьезная. Он поспешил отойти от окна, однако сюрпризы на этом не закончились. Распахнулась дверца гардероба, и оттуда вышел щуплый человечек с собакой на поводке. Он захлопнул за собой дверцу, потрепал песика по загривку и с улыбкой лихо подкрутил усы.

– Ну, как делишки, Бенджамин?

Этого наглеца он тоже охотнее всего спустил бы ногами вперед по водосточной трубе или без оной.

– Что за фамильярность! Вылез из шкафа и нет чтобы поздороваться честь по чести, сразу совать нос не в свои дела!

Мопсик, усвоив вольные манеры своего хозяина, азартно вцепился в шнурок ботинка Пенкрофта, что еще больше взвинтило последнего.

– Я вижу, Бенджамин, ты по-прежнему злишься на меня. Зато я не держу на тебя зла.

– Спасибо. Рад до беспамятства.

– Не дури, я же хочу тебя спасти. Ведь в случае чего я смогу доказать, что ты не виноват. И тогда им ничего с тобой не поделать, что бы ты им прежде ни наобещал.

– Отличное предложение! В таком случае докажи как можно скорей, а то жители вашего славного города меня уже достали. Один Гонсалес чего стоит!.. Что скажешь?

– И ты еще удивляешься?

– Удивляюсь, чтоб тебя черти взяли! – побагровев от злости, вскричал Пенкрофт. – Сейчас как схвачу за шкирку и буду колотить башкой об стол, пока у тебя самого от удивления глаза на лоб не повылезут! «Удивляетесь?» – любимая присказка и у старины Штербинского. Вы хоть скажите на милость, чему я должен, а чему не должен удивляться?!

– Значит, даже в мое отсутствие вы гнушаетесь называть меня по имени! – раздался голос у него за спиной. Лакей Штербинский был тут как тут.

Аттракцион, продемонстрированный Пенкрофтом, вполне можно было счесть мировым рекордом. Старик Штербинский едва успел почувствовать, как некая неодолимая сила развернула его на сто восемьдесят градусов и пинком выставила вон. О том, чтобы перевести дух, не было и речи: последовавший тотчас же вслед за этим мощный толчок ногой заставил беднягу кувырком скатиться вниз, пересчитав все ступеньки.

С трудом поднявшись на ноги, старый лакей скорбно возвел очи горе на стоявшего у перил верхней площадки Пенкрофта.

– Жаль, что приходится распрощаться навек при столь неприятных обстоятельствах, – опечаленно произнес Штербинский. – Упокой Господь вашу душу, сударь!

Проворный скачок в сторону спас лакею жизнь, иначе горшок с заботливо взращенным фикусом непременно угодил бы ему в голову.

– Старый болван! Чтоб я больше не слышал таких добрых пожеланий в мой адрес!

Пенкрофт вернулся в комнату и рухнул в кресло, обхватив голову руками. Грабить, драться, спасаться бегством – всегда пожалуйста! Но чтобы к нему обращались на его родном языке, а он ни слова не понимал из этой тарабарщины, будто беседа шла на каком-нибудь диковинном наречии африканских туземцев – это уж извините!

Знать бы еще, кто этот усатый слизняк с собакой, вылезший из гардероба…

– Послушай, Бенджамин! Я знаю способ, как тебе спастись, то есть сохранить себе жизнь.

– И что же я для этого должен сделать?

– Ты должен поговорить с Вуперином. Если желаешь, могу доставить к нему хоть сейчас. Пока ты со мной, тебя и пальцем не тронут. Да и сам я не отправлю тебя на тот свет без предупреждения.

Кошмарный сон, да и только! Или же смерть его настолько непреложна и очевидна, насколько противоестествен сам факт его существования в этом городе?

– Высказывайся яснее! – Пенкрофт стукнул по столу кулаком. – Чего тебе от меня надо?

– Видишь ли, если бы ты разгадал тайну Прентина…

– Никакой тайны у него нет! Прентин может в любой момент размазать вас всех, как повидло по тарелке. Уж я-то его знаю как облупленного.

Усатик испуганно попятился.

– Не может быть! Это же блеф чистой воды…

Ага, удар попал в цель! Однако картина от этого не стала яснее.

– Ну, вот что, хлюпик…

– К чему эти издевательские эпитеты? Называй меня по имени, иначе разговора у нас не получится!

– Как хочу, так и называю! И передай остальным, что умирать я не собираюсь, ни с кем вступать в переговоры не намерен и вернулся сюда ради того, чтобы свести счеты с Прентином!

Посетитель замер, выпучив глаза. Рука его, потянувшаяся было подкрутить усы, затряслась. Даже песик словно окаменел со шнурком ботинка в зубах.

– Думай, что говоришь, Бенджамин! Здесь блеф неуместен, – и шепотом добавил: – Ведь это Город молчащих револьверов!

– Вот как? А я было вообразил, будто это Деревня говорящих сабель. За дурака меня держишь?

– Что тебе известно? И откуда?

– Для начала пусть твоя собачонка оставит в покое мои ботинки! – Один пинок, и мопсик по траектории, проложенной Штербинским, скуля вылетел в распахнутую дверь. – До чего же вы все мне осточертели! Зайцы трусливые, а не мужчины! Слоняются по городу, точно больные старухи. Можно подумать, будто ты не в Техасе, а на лечебном курорте для ревматиков! Но я-то здесь по серьезному делу, решил разобраться с этим Прентином!

– Но на каком основании?

– «На каком, на каком»… Будто сам не знаешь! – Надо запудрить мозги этому придурку, но как?! – Слушай меня внимательно, а если чего не поймешь, пеняй на себя! Дело в том, что Эрвин, прежде чем покончить с собой, написал мне письмо!

На тебе, получай награду за свое любопытство! Дайте человеку хоть раз высказаться так, чтобы у других ум за разум зашел.

– Боже правый… – Собеседник на глазах менялся в лице. – Бен, заклинаю тебя: молчи, хотя бы ради Хильдегард! – Физиономия его пожелтела, стала похожа на восковую маску, а сам проситель, дрожа всем телом, бухнулся на колени.

– Встань! – повелел Пенкрофт тоном Цезаря. – Так уж и быть, смилуюсь над тобой! Но пусть больше никто ко мне не суется!

– Спасибо… – пробормотал усатик и убежал прочь, забыв о собачонке.

Пенкрофт стоял в раздумье, пытаясь проникнуть в смысл уму непостижимых событий, как вдруг у него над самым ухом просвистел большой нож, вдребезги разбив матовое стекло в окне лестничной площадки. Наш герой бросился наземь плашмя. Другой нож, встреченный злобным тявканьем мопса, вонзился в стену. Пенкрофт выскочил из комнаты, захлопнул за собой дверь и пристроился на ступеньках лестницы. Здорово он разворошил осиное гнездо, всего лишь произнеся имя Хильдегард! А что будет, упомяни он таинственного Пробатбикола… Впрочем, не все же козыри сразу выкладывать.

4

Мысли в голову лезли невеселые. Неужто вновь возвращается пора невезения? Прежняя участь, все в той же изначальной упаковке, скрепленная нерушимой печатью покорности человека судьбе? А что, если довериться старине Штербинскому?

Нет, непродуктивная идея! Штербинский всплакнет, посочувствует, даже, может быть, в утешение ему извлечет из шкафа боа… Только ведь мех-то повылез, благодаря моли, которой боа явно пришлось по вкусу, остались считанные ворсинки.

Похоже, вся здешняя заваруха упирается в Прентина. Во всяком случае, для него лично Прентин хуже смерти – тем более, что грозится его убить. И филиппонцы носятся со своим Прентином, как господская прислуга – с фамильным фарфором. Стоит только упомянуть это имя, и все бледнеют и впадают в трясучку. Эх, шандарахнуть бы его как следует, чтоб раскололся вдребезги, как тот фамильный сервиз!..

Да-а, неприятностей не оберешься, если не узнать, что за птица этот Прентин. Может, поинтересоваться у Хильдегард? Но кто такая Хильдегард? Одно несомненно: именно эта особа свела Эрвина в могилу.

Кстати, сколько же можно рассиживать тут, на лестнице у черного входа? А с другой стороны, куда податься? В комнате торчать опасно, в саду подстерегает старик Штербинский, и, пока не выяснится, как зовут лакея, задушевной беседы у них явно не получится. Может, назвать его Эдуардом? А что, Эдуард Штербинский звучит очень даже неплохо. Впрочем, лучше не экспериментировать, прошмыгнуть побыстрее мимо и – на улицу. Ну, а дальше что?

Как ни крути, здесь, на приступочках еще можно отсидеться, но все же для постоянного местопребывания лестница – вариант не самый подходящий. И Штербинского скорее всего нарекли Эдуардом, если его папаша не был начисто лишен чутья к подобным вещам, то бишь к именам. Это ведь, в сущности, зависит от того, обладает ли человек музыкальным слухом. Правда, его, Пенкрофта, собственный папаша когда-то пел в хоре и даже баловался игрой на флейте, для чего, согласитесь, необходим развитый музыкальный слух, но вот ведь, вопреки всему, нарек сына Теобальдом.

Спрашивается, какое настроение души способно подтолкнуть человека, чтобы тот, взглянув на здорового младенца, решает: быть ему Теобальдом!

Теобальд… Таких имен и в природе-то не существует! Волей-неволей напрашивается предположение, что некий шутник вырезал все буквы алфавита, ссыпал в шляпу, встряхнул хорошенько, после чего стал выуживать буквы по одной и на восьмой притомился. Вот и сложились буквы в этакое несусветное имечко, что, заслышав его, люди на улице оглядываются. А появись на свет девочка, пришлось бы добавлять еще одну букву, чтобы получилась из нее Теобальда. Тьфу!

Впрочем, есть вопрос, куда более волнующий: отчего все в этом городе стремятся порешить Вальтера (а в данном случае его, Пенкрофта)?

От волнения наш герой провалился в сон, а пробудясь, услышал, как у подножья лестницы перешептываются двое.

– Короче, поднимись наверх и пристрели его… – явственно донеслось снизу.

– Готов побиться об заклад, что речь идет обо мне! – вмешался Пенкрофт в доверительную беседу.

Настало молчание, а затем кто-то откликнулся – спокойным, бесстрастным голосом:

– Почему вы не позволяете застрелить себя?

– Сам не знаю, но почему-то мне это не улыбается. И вообще… я сейчас занят. Приходите завтра, прием с четырех до шести.

– Вы в своем уме?! Желаете погибели целому городу?!

– Никому я погибели не желаю, но ваш приятель с пушкой пусть лучше сюда не суется. Спущу его с лестницы, так что костей не соберет, вот-те крест!