Берестяная почта столетий

В грамоте № 210, также изорванной, изображены люди и около них остатки надписей, не поддающихся истолкованию. И наконец, еще пять берестяных листов нельзя причислять к грамотам. На них нет ни одной буквы, поэтому они не включены в общую нумерацию исписанной бересты. Это рисунки Онфима. На одном неимоверно длинная лошадь, на нем сидят сразу два всадника. Наверное, отец не раз сажал Онфима позади себя на коня. В отдалении еще один всадник, поменьше. Другой рисунок- батальная сцена. Скачут три всадника с колчанами на боках. Летят стрелы. Под копытами коней лежат поверженные враги. На третьем рисунке снова всадник. На четвертом - два человека, один из них со страшной физиономией, с вытаращенными глазами, широкими плечами и крохотными ручками, похожий на какое-то кошмарное видение. На пятом рисунке два воина в шлемах, изображенных в полном соответствии с археологически известными шлемами XIII в.

Итак, мы познакомились с мальчиком Онфимом. Сколько ему лет? Точно установить этого нельзя, но, вероятно, около шести-семи. Он еще не умеет считать, и его не учили цифрам. Сам рисунок, пожалуй, указывает на тот же возраст. Эти наблюдения соответствуют и некоторым письменным свидетельствам, сохранившимся в известных ранее источниках. В житиях святых, составленных в средние века, рассказ об обучении грамоте «на седьмом году» превратился даже в своего рода шаблон. Тот лее возраст называют и рассказы об обучении русских царевичей. Алексей Михайлович получил в подарок от своего деда патриарха Филарета азбуку, когда ему было четыре года. В пять лет он уже бойко читал часослов. Когда его сыну Федору Алексеевичу было шесть лет, его учитель получил награду за успехи в обучении царевича. А Петр I читал даже в четыре года. Это сведения XVII в. От более раннего времени сохранилось достоверное свидетельство об обучении в Новгороде в 1341 г. грамоте тверского княжича Михаила Александровича, которому тогда было около восьми лет. Теперь же мы получили свидетельства еще более ранние.

Азбука Онфима

Находки берестяных азбук продолжались и в следующие годы в других районах Новгорода. Обрывок азбуки конца XIII в. обнаружен в 1967 г. в раскопе на Буяной улице Торговой стороны. В 1970 г. тоже на Торговой стороне обрывок азбуки первой половины XIII в. оказался в числе берестяных грамот раскопа на древней Михайловой улице. А в 1969 г., когда раскоп был заложен на Софийской стороне, неподалеку от Неревского, в нем удалось найти самую старую на сегодняшний день целую берестяную азбуку начала XII в.

Однако вернемся к Неревскому раскопу. На следующий год, после того как мы познакомились с Онфимом, в 1957 г. были найдены и первые ученические упражнения в цифровом письме. Нужно сказать, что цифры в Древней Руси не отличались от обыкновенных букв. Цифру 1 изображали буквой а, цифру 2 – буквой в, цифру 3 – буквой г и т. д. Чтобы отличить цифры от букв, их снабжали особыми значками – черточками над основным знаком, однако так делали, не всегда. Некоторые буквы в качестве цифр не использовались, например б, не, ш, щ, ъ, ы, ь. И порядок цифр несколько отличался от порядка букв в азбуке. Поэтому, когда мы видим, например, такую запись: «авгдез», мы из-за того, что пропущены буквы б и ж, знаем, что это цифры, а не начало азбуки. Именно с такой записью экспедиция встретилась в грамоте № 287, а затем в грамоте № 376. Кстати, последняя запись сделана также на донышке отслужившего свой срок берестяного лукошка: маленьких новгородцев не особенно баловали, для их школьных упражнений годилась любая береста. В обеих грамотах было лишь по нескольку цифр. А в грамоте № 342, найденной в 1958 г. в слоях XIV в., воспроизведена вся система существовавших тогда цифр. Сначала идут единицы, затем десятки, сотни, тысячи и наконец десятки тысяч, вплоть до обведенной кружком буквы д. Так изображалось число 40 000. Конец грамоты оборван.

Со временем наверняка будут найдены и упражнения маленьких новгородцев в арифметике. Однако уже сейчас, когда мы убедились, что методы обучения грамоте в древнем Новгороде были в общем такими же, как и в XVI-XVII вв., мы гораздо яснее представили себе способ, с помощью которого грамотность в Новгороде сделала поразительные успехи в эпоху, в которой иные исследователи видели только дикость и невежество.

Еще одна берестяная грамота ценна тем, что, воскрешая крохотный эпизод XIV в., перебрасывает мостик от обычаев и шуток школяров времени Ивана Калиты к обычаям и шуткам школяров современников Гоголя и Помяловского. В 1952 г. на Неревском раскопе была обнаружена грамота № 46, сначала поставившая всех в тупик. В этой грамоте нацарапаны две строки, правые концы которых не сохранились. В первой строке следующий текст: «нвжпсндмкзатсцт…», во второй- не менее «содержательная» надпись: «ееяиаеуааахоеиа…».

Что это? Шифр? Или бессмысленный набор букв? Не то и не другое. Напишите эти две строки одну под другой, как они написаны в грамоте:

НВЖПСНДМКЗАТСЦ Т… ЕЕ ЯИАЕУАААХОЕИ А…

и читайте теперь по вертикали сначала первую букву первой строки, потом первую букву второй строки, затем вторую букву первой строки и вторую букву второй строки, затем вторую букву первой строки и вторую букву второй строки и так до конца. Получится связная, хотя и оборванная фраза: «невежя писа, недума каза, а хто се цита…» – «Незнающий написал, недумающий показал, а кто это читает…» Хотя конца и нет, ясно, что того, «кто это читает», обругали.

Не правда ли, это напоминает известную школярскую шутку: «Кто писал - не знаю, а я, дурак, читаю»? Представляете себе этого недоросля, который придумывал, как бы ему незамысловатее разыграть приятеля, сидящего рядом на школьной скамье?

Чтобы закончить рассказ о том, как средневековые новгородцы обучались грамоте, нужно разобраться еще в одном интересном вопросе. Каждому человеку хорошо известно, как много бумаги теперь требует обучение грамоте, как много каждый школьник пишет упражнений и выбрасывает испорченных листов. Вероятно, и в древности, чтобы научить малыша читать и писать, нужно было израсходовать массу писчего материала, который не к чему было хранить. Грамоты Онфима лишний раз убедили нас в этом. Они написаны самое большее за несколько дней. А таких дней, из которых составлялись месяцы школьного учения, было очень много. Почему среди берестяных грамот ученические упражнения встречаются сравнительно редко?

Ответ на этот вопрос был получен во время раскопок на Неревском конце. Там в разное время и в разных слоях экспедиция нашла несколько дощечек, напоминающих крышку пенала. Одна из поверхностей таких дощечек, как правило, украшена резным орнаментом, а другая углублена и имеет бортик по краям, а по всему донышку образовавшейся таким образом выемки - насечку из штриховых линий. Каждая дощечка имеет на краях по три отверстия. Ей соответствовала такая же парная дощечка, и при помощи дырочек они связывались друг с другом орнаментированными поверхностями наружу.

На одной из дощечек, найденной в слое первой половины XIV в., вместо орнамента тщательно вырезана азбука от а до я, и эта находка дала нужное толкование всей группе загадочных предметов. Они употреблялись для обучения грамоте. Выемка на них заливалась воском, и маленькие новгородцы писали свои упражнения главным образом не на бересте, а на воске. Стало понятным и назначение лопаточки почти обязательной на концах многочисленных писал, найденных при раскопках. Этой лопаточкой заглаживалось написанное на воске. Азбука, помещенная на поверхности одной из дощечек, служила пособием. На нее ученик смотрел, списывая буквы. Если же, обучаясь письму, маленькие новгородцы прибегали в основном к воску, то и редкость школьных упражнений на бересте не должна нас удивлять. Понятным становится также, почему Онфим, уже умея писать, снова выписывает на бересте азбуку и склады. Письмо на бересте было вторым этапом обучения. Переход от воска к бересте требовал более сильного нажима. И, научившись выводить буквы на мягком воске, нужно было снова учиться технике письма на менее податливой березовой коре.

Понятным оказывается и другое. На Руси очень долго не существовало скорописи. Когда в XVI в. Иван Федоров изготовил свой первый печатный шрифт, образцом ему послужили распространенные тогда рукописные почерки. Еще в XVI в. писали буквами, которые мы назвали бы печатными.

Распространение беглого письма прямо связано с распространением бумаги. Очевидно, что если почерк окончательно вырабатывался на бересте, то и на пергамене писали так, как когда-то были обучены. А берестяное письмо требует простых линий и значительного усилия. На бересте трудно писать мелкими буквами и еще труднее достигнуть взаимосвязанности букв, плавности и непрерывности штриха Думается, что физические трудности берестяного письма формировали и самый литературный стиль Древней Руси – умение скупыми, но всегда выразительными словами передать существо мысли. Этот стиль не терпит словесных украшений. Ведь каждое лишнее слово это и лишнее усилие!

Усадьба и город

Вернемся, однако, на городскую боярскую усадьбу, Выше упоминались берестяные грамоты, адресованные ремесленникам или связанные с ремесленным производством. А еще раньше, когда речь шла о новгородском ремесле, говорилось о многочисленные следах производства и об остатках специализированных мастерских, которые достаточно часто встречаются во время раскопок. Особенно много таких следов было обнаружено на Неревском раскопе, усадьбы которого принадлежали крупным землевладельцам. Каким же образом совмещается несомненная боярская принадлежность усадьбы с остатками на ней ремесленной деятельности? И было ли такое сочетание особенностью только исследованного на Неревском конце участка?

Ответить на второй вопрос смогли раскопки в других районах Новгорода. Оказалось, что сочетание с ремеслом свойственно всем без исключения боярским усадьбам Новгорода. Везде большие усадьбы включали в свой состав кроме господских хором, домов челяди и различного рода хозяйственных построек – от помещения для скота до поварни и бани – также и производственные ремесленные комплексы. Поскольку работавшие в них ремесленники жили не на своей собственной земле, не в своих собственных дворах, а во дворе и на земле феодала, значит, в таких случаях археологи имеют дело не со свободными, а с вотчинными, зависимыми от владельца усадьбы ремесленниками, отдававшими господину значительную часть доходов от своего производства и, по-видимому, получавшими от господина сырье.

На первый взгляд, такие отношения должны бы вызывать мысли о натуральном хозяйстве. Ведь в любой усадьбе, поддерживающей такой способ хозяйствования, проявляется постоянное стремление ни в чем не зависеть от рынка, а все производить руками живущих здесь же и подчиненных своему сеньору мастеров. Однако такой вывод оказывается совершенно неверным. Если бы на городской боярской усадьбе процветало натуральное хозяйство, мы наблюдали бы всякий раз очень разнообразный набор ремесленных производств. В действительности раскопки на каждой усадьбе обнаруживают остатки одного, во всяком случае, не более двух ремесел. В одних случаях это бывает кожевенная мастерская, в других – ювелирная или костерезная и т. д. Если на какой-либо боярской усадьбе с утра до вечера каждый день трудились кожевники, шившие обувь, или изготовлявшие рукавицы, или кроившие пояса, очевидно, что количество их продукции намного превышало потребности самой усадьбы, С другой стороны, и владелец усадьбы, и другие ее жители нуждались не только в обуви, рукавицах и поясах, а также и во многом другом, чего на этой усадьбе сами не делали. Следовательно, вотчинное боярское ремесло не только не похоже на производство усадьбы, живущей натуральным хозяйством, но диаметрально противоположно ему. Оно связано с рынком, работает на рынок и приносит боярину доход прежде всего потому, что и рассчитано главным образом на рынок. В его основе лежат товарно-денежные отношения, а не стремление удовлетворить все потребности натуральным путем.

Ремесленная мастерская неотделима от боярского хозяйства, как неотделимы от него принадлежавшие боярину пашни, луга, леса и рыбные ловы. Извлекая из нее прибыль, боярин и сам нес ради этой прибыли некоторые расходы. О таких расходах в сельском хозяйстве мы узнаем из берестяных грамот. «Поклон от Михаили к осподину своему Тимофию. Земля готова, надобе семяна» – читаем мы в грамоте № 171 «Поклон от Кондрата осподину своему Юрью и ото всих селян. Что еси, осподине, коне подавал…» – так начинается грамота № 446, крестьянское письмо Юрию Онцифоровичу. В одних случаях господин вынужден был давать крестьянам семена, в других – коней, иначе земля не будет вспахана и засеяна, а господин лишится своей доли урожая. Так же он наверняка вынужден был заботиться и о снабжении принадлежащей ему мастерской необходимым для ее работы сырьем, только здесь берестяной переписки не требовалось, поскольку мастерская находилась рядом с его хоромами. Впрочем, читая в одной из грамот список лиц, которые давали господину разные количества «тимо» – сафьяна (грамоты № 261-264), можно предположить, что такой специализированный оброк был нужен для поддержания вотчинного кожевенного производства.

В процессе исследования городской усадьбы возник один чрезвычайно интересный и нелегкий для решения вопрос. Писцовые книги конца XV в., исчисляющие сельскохозяйственные угодья Новгородской земли, позволяют говорить о значительном неравенстве богатств новгородских феодалов. Одни боярские семьи владели громадным количеством земли и распоряжались многими сотнями зависимых от них крестьян, извлекая и колоссальные доходы со своих вотчин. Владения других были менее значительными. Это более чем естественно в средневековом обществе. Нужно думать, что, например, Онцифоровичи, более ста лет руководившие новгородской политикой, были куда богаче некоторых их соседей-бояр, не добившихся такого же положения в управлении Новгородом.

Между тем, переходя от одной усадьбы к другой, мы не обнаруживаем ощутимого различия между ними. Все усадьбы Неревского раскопа, как уже говорилось, примерно одинаковы по своим размерам – от 1200 до 2000 квадратных метров. На всех имеется примерно одинаковый набор построек, включающий хоромы, хозяйственные сооружения, ремесленные мастерские. На всех усадьбах археологи извлекают из земли примерно одинаковый набор бытовых предметов. Правда, на усадьбе Юрия Онцифоровича в конце XIV в. был построен каменный дом – редкий для Новгорода показатель исключительного богатства его хозяина. Но это случилось достаточно поздно. В более раннее время, когда каменный дом еще не был построен, усадьба Юрия Онцифоровича и его знаменитого отца не отличалась от усадеб их ничем не прославивших себя соседей.

Возникло недоумение: если бы на всех этих усадьбах не были обнаружены берестяные грамоты, существовала бы какая-нибудь возможность определять, что в поле зрения археологов оказались жилища столь богатых и влиятельных граждан Новгорода? На подобный вопрос можно было ответить только отрицательно. Но значит ли это, что, невзирая на степень богатства, все боярские семьи в Новгороде владели совершенно одинаковыми усадьбами, различающимися только по именам их хозяев? Зная о многоступенчатой иерархии феодального общества, в частности об известном по письменным источникам делении самого боярства на «бояр великих» и «бояр меньших», мы даже на минуту не можем допустить такой нивелировки. В чем же дело?

Ответ был получен, когда все берестяные грамоты, найденные на Неревском раскопе, были положены на сводный план открытых здесь усадеб. Оказалось, что семье Онцифоровичей в пределах исследованного участка принадлежала не одна, а три или четыре усадьбы, расположенные в южной части раскопа, у перекрестка Великой улицы с Козмодемъянской. Более того, уже в ходе раскопок 1951-1962 гг. было предположено, что этими тремя или четырьмя усадьбами территория владений Онцифоровичей не ограничивается, что эти усадьбы составляют лишь пограничную часть большой территории города, принадлежавшей одной боярской семье. За пределами раскопа были намечены некоторые ориентиры, на: связь которых с боярской семьей Онцифоровичей указывали хорошо известные ранее письменные источники.

Один из таких ориентиров – церковь Сорока. мучеников, существовавшая некогда в 150 метрах к югу от Неревского раскопа, в направлении к Кремлю, В ней в 1316 г. похоронен Юрий Мишинич, а в 1342 г. – Варфоломей Юрьевич. Другой ориентир – церковь Спаса на Разваже улице, в 80 метрах к западу от Неревского раскопа, построенная в 1421 г. по инициативе Лукьяна Онцифоровича, родного брата Юрия Онцифоровича; эта церковь была разрушена в XVII в. Третий ориентир – также не существующая сегодня церковь Козмы и Демьяна на Козмодемьянской улице, в 40 метрах к западу от Неревского раскопа. Сюда в 1400 г. Юрий Онцифорович с другими боярами, как и он, прихожанами этой церкви, подарил богослужебную книгу.

Вполне логичной была мысль о том, что все пространство между Неревским раскопом и перечисленными здесь церквами входило в состав территории, принадлежавшей роду Онцифоровичей. Чтобы проверить это предположение, нужно было исследовать новые участки, расположенные в этом пространстве. Если и здесь найдутся грамоты, адресованные Онцифоровичам, – значит, действительно, их владения не ограничивались исследованными на Неревском раскопе усадьбами.

Летом 1969 г. новый небольшой раскоп был заложен между старым Неревским – примерно в 50 метрах от него – и местом церкви Спаса на Разваже улице. И первая же берестяная грамота, найденная здесь (ей присвоили номер 446), оказалась адресованной Юрию Онцифоровичу. Были обнаружены и другие подтверждения принадлежности участка роду Онцифоровичей. Эта проверка высказанного предположения, как кажется, подтвердила его. Если действительно все очерченное только что пространство принадлежало одному боярскому роду, то городские владения такого рода включали 10-15 компактно расположенных усадеб. Но на этих усадьбах кроме самих бояр жили многочисленные представители других сословий Новгорода. Подавляющее большинство населяющих усадьбы людей жило не на своей земле. Все эти люди находились в разных формах зависимости от владевших комплексом усадеб бояр. Вместе с тем боярский род, увеличиваясь с течением времени, сохраняет единство, которое проявляется в совместном владении комплексом этих усадеб, В конце XIV в. одной из усадеб комплекса владел сам Юрий Онцифорович, другой – его брат Максим, третьей – его сын Михаил, четвертой, по-видимому, - его брат Лукьян и т. д., но вместе все это составляло большое родовое владение.

В том, что, рассуждая так, мы стоим на правильном пути, убеждают некоторые особенности планировки новгородских концов. Рассказывая о землевладении Онцифоровичей в городе, мы заметили, что принадлежащий им комплекс усадеб со всех сторон окружен церквами, возникшими по инициативе владельцев усадеб. Об одной группе церквей в Новгороде кем-то было сказано, что они «кустом стоят». Вот такой «куст» мы видим и вокруг усадеб Онцифоровичей. Но, если внимательно рассмотреть план древнего Неревского конца, обозначив на нем все церкви – сохранившиеся и несохранившиеся, – мы обнаружим на нем и другие подобные «кусты».

К северу от комплекса изученных усадеб, на некотором расстоянии от них, например, имеется подобный «куст» – церкви Козмы и Демьяна на Холопьей улице, Георгия на Боркове улице, Якова на Яковлеве улице и Мины на Даньславле улице. Не окружают ли они комплекс городских владений другого боярского рода Неревского конца, подобный комплексу усадеб Онцифоровичей? Любопытно отметить, что в ближайшем соседстве друг к другу оказались две одноименные церкви Козмы и Демьяна – одна на Козмодемьянской улице, связанная с Онцифоровичами, а другая на соседней Холопьей улице, связанная с другим боярским родом. В этом противостоянии одноименных храмов виден некий элемент кичливого соперничества.

Новгородское боярство, владея в городе большими родовыми участками, представляло собой как бы систему кланов, территориальных гнезд, отделенных одно от другого, но несколько таких гнезд образовывало единство, называясь концом. Из летописных сообщений хорошо известно, что боярство каждого конца города было достаточно сплоченным. Борьба бояр за власть, за пост посадника, за возможность распоряжаться государственными доходами, ведущаяся на протяжении всего многовекового периода новгородской независимости, из столетия в столетие идет между концами, но не между боярскими кланами внутри концов. Концы вступают в союз друг с другом против другого конца или против такого же союза других концов. Причудливо меняется система этих союзов в зависимости от конкретных обстоятельств политической борьбы, но это всегда борьба концов.

Поэтому интересным оказывается происхождение самого слова «конец», обозначающего район города. В русском языке слово «кон», от которого происходит термин «конец», до сих пор имеет два значения – им обозначают рубеж, предел, но оно служит и синонимом слову «порядок». Мы привычно вкладываем в слово «конец» обозначение окраины, части целого, говоря, например, «Новгород делился на пять концов». Но в новгородских писцовых книгах при описании сельских местностей также употребляется слово «конец» в совершенно противоположном значении. Концом в них называется группа деревень, организационно объединенных, нечто вроде позднейшей волости. Не на концы делилась какая-то территория, а сам конец был формой объединения небольших населенных пунктов. «Не был ли когда-нибудь и сам Новгород Великий в подобном положении?» - спрашивал крупнейший советский историк Б. Д. Греков в опубликованном им до революции исследовании.

По сторонам древней Козмодемьянской улицы видны остатки построек XIV в.

Наблюдения, сделанные благодаря открытию берестяных грамот Онцифоровичей, убеждают, что так оно, по-видимому, и было. Кончанская система Новгорода восходит к глубокой древности, к моменту возникновения в нем городской жизни, а, может быть, еще и к догородской стадии его истории. Можно представить себе примерную картину того времени. На участке земли, находящемся в частном владении одного из родовых старейшин, стоял его двор, окруженный пахотными, огородными и луговыми угодьями. На некотором удалении от него располагались другие подобные владения, принадлежавшие иным членам родовой господы. Все эти владения составляли организованное единство – конец.

С течением времени каждый клановый участок с расширением семьи и выделением ее членов в особые ячейки превращался в квартал боярских усадеб, а пространства между такими кварталами застраивались и самими боярами, и горожанами других сословий.

Отражением такого процесса, по всей вероятности, было существование рядом с кончанской административной системой в Новгороде административной системы сотен. Концы объединяли боярские гнезда, а сотни - усадьбы горожан из других сословий. Соответственно и посадник представлял бояр, а тысяцкий (начальник над соцкими) - житьих людей (так в Новгороде назывались землевладельцы неаристократического происхождения), купцов и черных людей, сохранявших независимость от бояр. И хотя эти должности были выборными и представляли интересы другой социальной группы населения, бояре часто захватывали их, становясь соцкими и тысяцкими. Раньше нам было известно, что в XIV-XV вв. бояре стремились, если не удавалось, получить посадничью должность, к посту тысяцкого. Берестяная грамота № 279, найденная на усадьбе Максима Онцифоровича, начинается словами: «Поклон от старосте от Михале и от все Пашезерчев к сотьскым – к Максиму, и ко Онании, и к Къстянтину…» Жители села Пашозеро, доныне существующего в восточной части Ленинградской области, на одноименном озере, из которого вытекает приток Свири река Паша, адресуются к Максиму Онцифоровичу как к соцкому. Значит, родной брат посадника Юрия Онцифоровича возглавлял находящуюся поблизости от его усадьбы сотню небоярских усадеб.

Стремление бояр всячески подчинить себе население окрестных сотен в летописи проявляется достаточно заметно, особенно начиная с первой половины XIV в. В этом наступлении на сотни кроме захвата сотенных должностей боярами используются еще две возможности. Первая – привлечение в помощь боярству церковной организации. Мы уже видели, что боярское гнездо окружается церквами. Если гнезде состояло из 10-15 усадеб, а на каждой усадьбе жиле 20-30 человек, значит, в пределах боярского комплекса жило примерно 300-400 человек. Для такого числа людей хватило бы одной церкви, а не четырех, как у Онцифоровичей. Очевидно, поставленные на границе усадебных комплексов церкви были рассчитаны и на население ближайших сотен, недостаточно богатое, чтобы выстроить собственные храмы. В построенных Онцифоровичами церквах священники, состоящие на жалованье у владельцев боярского участка, получали возможность воздействовать на население сотен как на своих прихожан.

Другую возможность дает существование уличанской организации. Кроме городского веча и кончанских вечевых собраний в Новгороде существовали собрания уличан, т. е. жителей одной улицы, выбиравших своих уличанских старост и раскладывавших на всех владельцев усадеб повинности по мощению улиц, поддержанию их в чистоте и т. д.

Поскольку на улицу выходили частоколы и ворота разных усадеб- и боярских и сотенных,- само такое уличанское собрание, находясь под контролем могущественных бояр, несомненно, было важным средством подчинения сотен экономическим и политическим интересам кончанских бояр.

По своему происхождению любой клановый комплекс боярских владений в городе был как бы пережитком большой семьи древнейшего периода. Почему же бояре поддерживали этот пережиток? Из истории Новгорода хорошо известно, что это был город, в котором на протяжении столетий не прекращалась вооруженная борьба. Но это борьба даже в тех случаях, когда непосредственной ее причиной было классовое недовольство простых людей государственными порядками боярской республики, приобретала форму столкновения разных территориальных объединений Новгорода, Если борьба приводила к смене посадника, то в ходе столкновения на сторону существующих властей становился тот конец, родом из которого был правивший посадник. Другие концы выступали против него, выдвигая своих собственных претендентов на этот пост. Концы Новгорода боролись друг с другом, создавая изменчивые блоки, а победителем в такой борьбе в конечном счете становилась та или иная группа бояр, утверждавшая своего ставленника на посту руководителя государства. Во всех случаях конец выступал как цельная политическая единица.

Исследователей давно интересовал механизм политической борьбы в Новгороде. Была высказана, например, такая мысль. Разные районы города, возможно, населяли люди разной социальной принадлежности. В одних местах жили бояре, в других – купцы, в третьих – ремесленники. Поэтому столкновение территорий отражает расстановку классовых сил в новгородском обществе. Эта мысль опиралась на особенности в названиях разных концов и улиц города. Полагали, что на Торговой стороне жили купцы, в Плотницком конце- плотники, в Гончарском конце – гончары, на Холопьей улице – холопы, на Щитной – мастера, изготовлявшие щиты, и т. д.

Археологические раскопки развеяли эту гипотезу. И на Торговой стороне, и на Холопьей улице открыты богатые боярские усадьбы, а следы ремесленного производства оказались характерными для любых участков древнего Новгорода. Более того, как об этом уже рассказано выше, выяснилось, что и боярские хоромы, и ремесленные мастерские во многих случаях располагались на одних и тех же усадьбах. Иными словами, стало очевидным, что значительная часть простого населения Новгорода зависела от бояр больше, чем принято было думать. Эти люди не имели своих дворов, а вынуждены были жить на земле, принадлежащей боярам, составляя, таким образом, один из элементов боярского родового участка.

Такой участок был организацией политического единства боярского рода, а с помощью уличанских и кончанских собраний – средством политического единства бояр целого конца. Но в то же время такая организация препятствовала политическому объединению трудового населения, например ремесленников. Разделенное частоколами боярских усадеб и родовых боярских комплексов зависимое от бояр население было лишено возможности объединиться по профессиональному и социальному признаку для коллективной защиты своих классовых интересов. Именно поэтому в Новгороде не возникло ремесленных цехов, а купеческие организации объединяли лишь самых богатых купцов, уже превратившихся в феодалов.

Простое население родовых боярских гнезд испытывало, нужно думать, еще более сильный классовый гнет, нежели независимое население сотен, однако классовое недовольство боярских ремесленников и холопов всегда могло быть направлено в нужное боярам русло. Вы недовольны условиями своей жизни, говорили бояре, но ведь, в ваших трудностях виноваты плохие правители. Их нужно свергнуть, а на их место посадить нас. Помогите нам в нашей борьбе за должность посадника или тысяцкого, и мы не забудем вашей помощи.

Схема народных восстаний в Новгороде на протяжении столетий однообразна. Простой люд поднимается на борьбу против усиления классового гнета, но в конечном счете оказывается помощником то одной, то другой боярской группировки, стремящейся утвердить во главе боярской республики своего ставленника. Таким образом,, сама структура организации новгородского боярства препятствовала быстрому росту классового самосознания ремесленников, холопов, мелких торговцев.

Береста пока не дает материала об отношении ремесленников к условиям их быта и об изменении этого отношения в процессе усиления боярского гнета, поскольку ремесленники жили в самом Новгороде и в берестяной переписке между ними и боярами не было необходимости. О формировании классового сознания трудового люда мы можем судить по письмам, связанным с крестьянским бытом. В 1973 г. при раскопках в Старой Руссе была найдена грамота № 10 (по старорусскому счету), написанная в XII в.: «Се грамота от Яриль ко Онание. В волости твоей толика вода нити в городищяньх. А рушань скорбу про городищяне. Алее хоцьши, ополош дворяна, быша нь пакостил». Автор письма Ярила пишет владельцу волости Городище Онании от имени рушан - жителей Русы. Надо полагать, что Ярила - видное лицо администрации Русы.. В Городище голод, городищанам нечего есть, они могут «только воду пить», о чем стало известно в Русе. «Если хочешь, настращай c его ключника, «дворяна», чтобы он не пакостил», советует Ярила Онании. Это вполне доверительна переписка двух феодалов, основанная на полном взаимопонимании. Надо думать, ты сам виноват в том, что в твоей волости народ голодает, но ведь ты имеешь возможность свалить все на управляющего. Таков примерно ход мыслей Ярилы. Сами городищане молчат и ничего не требуют.

Спустя два века положение несколько меняется.

По-прежнему плохо и голодно в деревне. Но крестьяне уже сами жалуются господину на свою тяжелую долю: «Поклон ко Юрью и к Максиму от всих сирот. Цто еси дал нам за клуцка, за нас не стоть, нас продаеть, и окрадони от ного есми… Аже ему будьть сидить, намам сил и ниту сидити. А да нам смирного человека. А на том тобе цолом» – «Поклон Юрию Максиму от всех сирот. Что ты дал нам за ключника? За нас не стоит, обременяет нас поборами, и мы ограблены… Если он будет и дальше сидеть, нам оставаться нет сил. Дай нам смирного человека. А мы тебе челом бьем» (грамота № 370). Или другая грамота начала XV в.: «Осподиню Михаилу Юрьвицу, си посадницю, паробок твои Кля цоло бие. Како, осподине, пожалуеши волости. Половина пуста, и котор осталися, ити хотя. Жалуби хотя, осподине, жалоби, осподине, подати убавити. А тоби, своему осподиню, цолом бию» – «Господину Михаилу Юрьевичу, сыну посадничьему, паробок твой Кля челом бьет. Как, господин, пожалуешь волости? Половина запустела, а те, которые остались, уходить хотят. Жаловаться хотят, господин, жаловаться, чтобы ты, господин, подати убавил. А я тебе, своему господину, челом бью» (грамота № 301). По-прежнему между господином и крестьянином в таких письмах – а их найдено уже немало-стоит ключник, в котором до поры до времени крестьяне видят главного виновника своего тяжелого положения, уповая на доброту и справедливость господина.

Лишь в XV в., когда боярство в целом пришло к власти, организовав верховный орган республики с участием представителей всех боярских кланов, наступили всеобщее прозрение и разочарование. Народный гнев тогда был направлен не против отдельных бояр, а против всего боярского сословия. Именно тогда впервые стали говорить обо всех боярах как о супостатах «простой чади», о неправедном боярском суде, отсутствии закона. И тогда, в эпоху последнего столкновения боярского Новгорода с великокняжеской Москвой, республика бояр не нашла поддержки у «простой чади» – гончаров и сапожников, плотников и кузнецов, отказавшихся воевать за своих господ.

«Напиши мне шестокрылых ангелов…»

Поразительной особенностью средневекового Новгорода было громадное число в нем церквей. Во время присоединения Новгорода к Москве в конце XV в., когда Иван III энергично осваивал доставшееся ему новгородское наследство, были составлены многочисленные писцовые книги, исчисляющие недвижимое имущество и доходы с него. В числе этих документов имеется и роспись всех новгородских церквей. В ней перечисляется 84 больших храма и 79 маленьких, придельных, пристроенных к большим церквам или устроенных внутри них. Историки по-разному определяют число жителей в средневековом Новгороде- от 10 до 20 тыс. человек. Если даже остановиться на средней цифре – около 15 тыс., – получается, что один алтарь приходился менее чем на сто жителей. Но, кроме того, в Новгороде и ближайших к нему окрестностях существовало несколько десятков монастырских церквей.

Казалось бы, изобилие церквей должно свидетельствовать об особой набожности новгородцев, которая - неизбежно в таком случае должна отразиться и в берестяных грамотах. Между тем число богослужебных текстов на бересте минимальное. За все время раскопок их было найдено всего три или четыре на пятьсот с лишним писем, касающихся сугубо житейских дел. В числе этих текстов оказалась и единственная пока в Новгороде берестяная книжечка, написанная и потерянная во второй половине XIII в. Эта книжечка размером пять на пять сантиметров и объемом в семь исписанных страниц содержала текст молитвы, которую пели во время богослужения очень редко – один раз в восемь недель. Такая книжечка служила ее владельцу как бы шпаргалкой.

Таким образом, характер берестяных грамот и число церквей в Новгороде находятся в явном противоречии друг с другом. Грамоты вовсе не отмечают особой религиозности горожан. В чем же причины столь широкого церковного строительства в Новгороде? Их, надо думать, следует искать в иных обстоятельствах.

Одно из этих обстоятельств рассмотрено выше. Бояре окружали свои родовые гнезда церквами, используя зависимых от них священников для воздействия на свободное население независимых кварталов-сотен. Другое обстоятельство открывают берестяные грамоты

При раскопках на древней Ильиной улице в слое XV в. была найдена грамота № 413: «Челобитье от Смена к попу Ивану. Чоби еси моего москотья моего пересмотреле, дадбы хорь не попортиль. А я тоби, своему осподину, челом бию в коробки. А послал есмь клучь Степаном. А помитка горносталь».

Степан называет попа Ивана своим «господином», но, как это ясно из дальнейшего, в данном случае употреблена лишь вежливая форма, подобная позднейшим уважительным оборотам русской переписки. Семен бьет челом попу Ивану «в коробке», т. е. просит его относительно какой-то коробки, ключ от которой он послал попу Ивану со Степаном. Степан, по-видимому, привез от него и это берестяное письмо. В коробке хранится какое-то «москотье», которое может попортить - если только еще не попортил - «хорь». За заботу о содержимом коробки Семен обещает попу в подарок горностаевый мех.

Странным, на первый взгляд, кажется здесь упоминание «хоря». Хорь, или хорек, питается птицей и мелкими зверьками, которые вряд ли могут находиться в коробке под ключом. Объяснить содержание грамоты мог бы термин «москотье», но он встречен в древнем тексте впервые. Имеется, правда, в договоре Новгорода с магистром Ливонского ордена, заключенном в 1481 г., такая фраза: «А приедет новгородец на Ругодив с воском, или с белкою, или с москотильем…» Но эта фраза не объясняет ничего, кроме того, что загадочное «москотье» или «москотилье» было одним из важнейших товаров на международном рынке. Объяснить этот термин позднейшим понятием «москательный товар» вряд ли возможно: так назывались красильные и аптечные припасы, употребляемые в разных ремеслах. Такие припасы никогда не играли важной роли в новгородской торговле с Западной Европой. К тому же и хорь никак не мог питаться ими. В XVII в. документы упоминают «москотинныи товар», под которым подразумеваются ткани и мелкие изделия из них. Но при чем тут хорь? На помощь приходит Толковый словарь В. И. Даля. В нем среди значений слова «хорь», кроме общеизвестного «хищный зверек», имеется еще и такое: «моль платяная». Вот теперь все встало на место. «Москотьем» назывались ткани, а Семен просит попа Ивана пересмотреть эти ткани, хранящиеся в запертой коробке, – не начала ли их тратить моль? Но почему же этим должен заниматься поп?

В грамоте № 177, написанной в XIV в. Максимом Онцифоровичем, в частности, говорится: «Поклон от Максима ко попу. Дай ключи Фоми…» Если только Максим не доверил попу ключей от собственных хором, то и в этом случае речь идет о необходимости войти в церковь тогда, когда там нет богослужения, т. е. об аналогичном случае.

На вопрос, какое отношение к товару, почему-то оказавшемуся в церкви, имеет поп, помогает ответить одна летописная фраза. Описывая страшный пожар 1293 г., во время которого, воспользовавшись всеобщим смятением в городе, «злые люди» занимались грабежом и «что в церквах, а то все разграбиша», летописец добавляет: «…в святом Иване над товаром сторожа убиша». Значит, церковь использовалась не только для богослужения, но и для хранения наиболее ценных товаров. И это более чем естественно в деревянном городе, где пожары вспыхивали постоянно, пожирая незащищенные от огня дома и усадьбы и вылизывая сосновые настилы мостовых. Гибель в огне была естественным концом любого деревянного дома, что хорошо заметно во время раскопок. Иные описанные в летописи понсары были настолько грозными, что огонь перебегал по ладьям на противоположную сторону Волхова, а люди спасались от нестерпимого жара, стоя по горло в реке или укрываясь в колодцах, которых в Новгороде было очень мало. В этом пламени сгорали книги и иконы, плавились ювелирные украшения и в золу превращались затейливые узоры резного убранства домов. Опасность пожара была повседневной и неотвратимой. Именно она, в частности, вызвала необходимость хранить деньги в земле; потому в лесной и в лесостепной полосе наглей страны находят так много древних монетных кладов. Но в землю не спрячешь меха или дорогие ткани. Своего рода «несгораемыми ящиками» для их хранения служили каменные церкви. В средневековых церквах Новгорода всегда можно увидеть в стенах ниши и нишки, в которых некогда находились такие ценности. А позднее, уже в XVI в. церкви строились в два или даже в три этажа, причем нижние этажи целиком отводились для хранения дорогих товаров, были прежде всего складскими помещениями.

Можно было предполагать, что число религиозных текстов значительно увеличится, если раскопками будет затронута усадьба духовного лица. Во время работ на Неревском конце небольшой участок, на котором во второй половине XIII в. жили священники, был однажды обнаружен. Как раз на нем и были найдены обрывки немногочисленных текстов церковно-литературного содержания. На этом участке, входившем в состав усадебного комплекса Онцифоровичей, скорее всего располагались священнослужители одной из построенных Онцифоровичами церквей.

Целая усадьба церковников была открыта на древней Черницыной улице в Людине конце во время раскопок 1973-1977 гг. Она имела громадную площадь, такую же, как любая боярская усадьба, а связь ее с церковью прослеживалась на протяжении длительного периода - с середины XII до XIV в.

Сначала эта связь проявилась в особенностях состава вещевых находок. Рядом с обычной утварью здесь стали встречаться не вполне обычные предметы: обломок паникадила - большого светильника, помещавшегося в центральной части храма, обрывки вышитых золотой нитью церковных облачений, золотые украшения священнических риз, обломки бронзовых тисненых окладов для икон. Связь владельца усадьбы с церковью подтвердилась несколько неожиданным путем. В слое середины XII в. здесь были обнаружены остатки большого деревянного дома, который, как и почти все северные русские дома, был двухэтажным. В верхнем этаже домов располагались жилые комнаты; в нижнем, называемом подклетом, было холодное помещение для разного рода хозяйственных нужд. В Новгороде во время раскопок было открыто больше тысячи остатков подобных домов, но только в этом пол нижнего этажа вскоре после сооружения дома был выстлан кирпичом – плинфой, которая тогда употреблялась только для строительства церквей. Дендрохронологический анализ остатков этого дома позволил установить дат его сооружения: 1149 г. Взять кирпич со строительства церкви к себе на усадьбу для ее благоустройства мог по-видимому, только священник.

В изобилии встречались здесь и берестяные грамоты. Всего за пять лет раскопок усадьба на Черницыной улице дала сорок один берестяной документ. Из них двадцать самым убедительным образом подтверждали принадлежность владельцев усадьбы к духовному сословию потому, что это были никогда не встречавшиеся ранее церковные поминания. Процитирую одно из них – грамоту № 508:

«Иосиф, Онуфрио, милостиви на сиа: София, Федосия, Улияна, Пелагия, Деметре, Павело, Оводокия, Офимию, Гюръги, Мирофа».

Святые Иосиф и Онуфрий отмечаются в церковных службах в один и тот же день - 4 января по старому стилю. В этот день священнику, жившему на раскапываемой усадьбе, была подана берестяная записка с молитвой, обращенной к этим святым и призывающей их милость на большую группу богомольцев, названных здесь по именам.

Кто же был хозяином этой усадьбы? Уже в первый год раскопок удалось установить имя ее владельца, жившего здесь в конце XII – начале XIII в. Из прослоек этого времени была извлечена грамота № 502 с таким текстом: «От Мирслава к Олисьеви ко Грициноу. А тоу ти вънидьте Гавъко Полоцанино. Прашаи его, кодь ти на господь витаеть. А ть ти видьло, како ти было, и я Ивана ялъ, постави и пьредь людьми. Како ти взмоловить».

Перевод этого достаточно трудного для восприятия текста звучит так: «От Мирослава к Олисею Гречину. Тут войдет Гавко Полочанин (житель Полоцка). Потребуй от него ответа, где он остановился. Ведь ты это видел, как получилось, когда я Ивана схватил и поставил его перед свидетелями. Как он ответит?» Грамота связана с судебным разбирательством по делу какого-то Ивана, свидетелем по которому- по-видимому, на стороне Ивана - должен выступить Гавко Полочанин. Мирослав советует Олисею Гречину, когда войдет Гавко, спросить у него, где он в Новгороде остановился. Вероятно, от его ответа («како ти взмоловить») зависит дальнейший ход следствия. Нужно полагать, что эта записка написана и передана адресату во время судебного заседания непосредственно перед допросом Гавки, а Мирослав и Олисей Гречин были членами суда, рассматривавшего дело Ивана.

Три обстоятельства кажутся немаловажными для установления личности автора и адресата записки: место находки документа, фигурирующие в нем имена и сама причастность Мирослава и Олисея к судебному следствию.

Кстати, уже позднее, в 1976 г. в тех же слоях усадьбы на Черницыной улице была найдена берестяная грамота № 531, подтвердившая связь владельца усадьбы с судом. На двух сторонах длинного листа бересты мы прочли письмо некой Анны брату Клименту. Анн.а просит Климента вмешаться в ее судебный конфликт с Коснятином. Коснятин обвинил ее и членов ее семьи в том, что они злоупотребили его доверием, отдавали находящиеся у них деньги Климента в долг под проценты, извлекая, в свою пользу доход, и при этом оскорбил Анну и ее дочь. По закону Анна имеет право предъявить встречный иск и требовать от Коснятина уплаты штрафа. Брат же должен заступиться за свою сестру. К населению усадьбы никто из названных лиц не имеет отношения. По-видимому, письмо Анны было принесено сюда в связи с рассмотрением ее дела.

Как уже нам известно, грамота № 502 найдена на усадьбе церковников. Поэтому в поисках адресата наиболее интересны имена духовных лиц, причем не рядовых священников, на что указывает величина.усадьбы на Черницыной улице. Само прозвище «Гречин» также ведет к мысли о принадлежности его владельца к духовенству: греки в средневековой Руси чаще всего бывали связаны с церковью. В частности, в Новгороде по письменным источникам известно пять Гречинов. Из них трое были художниками, писавшими фрески: Гречин Петрович в XII в., Исайя Гречин и Феофан Грек, в XIV в., а два- церковные деятели: Савва Гречин в середине XIII в. был попом церкви Константина и Елены, а потом стал новгородским архимандритом, а еще один Гречин, которого летописец не называет по имени, – кандидатом в новгородские архиепископы. Этот последний и интересует нас в первую очередь потому, что он жил на рубеже XII-XIII вв.

Новгородская летопись под 1193 г. рассказывает о событиях, последовавших за смертью новгородского архиепископа Гавриила. Когда решался вопрос о его преемнике, новгородцы назвали трех кандидатов: Митрофана, Мартирия и Гречина. Новый владыка по новгородской традиции избирался жеребьевкой, и счастливый жребий был вытянут в пользу Мартирия. О Гречине в этом рассказе говорится, что он не впервые выдвигался на пост архиепископа и, значит, так же неудачно для себя участвовал в жеребьевке в 1186 г., когда умер предшественник Гавриила, его родной брат архиепископ Иван-Илия. Гречин в летописи не назван по имени, но само по себе это немаловажно. Надо полагать, что в конце XII в. в Новгороде был только один Гречин, пользующийся столь высоким авторитетом.

Если отождествление адресата записки с Гречином летописного рассказа справедливо, то в авторе грамоты № 502 – Мирославе нужно предполагать лицо, носящее достаточно высокий сан в структуре новгородского общества того времени! Единственный человек по имени Мирослав рубежа XII-XIII вв., который может претендовать на авторство документа, – знаменитый боярин и герой новгородской истории посадник Мирошка (Мирослав) Нездинич.

Мирошка Нездинич был избран на посадничество в 1189 г. Спустя семь лет новгородцы отправили его во главе посольства в Суздаль к могущественному князю Всеволоду Большое Гнездо с требованием прислать в Новгород на княжение сына вместо другого ставленника Всеволода князя Ярослава Владимировича, которого новгородцы возненавидели «злобы ради его». Всеволод схватил Мирошку, что привело к изгнанию из Новгорода князя Ярослава. В плену у Всеволода Мирошка находился до конца 1197 г., «сидев 2 лета за Новгород», и его возвращению, как сообщает летописец, «рады быша Новегороде вси от мала до велика». В 1199 г. Мирошка снова ездил во главе новгородского посольства к Всеволоду за новым князем Святославом Всеволодовичем, добившись удовлетворения новгородских требований. Умер он в 1203 г., приняв перед самой смертью пострижение в монахи в Юрьевом монастыре; в этом монастыре он и был похоронен со всеми почестями.

В приведенных сопоставлениях имеется одно слабое место. А вдруг записка Мирослава Гречину оказалась на раскапываемой усадьбе случайно и не имеет к ней прямого отношения? Кто-либо из посетителей поповского двора бросил ее здесь, или занесло ее с улицы порывом ветра. Тогда и характеристика усадьбы не имеет никакого отношения к личности адресата.

Понятным поэтому оказывается то удовлетворение, которое мы испытали летом 1977 г., когда в том же слое был найден небольшой берестяной ярлык с надписью: «Грипьнъ» – «Гречин». Подобные ярлыки при раскопках уже встречались, они привязывались к разным предметам, если, посылая такой предмет, нужно было обозначить имя получателя. Эта находка окончательно подтвердила принадлежность усадьбы на Черницыной улице в конце XII в. Олисею Гвечину.

Прошло несколько дней после находки ярлыка, получившего в общем счете берестяных грамот номер 546, и на лабораторный стол экспедиции легла грамота № 549, найденная на том же участке. Она начиналась словами: «Покланяние от попа къ Грьциноу». Владелец усадьбы поп Олисей Гречин получил письмо от другого попа, и это вполне естественно. Нужно думать, у попов было немало общих дел, нуждающихся в обсуждении. Какое же дело побудило неизвестного нам по имени попа написать Олисею? Обычное для Олисея, но совершенно неожиданное для нас:

«Поклоняние от попа къ Грьциноу. Напиши ми шестокриленая ангела 2 на довоу икоунокоу, на верьхо деисусоу. И цьлоую тя. А богъ за мездою или лади вься» – «Поклон от попа к Гречину. Напиши мне двух шестокрылых ангелов на две иконки, на верх деисуса. И целую тебя. А бог вознаградит или как договоримся». Здесь одно слово, нуждающееся в объяснении, – «деисус». Так называлась иконописная композиция, помещавшаяся обычно в иконостасе, отделяющем служебную часть церкви от помещения для молящихся.

Итак, Олисей Гречин – не только поп, но и художник-иконописец, который писал иконы за плату, но мог позволить себе писать их и безвозмездно. Что это было для него не случайным занятием, показали следующие берестяные находки.

Грамота № 553 была написана на двух сторонах случайного листа бересты – обрезанного по краям днища небольшого лукошка. На одной стороне обычное поминание: «Лука, Иоанн, Кюрил, Стефано, София, Мануила, Мария, Феларь, Мария, Мария, Василий, Иоанн…» На другой стороне иным почерком написан еще один ряд имен, но расположены они колонками – так, как обычно писали на иконах по сторонам изображений святых.

Если бы в центре этой надписи не было инициалов Христа, можно было бы предположить, что это тоже поминание, только несколько манерно написанное. Но в поминаниях записывались имена людей, о здравии или за упокой души которых надлежало молиться, а не имя бога. Поэтому объяснить надпись оборотной стороны берестяной грамоты № 553 возможно только одним способом. Олисей Гречин, получив как поп поминальную записку для прочтения ее во время богослужения, уже как художник на ее обороте записал композицию заказанной ему иконы. Нужно было написать в центре иконы Христа, а по сторонам его попарно Анну и Григория, Феодосия и Захария. По-видимому, это все святые, одноименные членам семьи заказчика, ангелы-хранители живших в конце XII в. людей, которых звали Анна, Григорий, Феодосии и Захария.

Затем последовала находка грамоты № 558, написанной той же рукой, что и грамота № 546. Она начиналась словами: «От попа от Минь ко Грьциноу» -«От попа Мины к Гречину». В грамоте № 546 поп не назвал себя по имени; оказывается, его звали Миной. «А боуди семо ко Петровоу дьни съ икоунами усьтримо»- «Будь здесь с иконами к Петрову дню, не мешкая». Трудно сказать, идет ли здесь речь о тех же самых иконах, о которых мы знаем из грамоты № 546, но это снова письмо, адресованное художнику.

Если берестяные грамоты открыли нам имя неизвестного ранее художника и тождество его с видным священником, известным по летописному сообщению, то весь остальной комплекс находок его усадьбы убедил в том, что занятия живописью были у него не случайным, второстепенным увлечением, а второй профессией.

В комплекс находок, во-первых, входит не меньше десяти заготовок для маленьких икон. На некоторых из них сохранились следы краски. Значит, в земле оказались не только заготовки, но и остатки уже написанных иконок. Во-вторых, на усадьбе найдено множество небольших кусочков янтаря, таких, какие не могли быть остатками производства ювелира или сырьем для изготовления украшений. Спекшиеся массы янтарных кусочков обнаруживались в глиняных горшках, к которым они прикипели, и в холщевых свертках. Такой янтарь мог быть пригоден только для художника. С добавлением янтаря варилась олифа, которой покрывали поверхность живописи сразу после того, как икона была написана. Но янтарь добавляли в масло, а масло – оливковое или конопляное – привозили издалека, из южных районов Руси и из Крыма. Значит, кроме самого янтаря на усадьбе художника должны были оказаться и осколки глиняной тары, в которой с юга везли в Новгород масло. Действительно, на усадьбе Гречина обломки амфор южного типа - именно они служили основной тарой для транспортировки с юга масла – обнаруживались в изобилии. Найдены были здесь и кусочки краски, запас пережженного привозного камня – возможно, малахита, – который перетирался на краску, а также маленькие сосуды для краски. Все эти предметы концентрировались в развале большого деревянного дома явно производственного назначения, в котором можно угадывать здание иконописной мастерской.

Иконописание на усадьбе Гречина дополнялось связанными с ним ремеслами. Были найдены многочисленные обрезки тонкой листовой бронзы, из которой изготовлялись нарядные орнаментированные оклады для икон, и обломки самих окладов. Чтобы обрезки меди не пропадали без пользы, здесь же было налажено и производство из них бубенчиков, все стадии изготовления которых можно наблюдать и изучать на материалах раскопок.

Итак, впервые археология вошла в соприкосновение с искусством живописи. До сих пор мы имели дело с боярами и купцами, со священниками и ростовщиками, с ремесленниками разных профессий и крестьянами, с рыболовами и охотниками, но никогда еще береста не приводила нас во двор художника, творца высокого искусства, создателя художественной славы Новгорода. Мы узнали его имя, не отмеченное в истории русского искусства.

Но, может быть, он не отличался большим талантом, потому и не был отмечен современниками? Возразим на это сомнение, обратившись к летописи. Выше уже был упомянут новгородский художник Гречин Петрович, живший в XII в. Обратим внимание на дату, под которой он упоминается в рассказе летописца, – 1196 г. «Томь же лете, – сообщается в Новгородской летописи, – испьса церковь на воротех архепископ Мартурии святыя Богородиця, а писець Грьцин Петровиць» – «В том же году расписал архиепископ Мартирий надвратную церковь Богородицы, а художник был Гречин Петрович». Имеется в виду каменная церковь Богородицы на Пречистенских воротах новгородского Кремля, которую построили в 1195 г. Теперь рассмотрим всю цепочку фактов: церковь Богородицы расписана в 1196 г., неподалеку от нее находилась усадьба Гречина, жившего в те же самые годы и бывшего священником; на его дворе обнаружены остатки иконописной мастерской. У нас имеются все основания предположить, что Олисей Гречин, владелец этой усадьбы, и Гречин Петрович, автор росписей надвратной церкви,- одно и то же лицо, полным именем которого было Олисей Петрович.

Был ли он Гречином, т. е. греком, по прозвищу или по происхождению? Ответить на этот вопрос позволяет найденная на его усадьбе в 1977 г. еще одна берестяная грамота- № 552, в которой по-гречески, с соблюдением правил греческого письма написано: «Меркурию святому воину». Это, по-видимому, еще один заказ, записанный художником, который, таким образом, был греком, на родном языке. Меркурий был покровителем Смоленска, как София - покровительница Новгорода. Поэтому можно предполагать, что эта грамота относится к 1210 г., когда в Новгород из Смоленска был приглашен знаменитый князь Мстислав Мстиславович Удалой.

Берестяные грамоты, как кажется, позволяют сказать кое-что и о семье Олисея Гречина. В грамоте № 548, обгоревшей с одного края и найденной в слоях 80-х или 90-х годов XII в., речь идет о каком-то сложном конфликте. По Новгороду распространились слухи о том, что некие Моислав и Микита, которым адресована эта грамота, захватили и спрятали товар какого-то Олексы. Автор письма советует им вернуть товар и восстановить свою репутацию. Один из адресатов письма – Моислав известен летописцу, который под 1194 г. рассказал, что новгородцы ходили в неудачный поход на Югорскую землю в Приуралье, потерпели поражение, а на обратном пути казнили Моислава Поповича, несправедливо заподозрив его в измене. Как видим, Моислав был поповичем, но ведь письмо найдено на усадьбе Олисея Гречина, который был попом. Другое важное обстоятельство: когда спустя полтораста лет, в 1365 г. рядом с бывшей усадьбой Олисея Гречина была выстроена каменная церковь Троицы, летописец сообщил, что она сооружена «югорцами», т. е. новгородцами, имеющими дела с югрой, с управлением Югорской землей. Если Моислав действительно был сыном Олисея Гречина, то мы видим, как уже следующее после Олисея поколение превращается из греков в русских людей. Это, между прочим, касается и судеб византийского искусства на Руси. Историки живописи давно уже заметили, что приезжавшие в Русь византийские художники - «греки» очень быстро впитывали местные влияния и становились выразителями новгородских, суздальских или московских традиций, обогащая их собственным опытом.

Открытие художественных мастерских при археологических раскопках возможно и в дальнейшем. На Ильинском раскопе еще в 1964 г. в слое середины XII в. была обнаружена деревянная заготовка для маленькой иконки, подобная тем, что позднее найдены на Черницыной улице. На двух ее сторонах, обрамленных высоким бортиком, нет изображений. Их не успели сделать. А может быть, они и были сделаны, но полностью разрушились во влажной почве. Вместо изображений каждая сторона расчерчена на четыре четверти, и в каждой четверти помещены надписи. На одной стороне в верхнем углу написано: «Иесуса ту написить», в верхнем правом: «Богородицу», в нижнем левом: «Онуфрия ту написи», в нижнем правом: «Феодора Тирона». На другой стороне также четыре надписи. В левом верхнем углу: «Михаила», в верхнем правом: «Евана», в нижнем левом: «Климента», в нижнем правом: «Макария». По-видимому, заказчик назвал святых, изображения которых он хотел бы видеть на маленькой походной иконке.

Берестяная почта столетий

Мы познакомились с некоторыми берестяными письмами, найденными в Новгороде, и с теми возможностями, которые они дают для изучения средневековой истории, для понимания не только бытовой обстановки прошлого, но и самих процессов развития новгородского общества. Главная ценность этих документов в том, что они максимально расширяют границы нашего познания прошлого, будучи источниками универсальными. Наполненные заботами одного дня, их тексты отражают все разнообразие Кремлевская стена с башнями этих забот, а сумма уже найденных берестяных rpамот способна дать представление о взаимосвязи людей, живших в одно время, и о связи поколений.

Если каждый берестяной документ можно соединить с небольшим осколком зеркала, навсегда запечатлевшим крохотную, случайно отразившуюся и нем частицу давно исчезнувшего мира, то, собрав их вместе, объединив с известными ранее письменным источниками и открываемыми каждый год археологическими комплексами, мы уже сегодня можем меч тать о том, что придет время, когда разбитое зеркало будет собрано так, что в нем будет виден весь средневековый Новгород, в живых подробностях и деталях.

Можно позавидовать будущим историкам, которые сведения об истории Новгорода, его экономике, политике, культуре будут черпать не из сотен, a тысяч берестяных документов, получив возможности ставить и решать такие проблемы, которые сейчас мы не способны далее предугадать.

Чтение любого вновь найденного берестяного листа – это всегда соприкосновение с чудом. Прошли столетия, в которых жили, работали, мечтали, радовались, мучились и умирали люди, имена и мысли которых угасли вместе с ними. Их помнили дети, смутно припоминали внуки, а уже во времена правнуков память о них стиралась, казалось бы, бесследно, и никто на земле не знал и не мог знать о человеке, когда-то прожившем свою, подчас нелегкую, жизнь. И вот спустя века из небытия воскрешены чти люди, становятся известными их имена, звучит речь, повествуя нам о наполнявших их заботами быстротекущего дня, и мы вступаем в непосредственный контакт с ними, становясь их новыми адресатами.

Из глубины веков, из глубины пластов каждое лето идут к нам письма наших предков. Берестяная почта столетий бесперебойно работает уже более четверти века, принося людям XX столетия корреспонденцию, невостребованную со времен средневековья.