Берестяная почта столетий

Акулова передала свою находку начальнику раскопа Гайде Андреевне Авдусиной, а та окликнула Артемия Владимировича Арциховского, на долю которого достался главный драматический эффект. Оклик застал его стоящим на расчищаемой древней вымостке, которая вела с мостовой Холопьей улицы во двор усадьбы. И стоя на этой вымостке, как на пьедестале, с поднятым пальцем, он в течение минуты на виду у всего раскопа не мог, задохнувшись, произнести ни одного слова, издавая лишь нечленораздельные звуки, потом хриплым от волнения голосом выкрикнул: «Я этой находки ждал двадцать лет!»

С тех пор прошло больше четверти века. К концу полевого сезона 1978 г. число берестяных грамот в Новгороде достигло 571, день 26 июля 1951 г. навсегда останется в истории науки как дата открытия нового источника исторических знаний, без которого уже сегодня наука не может обойтись.

Потому что уже первая берестяная грамота открыла возможность ожидать последующих находок не как чуда, совершающегося один раз в полтораста лет, а искать их упорно, изо дня в день, зная, что каждый день раскопок способен увеличить их число. Эта грамота навсегда перечеркнула сомнения, связанные с опасностями пребывания берестяного текста в земле: на ее написание не потребовалось ни одной капли чернил. Буквы, образующие тринадцать строк, были процарапаны, вернее, выдавлены твердым острием, навсегда впечатавшись в гладкую поверхность берестяного листа. Забегая вперед, скажем, что точно таким же способом написаны почти все берестяные грамоты, которым еще предстояло быть найденными и только два документа – грамоты № 13 и 496, относящиеся к XV в., написаны чернилами, и их не удается прочесть до конца даже с помощью инфракрасных лучей.

Уже найдены и продолжают обнаруживаться каждый год и инструменты для письма на бересте. Писала – так они назывались в древности, – костяные или железные, представляют собой заостренные стержни с плоской лопаточкой на верхнем конце. Их неоднократно находили и прежде в Новгороде и в других средневековых городах, не догадываясь до открытия берестяных грамот об истинном назначении и называя в описях шильями, булавками или просто загадочными предметами. Найдены были несколько раз и кожаные чехлы для писал, в которых они прикреплялись к поясу.

Однако вечером 26 июля 1951 г. мы еще не знали того, что знаем сейчас. Было очевидно только одно; если берестяные грамоты в земле неистребимы, значит, можно рассчитывать на их повторные находки. Не знали же мы в этот день, как часто они могут повторяться. Ведь если на Руси грамотными были только князья, бояре и попы тогда подобные находки сохранят свою исключительность.

Первая берестяная грамота содержала пространную запись о «поземе» и «даре» с разных поименованных в ее тексте сел. Поземом в Древней Руси назывался налог феодалу за право проживать на его земле. Дар – тоже налог, который уплачивался феодалу во время посещения им своих владений. Очевидно, что берестяная грамота принадлежала крупному феодалу (его звали Фомой) – боярину или духовному лицу.

Судьба устроила так, что для сомнений было отведено лишь два дня. Уже 27 июля была найдена вторая берестяная грамота, в которой содержалась еще одна запись дара, на этот раз с именами карел, обязанных платить эту пошлину феодалу. А 28 июля было открыто первое берестяное письмо в полном смысле этого слова, т. е. не записка, сделанная для памяти, а текст, написанный одним человеком для другого и посланный издалека. Грамота № 3 была в древности немного повреждена, утратив часть первой строки. Вот что в ней прочлось:

«Поклон от Грикши к Есйфу. Прислав Онанья, молви… Яз ему отвечал: не рекл ми Есиф варити перевары ни на кою. Он прислал к Федось: вари ты пиво, седишь на безатыцине, не варишь жито».

Грикша (Григорий) сообщает Есифу (Осипу), что Онанья прислал распоряжение варить пиво. Грикша отказал ему, сославшись на Есифа, который ему на этот счет никаких указаний не давал. Тогда Онанья тем же требованием обратился к Федосье, настаивая, чтобы пиво варила она потому, что она «сидит нгя безатыцине», т. е. пользуется участком, который достался ей не по наследству, а передан в пользование после постороннего ей умершего человека.

С пользованием этим участком была, по-видимому, связана обязанность варить пиво для семьи феодала по требованию настоящего владельца земли. Дать такое распоряжение мог, вероятно, только Есиф, и Грикша. в котором можно видеть сельского старосту, управляющего, сомневается, нужно ли выполнять приказ Онаньи.

Историческое значение этой находки состоит в том, что она впервые донесла до нас документ, написанный, очевидно, не князем, не боярином и не попом, а человеком, не принадлежащим к сословию феодалов. Это, правда, не крестьянин и не простой ремесленник, а лицо «административное». Однако, если грамотными были сельские старосты, как сильно изменяет этот факт представление о степени распространения грамотности в средневековом Новгороде.

К концу полевого сезона 1951 г. количество берестяных грамот достигло десяти. В их числе встретилось еще несколько писем, а также крохотное «литературное произведение». На ободке маленького берестяного лукошка было процарапано следующее: «Есть град межу небом и землею, а к «нему еде посол; без пути, сам ним, везе грамоту непсану». На современном русском языке это звучит так: «Есть город между небом и землей, а к нему едет посол без пути, сам немой, везет грамоту неписаную». Это загадка, которую загадывали еще в начале нынешнего столетия. Город между небом и землей - ковчег, в котором Ной спасался от потопа; немой посол, едущий без пути, - голубь; грамота неписаная - масличная ветвь, которую он несет в клюве как знак что потоп кончается и из-под воды показалась земля.

В этот первый год начавшегося открытия позволил сделать некоторые важные выводы о перспективах дальнейших поисков. Во-первых, стало очевидным несомненное разнообразие берестяных текстов. Записи феодальных повинностей и хозяйственные распоряжения, загадка и жалоба- такие разновидности записей были обнаружены в 1951 г. Во-вторых, эти находки происходили не из одного слоя и не с одной усадьбы. Они встречались в разновременных прослойках и особенностями начертания букв, меняющимися с течением времени, соответствовали этим прослойкам. Самая поздняя из них датировалась XV в., а самая ранняя была написана тремя столетиями раньше – в XII в. В-третьих, их было много, что заставило вспомнить одну любопытную, но прежде не очень понятную деталь из одного давно известного исследователям источника.

Сохранилась запись беседы новгородского священника середины XII в. Кирика с епископом Нифонтом. Кирик задал епископу множество разнообразных вопросов, которые волновали его в связи с его церковной службой, в том числе такой: «Нет ли в том греха- ходить по грамотам ногами, если кто, изрезав, бросит их, а слова будут известны?» Странным казался раньше этот вопрос. Кому может прийти в голову резать дорогую пергаменную грамоту и затем топтать ее ногами? После открытия исписанной бересты смысл вопроса стал ясным. Именно берестяные грамоты по прочтении выбрасывались как вещь, ставшая ненужной, и люди на них наступали, не зная, какие слова они топчут, а среди этих слов могли оказаться и такие, как «бог», «ангел», «богородица», «святой». Сейчас, когда берестяных грамот в Новгороде найдено больше пятисот, мы убедились, что древние новгородцы действительно в буквальном смысле этого слова ходили по грамотам ногами, но это обстоятельство в общем обнаружилось уже в 1951 г.

Другой вывод имеет отношение к задачам датирования найденных в земле берестяных документов. Ни на одном из них, естественно, нет даты. Посылая письмо с неотложным хозяйственным распоряжением, его автор не нуждался в обозначении года. На помощь историку в таких случаях приходит палеография - наука, определяющая время написания текстов по форме букв. (Стечением столетий формы букв меняются. В древности, например, букву н изображали, как современную латинскую N, а, если бы она была написана так, как принято сегодня, ее прочли бы как и. Буква м в одни эпохи слагалась из вертикальных линий, а в другие - ее линии стояли косо. Зная, как писали каждую букву в разные столетия, сопоставляя буквы одной и той же грамоты друг с другом, можно датировать весь документ, но с приблизительной точностью в столетие.

Но ведь грамоты, найденные в земле, могут датироваться так, как датируются любые другие археологические предметы. Их обнаруживают вместе с обломками глиняной посуды, ножами, деревянными поделками, бусами и браслетами, внутри остатков древних домов или около них, в определенных прослойках культурного слоя. Уровень залегания каждой берестяной грамоты может быть сопоставлен с соответствующим настилом уличной мостовой. И если, например, друг на друге лежат две мостовые, одна из которых относится к 1313, а другая - к 1299 г., а грамота найдена между ними, очевидно, что она попала в землю в самом начале XIV в.

Значит ли это, что и написана она была в те же гиды? Ведь можно предположить, что иной раз чело-иск, получив берестяное письмо или сделав собственноручную записку для памяти, долго хранил эту бересту и выбрасывал ее только тогда, когда она становилась ему совершенно не нужна. Он мог составлять из берестяных писем целые домашние «архивы», в которых разновременные грамоты лежали на дне подле другой, а потом все вместе и оказывались и земле.

Думается, однако, что так не могло быть. Береста как писчий материал совершенно не терпит хранения на воздухе. Любой берестяной свиток очень быстро начинает сохнуть, трескается по прожилкам, а затем разваливается. Чтобы берестяное письмо надолго сохранилось, нужно держать его под прессом, не  давая ему скручиваться (так сохранились, в частности, берестяные книги XVIII в. – прессом для них служили их переплеты), тогда лист примет плоскую форму.

В земле берестяные грамоты сохраняют форму свитка и оказываются достаточно прочными. Значит, они попадали в нее сразу же по прочтении. А это позволяет утверждать, что между временем написания грамоты и временем ее попадания в землю проходил самый минимальный срок. И действительно, в V слоях XIV в. археологи обнаруживают берестяные письма, форма букв которых соответствует именно XIV, а не XIII в., тогда как в слоях XII в. никогда еще не были найдены документы, написанные в XI столетии.

Отсюда следует наиболее значительный вывод: грамоты вместе, со всеми остальными предметами, найденными вместе с ними, и с остатками построек, расчищенных в одном с ними уровне, образуют единый комплекс и должны исследоваться не отдельно от него, а вместе с ним.

Вскоре после находки первых десяти берестяных грамот в научных статьях их стали сравнивать с папирусами, предвидя возникновение новой научной дисциплины – берестологии, подобной папирологии. В этом сравнении есть определенный смысл, так как открытие папирусов в свое время ввело в науку об истории Египта эллинистического и римского времени разнообразные материалы, осветившие многие недоступные прежде для исследования стороны древней жизни.

Однако существует и очевидная разница между папирусами и берестой. Папирусы дошли и доходят до нас уже отделенными от той среды, в которой они были написаны. Слоями исписанного папируса, например, обертывали мумии после бальзамирования. Берестяные грамоты в большинстве случаев были брошены на той усадьбе, куда они были адресованы или где они были написаны человеком, их получившим или написавшим. Разбитый здесь же глиняный горшок и выброшенная в грязь грамота или ее обрывок- проявление жизнедеятельности одного и того же человека, или одной и той же семьи, или, наконец, обитателей одной и той же усадьбы. Они по-разному способствуют реконструкции одного комплекса, одной ячейки прошлого. И если, прочитав найденные на усадьбе грамоты, мы можем узнать, как звали обитателей этой усадьбы, какими заботами наполнялся их день, то, изучив обнаруженный здесь же комплекс древних предметов и построек, установим, чем занимались эти люди, какой была обстановка их жизни и быта.

Снимая последовательно напластования разных ярусов одной усадьбы и изучая совместно и грамоты, и древние вещи, мы получаем возможность исследовать историю целых ячеек города и многих поколений одних и тех же семей на протяжении значительных периодов. Сравнивая же между собой эти ячейки -получать выводы, касающиеся истории Новгорода в целом, а также истории его земли.

Здесь, пожалуй, уместно рассказать об одном интересном разговоре. Вскоре после того, как были открыты берестяные грамоты, один пожилой человек, бывавший в детстве в Новгороде (а это было еще до революции) и посещавший тогда частный музей новгородского краеведа и коллекционера В. С. Передольского, сообщил, что он видел в этом музее и берестяные грамоты. Под впечатлением этих необычных писем, вспоминает мой собеседник, он с другими мальчиками, своими товарищами, даже затеял игру в берестяную почту. Вряд ли это ошибка памяти. Нет ничего необычного в том, что берестяные грамоты могли оказаться в собрании любителя новгородских древностей еще в начале нашего столетия. Если же эти грамоты остались вовсе не известными науке, значит, скорее всего, это были ничтожные обрывки, на которых не удалось прочесть никакого связного текста. Подобные обрывки стали нам встречаться уже в 1951 г. Например, грамота № 7 содержала только первые слова: «Поклон от Филипа ко…» С тех пор подобные обрывки в экспедиции получили шуточное название «Филькиных грамот». Но мы берем их наравне с целыми. Ведь всегда может получиться, что продолжение работ на соседнем участке даже спустя много лет откроет другой обрывок такого письма, и тогда можно будет прочесть его целиком. Как бы то ни было, настоящее открытие берестяных грамот произошло только в 1951 г.

Посадник Юрий Онцифорович и другие

С момента находки первой берестяной грамоты археологические работы в Новгороде сосредоточились на месте этого открытия и продолжались здесь двенадцать лет. За эти годы Неревский раскоп (так он был назван по древнему имени городского района – конца), увеличиваясь с каждым летом, к, 1962 г. достиг площади в 10 000 квадратных метров. Целый гектар древнего города предстал перед нами в подробностях его планировки. С севера на юг участок раскопок пересекала древняя Великая улица, главная магистраль Неревского конца, по которой из Кремля ездили на север – к Ладоге и берегам Финского залива. Ее под прямым углом пересекали две хорошо известные по летописным рассказам улицы: Холопья и Козмодемьянская, идущие от берега Волхова. По сторонам обоих перекрестков располагалось по четыре усадьбы. Восемь из них были раскопаны в значительной части, некоторые почти целиком. Кроме того, в пределах раскопа оказались небольшие участки еще трех соседних усадеб.

Две важнейшие особенности сразу же обращали на себя внимание. Во-первых, все эти усадьбы были очень большими. Крупнейшие достигали площади почти в 2000 квадратных метров, величина самой малой равнялась 1200 квадратных метров. Во-вторых, границы этих усадеб на всем протяжении их существования с X по XV в. оставались неизменными. И когда в слое середины XV в. обнаруживался частокол, отделявший одно владение от другого, можно было с полной уверенностью утверждать, что и в X столетии разделяющий усадьбы частокол окажется на той же самой линии.

Эти особенности позволяли понять, кому принадлежали усадьбы. Сама их большая величина говорит о богатстве владельцев, о принадлежности их к высшему слою новгородского общества, а многовековая неизменность границ – об экономической устойчивости всех этих владений, хозяевам которых на протяжении пяти веков не было нужды дробить их, продавать по частям, сокращать свои усадьбы. Уже эти обстоятельства позволили с уверенностью предполагать, что раскапываемый участок был населен боярами, самым привилегированным сословием Новгорода.

Дальнейшие работы подтвердили такое предположение. Впрочем, в течение двух лет, до 6 августа 1953 г., боярская принадлежность раскапываемых усадеб оставалась недоказанной. Берестяные грамоты, найденные в 1952 г., всякий раз говорили, что владельцами этих усадеб были очень богатые люди,; которым принадлежал не только их городской двор, но и села и сельскохозяйственные угодья вдали от Новгорода, где они распоряжались зависимыми от них крестьянами. Об этом мы прочли уже в первой берестяной грамоте 1951 г. Но были ли эти богатые люди боярами или землевладельцами более низкого ранга, установить пока не удавалось. Между тем именно боярские усадьбы были для историков в тот момент наиболее интересны.

Дело в том, что боярам – потомкам древних родовых старейшин, аристократии – в республиканском Новгороде принадлежала вся полнота власти. И в! высшей степени важно для понимания всего хода исторического процесса развития Новгорода знать, на чем основана эта власть. На торговых операциях? На руководстве войском? На владении землей? На использовании церкви? Какого рода богатство позволило боярам преодолеть княжескую власть и захватить в свои руки руководство государством? Ответив на этот вопрос, мы сумеем установить саму движущую силу, превратившую Новгород в республику.

Выше уже рассказано, что было время, когда крупнейшие историки не сомневались в том, что; руководство торговыми операциями международного масштаба обогатило новгородских купцов, которые якобы и стали боярами. Еще в 30-е годы нашего столетия такое предположение было признано сомнительным, когда удалось окончательно установить, что все новгородские бояре были крупнейшими землевладельцами, обладавшими громадными имениями во всех областях обширной Новгородской земли. Однако и после этого оставалось неясным, на каком этапе истории Новгорода владение землей стало причиной боярской власти. Ведь нельзя исключить, например, такого предположения: поначалу основы богатства бояр закладываются активным участием в торговле, а только потом накопленные капиталы превращаются в земельные владения, снова принося доход феодалу.

Поэтому 6 августа 1953 г. приобрел особое значение для исследователей Новгороду. В этот день на Неревском раскопе в слое рубежа XIV и XV вв. была найдена первая грамота (она получила общий порядковый номер 94), адресованная «господину Юрию Онцифоровичу». Берестяной лист сохранился не полностью, его конец был оторван в древности, но, в уцелевшей части прочитано следующее: «Биють целом крестьяне господину Юрию Онцифоровицю о клюцнике, зандо, господине, не можем ницим ему удобритися. Того, господине, с села… господине, буянить. А себе, господине…» Несмотря на обрывочность письма, общий его смысл ясен. Крестьяне бьют челом своему господину, умоляя защитить их от самоуправства старосты, господского ключника, который «буянит» в их селе. Самое важное здесь – имя адресата.

Юрий Онцифорович хорошо известен в новгородской истории. Этот человек много раз назван в летописи и других письменных источниках. В 1376 г., когда летописец впервые упомянул его в своем рассказе, Юрий Онцифорович в числе других новгородских бояр сопровождал в Москву едущего туда на переговоры архиепископа Алексея. В 1380 г. он снова участвует в посольстве, отправленном из Новгорода для переговоров с Дмитрием Донским. Его дипломатические способности, по-видимому, оказались незаурядными, и на следующий год, когда из Полоцка пришло известие о нападении Литвы, новгородцы послали к литовскому князю Ягайле заступаться за полочан именно Юрия Онцифоровича. В 1384 г. Новгород посылает его на Лугу строить новую крепость Ямы (ныне город Кингисепп), а в 1393 г., когда нарушился мир с Москвой, Юрий во главе новгородских добровольцев идет завоевывать княжеские волости. В 1401 г. он снова был участником посольства в Москву и Тверь. В 1409 г. новгородцы избрали его, главой республики – посадником. Этой должностью; он владел до смерти в 1417 г., одновременно возглавляя новгородские войска и выполняя важнейшие дипломатические поручения. В 1411 г. он водил новгородские полки под Выборг, а в 1414 г. ездил в Литву заключать мир с грозным противником Новгорода великим князем Витовтом.

Летопись повествует также и о кипучей строительной деятельности Юрия Онцифоровича, построившего в Новгороде несколько каменных церквей. В числе его земельных владений было большое село Медное под Торжком, о чем известно из сохранившейся грамоты о продаже этого села. Знаменитым это село стало после выхода книги А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в} Москву», в которой ему посвящена одна из самых горьких и гневных глав. То, что грамота № 94 не случайная находка, занесенная на территорию раскапываемой усадьбы ветром или прохожим человеком, было очевидно с момента ее открытия. Историческом музее в Москве хранится рукописная богослужебная книга 1400 г., принадлежавшая новгородской церкви Козмы и Демьяна на Козмодемьянской улице. Как это видно из древней надписи на ней, эта книга была подарена в церковь боярами Козмодемьянской улицы, а среди них первым назван Юрий Онцифорович. Значит, его усадьба находилась именно там, где спустя пять с половиной веков начались археологические раскопки.

Грамота № 94 замечательна по нескольким причинам. Во-первых, в ней впервые встретилось имя, известное по другим, давно знакомым историкам источникам. Важно было уже то, что эта находка, таким образом, могла датироваться еще одним, независимым от других способом. Но еще важнее другое обстоятельство. Грамота с именем Юрия Онцифоровича впервые как бы слила воедино два мира, до тех пор лишь соприкасавшихся друг с другом,- мир, летописных событий русской средневековой истории и мир вещественных, археологических источников. Береста не просто заговорила. Она заговорила голосом одного из знаменитых деятелей новгородской истории, став как бы первым прочным мостиком из раскопа прямо в летописный рассказ.

Представить себе их могущество можно, только вспомнив карту Новгородской земли, в то время простиравшейся до Кольского полуострова, Урала и Вятки. На этой территории разместится любое европейское королевство.

Род Юрия Онцифоровича впервые привлекает внимание летописца в конце XIII в., когда новгородским посадником был избран Юрий Мишинич, прапрадед нашего Юрия. После гибели Юрия Мишинича в битве под Торжком в 1316 г. новгородским посадником избирают его сына Варфоломея. Когда Варфоломей в 1340 г. умер, на авансцену новгородской истории выходит его сын Лука, который не успел занять посадничьего поста только потому, что погиб на Двине из-за интриг своих соперников спустя два года после смерти своего отца. Зато сын Луки и внук Варфоломея Онцифор Лукинич не только стал посадником, но и одним из самых выдающихся политических деятелей Новгорода XIV в. По его инициативе в 1354 г. была проведена реформа государственного устройства Новгорода, укрепившая боярскую власть в эпоху, когда боярство стало особенно бояться усилившегося классового недовольства простого люда. Юрий Онцифорович унаследовал часть талантов отца, но это, по всей вероятности, был последний представитель своего рода на посадничьей степени. Летопись знает сына Юрия Онцифоровича Михаила, подобно своему отцу выполнявшего дипломатические поручения республики и строившего церкви, но судьба его дальнейших потомков оставалась неизвестной. Существует лишь завещание правнучки Юрия Онцифоровича Орины, отказавшей в самые последние годы новгородской независимости свои земли Колмову монастырю, который был основан Юрием Онцифоровичем; постройки этого монастыря сохранились до сегодняшнего дня.

Грамота № 297 второй четверти XV в.: «Целобитье от Сергия… з братьей из Рагуилова господину Михаили Юрьевицю. Стог, господине, твои ржаной цетверетъныи тати покрали, овинов пять свезли…» Сергий из села Рагуилова сообщает Михаилу Юрьевичу, что воры украли принадлежавший ему стог, в котором было овинов пять ржи. Стог называется четверетным, так как господину принадлежала ровно четверть урожая, собираемого на его земле крестьянами.

Грамота № 358, написанная в середине XIV в. самим знаменитым посадником Онцифором Лукиничем: «Поклон оспожи матери. Поспал есмь с посадницим Мануилом 20 бел к тобе. А ты Нестере прочи и яко пришли ко мни грамоту, с ким будеш послал. А в Торжок приихав, кони корми добрым сином. К житници свои замок приложи. А на гумни стой, коли молотять. А кони корми овсом при соби… и овес такоже. А сказывай, кому надоби рож ли или овес…» Начав письмо к своей матери с поручения передать Нестору 20 бел (так назывались денежные единицы) и известить, с кем они были переданы, Онцифор посвящает основное содержание грамоты предстоящему контролю за уборкой урожая. Мать должна кормить коней хорошим сеном и овсом, запереть житницу обязательно своим замком, стоять на гумне, когда начнут молотить рожь и овес.

А если точно так же собрать вместе более ранние; берестяные грамоты, попавшие в землю на тех же самых усадьбах в XI-XII вв., то в них можно заметить другую особенность. Главная тема, которой посвящены эти письма, – деньги. В письмах требуют возвращения долгов и просят дать деньги взаймы, исчисляют проценты с отданных взаймы сумм, добиваются уплаты штрафов, на деньги продают и покупают. Вероятно, на протяжении XI -XII вв. исподволь происходило накопление денежных ресурсов новгородскими феодалами, позволившее им затем осуществить решительное наступление на те земли, которые в большом количестве в XII в. еще принадлежали свободным крестьянам-общинникам. Когда во второй половине XIII в. в Новгороде были проведены многочисленные реформы, окончательно сосредоточившие в руках боярства всю государственную; власть, за этим преобразованием республики наверняка стояли существенные экономические сдвиги. Вероятнее всего, именно тогда и сказались последствия длительного накопления денежных средств, сосредоточившихся в руках бояр.

Если в XIV-XV вв. главная тема берестяных писем с боярских усадеб – землевладение, то в более раннее время такой темой оказывается ростовщичество, извлечение прибыли из человеческой нужды, отдача денег в долг под проценты. Располагая уже в XI в. значительными земельными богатствами, бояре охотно, ради значительной выгоды, ссужали деньгами людей, нуждающихся в самом необходимом для жизни и ведения своего хозяйства. Постоянной находкой в ранних слоях боярских усадеб, между прочим, оказываются так называемые счетные бирки- палочки с глубокими зарубками на них. Сумма долга обозначалась такими зарубками, затем палочка раскалывалась по зарубкам пополам. Одну половину оставлял у себя должник, а другую его заимодавец, чтобы при окончательном расчете, сложив и сверив, совпадает ли число зарубок, эти палочки уничтожить. Еще более обстоятельно о ростовщичестве сообщают берестяные грамоты. Приведем для примера одну из самых древних новгородских грамот, найденную не на Неревском раскопе, а на противоположном конце города, в слое второй половины XI в., на такой же большой усадьбё. Эта грамота получила порядковый номер 526.

«На Бояне в Русе гривна на Житобуде в Русе 13 кун и гривна истине, на Луге на Негораде 3 куне и гривна с намы, на Добровите с людьми 13 куне и гривна, на Нежьке на Пръжневици полъгривне, на жироме без дъву ногату гривна, на Шелоне на Добромысле 10 кун, на Животтъке 2 гривне крупемъ, Сере-гери на Хъмуне и на Дрозьде 5 гривнъ бес куне, на Лзъгуте и на Погощах 9 кун семее гривне, Дубровъне на Хрипане 19 третъее гривне».

Боян, Житобуд, Негорад, Добровит, Нежек Прожневич, Сирома, Добромысл, Животток, Хомуня, Дрозд, Азогут – имена людей, за каждым из которых автор записки числит разные суммы. Куны, ногаты, гривны – названия денежных единиц того времени. «Крупемъ», т. е. крупьем, по-видимому, называли разрезанные на мелкие кусочки западноевропейские серебряные монеты, принимавшиеся на Руси на нес. Таких обрезков очень много в монетных кладах XI столетия. «Истина» – сумма денег, отданных в долг. «Намы» – проценты с этой суммы. В конце письма употреблены слова «семее», «третъее», которые переводятся соответственно: в седьмой раз, в третий раз. Руса, Луга, Шелонь, Серигер (Селигер), Погощи, Дубровна - название разных местностей, где живут эти должники.

Если сложить все названные здесь суммы и выразить их в серебре, получится около 800 граммов. В среднем за каждым должником (а их не менее одиннадцати) получается около 70 граммов серебра. Это сравнительно небольшие суммы, но некоторые должники в третий и даже в седьмой раз не могут расплатиться с кредитором, т. е. должают по три и по семь лет. И каждый из этих годов приносил заимодавцу новые ростовщические прибыли.

Еще любопытнее адреса должников. Одни из них живут в Русе. Это нынешний город Старая Русса, в 60 километрах от Новгорода через Ильмень. Другие - на Луге. Ближайшие к Новгороду упоминаемые в грамоте № 526 места на этой реке находились в 50 километрах от него. Третьи - на реке Шелони, тоже не менее чем в 50 километрах от Новгорода. Четвертые- на озере Селигер, а от него до Новгорода 170 километров. Пятые – на озере Дубровно, не меньше чем в 100 километрах. Эти пункты расположены на запад, юго-запад, юг и юго-восток от Новгорода. Огромная территория, таким образом, оказывается покрытой паутиной ростовщических операций человека, живущего в Новгороде.

Для столь раннего времени это несколько неожиданная картина. Мы привыкли представлять себе Русь X-XI вв. как страну почти не потревоженного натурального хозяйства. Каждая хозяйственная ячейка общества производила все нужное для сохранения замкнутого образа жизни и мало общалась соседними, такими же замкнутыми ячейками, будь то деревня или усадьба феодала. В этих условиях возникающие на водных дорогах города, казалось, прочнее связаны друг с другом, несмотря на разделяющие их большие расстояния, чем город с ближайшей к нему сельской округой. Грамота № 526, напротив, показывает тесную связь Новгорода даже с не очень близкими к нему сельскими местностями. В этом, возможно, заключена важная особенность Новгорода, боярство которого уже в XI в. жило не в своих сельских владениях, а в самом городе.

Интересным оказывается сравнить археологически городскую усадьбу новгородского боярина с его же сельской усадьбой. Такие сельские усадьбы несколько раз были раскопаны. На городской усадьбе культурный слой составляет многометровую толщу, будучи насыщен остатками разновременных построек. В сельской усадьбе его практически нет. Сюда боярин приезжал ненадолго и не каждый год для личного контроля за полевыми работами (как это делала, к примеру, мать посадника Онцифора Лукинича), но никогда не жил здесь постоянно. Владея громадными вотчинами вне Новгорода, он всегда оставался горожанином. И не просто горожанином, а новгородцем, столичным жителем.

Свой город он называл просто городом. «Велишь мне ехать в город или сам поезжай сюда», – пишет в XIV в. боярину Феликсу его родственница Феврония (грамота № 415). В том же столетии некий Гаврила Посеня приглашает в гости своих родственников: «Поклон от Гаврилы Посени к зятю моему Григорию, к куму и к сестре моей Улите. Поехали бы вы в город к радости моей, а своего обещания не отложили. Дай бог вам радости. Мы лее все свое обещание помним» (грамота № 497). «А дороганичей (жителей деревни Дороганичи) шли в город»,- советует в конце XII в. Петр своему адресату Авраму Матвеевичу (грамота № 550). И этой особенности есть свое объяснение.

Если взглянуть на карту древнерусских городов (такие карты составлены по данным письменных и археологических источников), то легко заметить, что они расположены очень неравномерно. На Киевщине, на Волыни, в Белоруссии, в центральной Руси их много. В Новгородской земле городов почти нет. Только Руса и Ладога возникли рано. Остальные – такие, как Порхов, Копорье, Ивангород, Ямы, Орешек, строились в сравнительно позднее время как крепости, защищавшие Новгород на дальних подступах к нему.

Одной из главных причин обилия городов в русских княжествах было стремление тамошних бояр к независимости от своего князя-сеньора. Центром жизни такого боярина оказывалась загородная усадьба-замок, где он становился князем, самовластно распоряжаясь зависимыми от него людьми. Вокруг таких замков вырастали посады, превращая усадьбу в город.

В Новгороде, напротив, боярин стремился в столицу, и его самостоятельность там укреплялась участием в боярском управлении, возможностью добиться высокого государственного поста, вплоть до избрания в посадники. Такая концентрация бояр в городе и была одной из самых важных причин победы республиканского боярского строя. Располагая более чем значительными земельными богатствами за пределами Новгорода, но живя в самом Новгороде, они противостояли князю как собранная в один кулак значительная сила, оказавшаяся способной победить князя и взять власть в собственные руки.

То, что рассказано о концентрации новгородских землевладельцев в Новгороде, имеет самое прямое отношение к обилию новгородских берестяных грамот. После того как они были открыты в Новгороде археологи стали обнаруживать их и при раскопках других древнерусских городов. 14 берестяных грамот найдено в разные годы в Старой Руссе, 10 - в Смоленске, 4 - в Пскове, одна – в Витебске! Конечно, масштаб раскопок этих городов не идет ни в какое сравнение с новгородским. И, нужно думать об увеличение археологических работ со временем придет к значительному пополнению этих берестяных коллекций. Но, по-видимому, число новгородских берестяных грамот всегда будет во много раз превосходить их количество в других городах, где береста сохраняется хорошо. Ведь само берестяное письмо вызвано к жизни необходимостью дальнего общения. Передать что-либо другому человеку, живущему неподалеку, легче было, навестив его. В Новгороде необходимость такого дальнего общения была более настоятельной, чем где-нибудь еще на Руси, поскольку нигде больше не наблюдается столь массового территориального разделения землевладельцев и их земельных владений. И подавляющее большинство берестяных писем, найденных на боярских усадьбах, написано далеко от Новгорода, там, где жили крестьяне, в деревнях и селах Новгородской земли.

Слово мальчику Онфиму

Сделав такое наблюдение, нам следует теперь остановиться на том результате открытия берестяных грамот, который раньше всех привлек к ним внимание историков. Речь идет об установлении замечательного для истории русской культуры явления; написанное слово в новгородском средневековом обществе вовсе не было диковинкой. Оно было привычным средством общения между людьми, распространенным способом беседовать на расстояния хорошо осознанной возможностью закреплять в записях то, чего не может долго удержать память. Переписка служила новгородцам, занятым не в какой-то узкой сфере специальной деятельности. Она не была профессиональным признаком. Она стала повседневным явлением.

Разумеется, семьям, жившим некогда на территории раскопанных археологами усадеб, была свойственна разная степень грамотности. Рядом с грамотными людьми жили неграмотные, и рядом с образованными семьями жили необразованные. Это естественно. Но для нас важнее то, что рядом с неграмотными людьми и семьями жило много грамотных людей и семей, для которых чтение и письмо стали таким же естественным делом, как еда, сон, работа. Уже само количество найденных грамот поразительно и способно навсегда перечеркнуть мнение об исключительной редкости грамотных людей в Древней Руси. Еще более внушителен состав авторов и адресатов писем. Кем и кому они написаны?

Феодалы пишут своим управляющим, ключникам. Ключники пишут своим господам. Крестьяне пишут своим сеньорам, а сеньоры - своим крестьянам. Одни бояре пишут другим. Прихожане пишут своим попам, а попы- прихожанам. Ростовщики переписывают своих должников. Ремесленники переписываются с заказчиками. Мужья обращаются к женам, а жены – к мужьям. Дети пишут родителям, а родители – детям.

Вот грамота № 242, документ XV в.: «Цолобитье от Кощея и от половников. У кого кони, а те худе, а у иных нет. Как, осподине, жалуешь хрестыян? А роясь, осподине, велишь мне молотить, как укажешь». Авторы письма- ключник и крестьяне, обрабатывающие господскую землю за половину урожая. Они жалуются на бедность и отсутствие коней: «У кого кони есть, те плохи, а у других вовсе нет».

Или грамота № 288, написанная в XIV в.: «…хаму 3 локти…золотнике зеленого шолку, другии церлеяного, третий зеленого жолтого, золотник белил на белку, мыла на белку бургалского, а на другую белику…» Хотя в письме нет ни начала, ни конца, можно с уверенностью говорить, что это запись и расчет заказа какого-то вышивальщика или вышивальщицы. Полотно – по-древнерусски «хам» – нужно было выбелить бургальским (т. е. городским) мылом и белилами и расшить разноцветными шелками-зеленым, красным и желто-зеленым.

В грамоте № 21, написанной в начале заказчик обращается к мастерице: «…озцинку выткала, и ты ко мне пришли, а не угодице с ким прислать, и ты у себе избели». Автор грамоты получил уведомление, что холсты - «озцинка» – для него вытканы, и просит прислать их ему. А если прислать не с кем, то пусть ткачиха эти холсты выбелит сама и ждет дальнейших распоряжений.

Грамота № 125, брошенная в землю в конце XIV в., не указывает на занятия автора письма и его адресата, но, думается, что они люди небогатые: «Поклон от Марине к сыну к моему Григорью. Купи ми зендянцу добру. А куны яз дала Давыду Прибыше. И ты, чадо, издей при себе да привези семо». Зендянцей называлась хлопчатобумажная ткань бухарского происхождения, по местности Зендене, где ее стали изготовлять раньше, чем в других селениях. Куны – древнерусское название денег. Если бы Григорий был богатым человеком, вряд ли его матери пришлось бы посылать деньги на нужную ей покупку с оказией. У Григория своих денег могло не оказаться, и мать посылает ему нужную сумму из своих сбережений.

Примеров можно было бы приводить много. Их приносил и будет приносить каждый год раскопок, подтверждая при этом одно замечательное обстоятельство. Оказалось, что грамотность в Новгороде неизменно процветала не только в домонгольское время, но и в ту эпоху, когда вся Русь переживала тяжкие последствия монгольского нашествия.

Из 394 грамот, найденных на Неревском раскопе в условиях, позволяющих точно определить время их написания, в слоях XI в. найдено 7 грамот, в слоях XII в. их оказалось 50, в XIII в. в землю было брошено 99 грамот, в XIV в.- 164, а в XV в. - 74. Резкое уменьшение их количества в XV в. объясняется тем, что в слоях второй половины этого столетия береста не сохраняется и, следовательно, 74 грамоты XV в. найдены в слоях только первой половины этого столетия. Они падали в землю не сто, а лишь пятьдесят лет.

Такой неуклонный культурный прогресс, нужно полагать, был особенностью Новгорода. И дело не только в том, что монгольское нашествие остановилось за сто верст от его городских ворот. Хотя, Новгород и не испытал трагедии военного разрушения и разграбления своих жилищ и храмов, на него, как и на всю Русь, легло тяжкое иго Золотой Орды. Дело здесь в том, что именно к концу XIII – первой половине XV в. относится эпоха расцвета «великой русской республики средневековья». Вечевой строй, который использовался боярами как орудие их власти над остальным населением, все же больше способствовал развитию активности народных масс в политической и культурной жизни, чем княжеское самовластье в других средневековых русских центрах. И не случайно расцвет культуры в Новгороде совпадает с эпохой расцвета республиканского строя. Все это так, но как доказать, что берестяные письма, добытые из-под земли, написаны собственноручно их авторами и что их читали сами адресаты? Ведь вполне может быть, что читали и писали письма немногочисленные грамотные люди, писцы-профессионалы, зарабатывавшие своей грамотностью кусок хлеба. Попытаемся ответить на этот достаточно серьезный вопрос.

Разумеется, какое-то количество берестяных писем исходит от неграмотных людей и написано по их просьбе грамотными. Таковы некоторые крестьянские письма. Их авторами названы ключники феодалов, но ключники пишут не от себя или не только от себя, а от жителей той или иной деревни. Какое-то количество писем исходит от грамотных людей, НС написано не ими, а другим человеком. Таковы грамоты некоторых крупных феодалов, исходящие от одного человека, но написанные разными почерками. Важный господин диктовал свое письмо или поручал ключнику написать за него и от его имени. Однако в большинстве случаев в письмах, исходящих от одного и того же человека, почерк совпадает детально.

Это наблюдение все же не может быть решающим. Ведь большинство авторов известно нам по единичным письмам. И здесь уж не угадаешь, сам ли автор выдавливал буквы на бересте или диктовал другому человеку. Решающие показания дала не береста, а находки, тесно с нею связанные- те самые стержни-писала, которыми написаны все берестяные грамоты.

Таких писал на Неревском раскопе найдено свыше семидесяти. Далекий предок современной авторучки в средневековом Новгороде был не редким предметом, а такой же распространенной бытовой вещью, как гребень или нож. И наивно было бы думать, что семьдесят писал потеряно в усадьбах по Великой улице профессиональными писцами, пришедшими написать или прочитать письмо. Они потеряны людьми, жившими здесь и писавшими свои письма без посторонней помощи.

Фигура новгородца, к поясу которого привешено неразлучное с ним писало, стала известной в результате раскопок, но ее смутное отражение на стенах новгородских церквей историки наблюдали и раньше, не различая, правда, важной для нас детали.

Стены многих новгородских церквей покрыты древними процарапанными надписями. Такие надписи- их называют «граффити» – в изобилии испещрили стены Софийского собора, знаменитых церквей Спаса-Нередицы, Федора Стратилата, Николы на Липне и многих других. Часть этих надписей – служебного характера. Например, в церквах Спаса-Нередицы и Николы на Липне в алтаре, где во время богослужения находились священнослужители, на стенах для памяти записаны дни, в которые в молитвax нужно было поминать разных умерших новгородцев.

Такой неуклонный культурный прогресс, нужно полагать, был особенностью Новгорода. И дело не только в том, что монгольское нашествие остановилось за сто верст от его городских ворот. Хотя Новгород и не испытал трагедии военного разрушения и разграбления своих жилищ и храмов, на него, как и на всю Русь, легло тяжкое иго Золотой Орды. Дело здесь в том, что именно к концу XIII – первой половине XV в. относится эпоха расцвета «великой русской республики средневековья». Вечевой строй, который использовался боярами как орудие их власти над остальным населением, все же больше способствовал развитию активности народных масс политической и культурной жизни, чем княжеское самовластье в других средневековых русских центрах. И не случайно расцвет культуры в Новгороде совпадает с эпохой расцвета республиканского строя.

Все это так, но как доказать, что берестяные письма, добытые из-под земли, написаны собственноручно их авторами и что их читали сами адресаты. Ведь вполне может быть, что читали и писали письма немногочисленные грамотные люди, писцы-профессионалы, зарабатывавшие своей грамотностью кусок хлеба. Попытаемся ответить на этот достаточно серьезный вопрос.

Разумеется какое-то количество берестяных писем исходит от неграмотных людей и написано по просьбе грамотными. Таковы некоторые крестьянские письма. Их авторами названы ключники феодалов, но ключники пишут не от себя или не только себя, а от жителей той иди иной деревни. Какое количество писем исходит от грамотных людей, но написано не ими, а другим человеком. Таковы грамоты некоторых крупных феодалов, исходящие от одного человека, но написанные разными почерками. Важный господин диктовал свое письмо или поручал ключнику написать за него и от его имени. Однако в большинстве случаев в письмах, исходящих от одного и того же человека, почерк совпадает детально.

Это наблюдение все же не может быть решающим. Ведь большинство авторов известно нам по единичным письмам. И здесь уж не угадаешь, сам ли автор выдавливал буквы на бересте или диктовал другому человеку. Решающие показания дала не береста, а находки, тесно с нею связанные- те самые стержни-писала, которыми написаны все берестяные грамоты.

Таких писал на Неревском раскопе найдено свыше семидесяти. Далекий предок современной авторучки в средневековом Новгороде был не редким предметом, а такой же распространенной бытовой вещью, как гребень или ноле. И наивно было бы думать, что семьдесят писал потеряно в усадьбах по Великой улице профессиональными писцами, пришедшими написать или прочитать письмо. Они потеряны людьми, жившими здесь и писавшими свои письма без посторонней помощи..

Фигура новгородца, к поясу которого привешено неразлучное с ним писало, стала известной в результате раскопок, но ее смутное отражение на стенах новгородских церквей историки наблюдали и раньше, не различая, правда, важной для нас детали.

Стены многих новгородских церквей покрыты древними процарапанными надписями. Такие надписи- их называют «граффити» – в изобилии испещрили стены Софийского собора, знаменитых церквей Спаса-Нередицы, Федора Стратилата, Николы на Липне и многих других. Часть этих надписей- служебного характера. Например, в церквах Спаса-Нередицы и Николы на Липне в алтаре, где во время богослужения находились священнослужители, на стенах для памяти записаны дни, в которые в молитвах нужно было поминать разных умерших новгородцев. Но большинство надписей обнаруживается там, где во время службы молились прихожане.

Своим происхождением граффити обязаны скуке церковного обряда. Вместо того чтобы молиться, прихожане извлекали из кожаных чехлов свои «перья» и царапали стены. Порой надписи кажутся благочестивыми: «Господи, помоги рабу своему», но чаще мысли владельца писала были далеки от благочестия. Он оставлял деловые записи, подобные текстам на бересте. Так, на одном из столбов церкви Спаса-Нередицы нацарапано: «На Лукин день взяла проскурница пшеницю». Или рисовал картинки. Или повторял азбуку, особенно если ему было немного лет. Судя по расстоянию от пола, многие граффити нацарапаны детьми. И во всех случаях инструментом для письма на штукатурке служил стержень, изобретенный специально для письма на бересте. Вполне понятно, что до открытия берестяных грамот обилие надписей, нацарапанных на церковных стенах, казалось загадочным, а орудием письма на штукатурке считали обыкновенный гвоздь, ноле или шило.

Обнаружив столь широкое распространение грамотности в Новгороде, мы не можем не заинтересоваться, как эта грамотность пробивала себе дорогу, как происходило обучение грамоте. Кое-какие сведения можно было почерпнуть из известных раньше письменных источников.

Летопись под 1030 г. сообщает, что князь Ярослав.Мудрый, придя в Новгород, собрал «от старост поповых детей 300 учити книгам». В житиях некоторых новгородских святых, написанных еще в средние века, рассказывается о том, что они учились в школах, причем об этом говорится как о вещи вполне обычной. Наконец, на знаменитом Стоглавом соборе в 1551 г. прямо заявлено: «…прежде сего училища бывали в Российском царствии на Москве и в Великом Новгороде и по иным градам».

Первая такая грамота была найдена еще в 1952 г. Это небольшой обрывок, получивший номер 74. На нем неуверенным, неустановившимся почерком нацарапано начало азбуки: «абвгдежз…» Потом писавший запутался и вместо нужных ему по порядку букв стал изображать какие-то их подобия.

Новая и самая значительная находка запечатленных на бересте ученических упражнений была сделана в 1956 г. в памятные для всей экспедиции дни – 13 и 14 июля. В эти два дня было обнаружено семнадцать берестяных свитков. И шестнадцать из них – па площади в каких-нибудь десять квадратных метров. Эта охапка берестяных листов была брошена в землю одновременно между 1224 и 1238 гг.

Мы будем знакомиться с этими грамотами в том порядке, в каком они появлялись перед участниками экспедиции. Первой нашли грамоту № 199. Это не был специально подготовленный для письма лист бересты. Длинная надпись грамоты сделана на овальном донышке небольшого лукошка, которое, отслужив свой срок, было отдано ребенку и использовано им как писчий материал. Овальное донышко, сохранившее по краям следы прошивки, было укреплено перекрещивающимися широкими полосами бересты. Вот эти-то полосы и заполнены записями.

На первой полосе старательно выписана вся азбука от а до я, а затем следуют склады: ба, ва, га, да… и так до ща, потом: бе, ве, ге, де… до ще. На второй полосе упражнение продолжено: би, ви, ги, ди… и доведено только до си. Дальше просто не хватило места. Иначе мы прочли бы и бо, во, го, до… и бу, ву, гу, ду…

Способ учения грамоте по складам был хорошо известен по свидетельствам XVI-XVIII вв., он существовал у нас в XIX и даже в начале XX в. О нем часто рассказывали писатели, изображавшие первые шаги в овладении грамотой. Все знают, что буквы на Руси назывались так: а-«аз», б-«буки», в – «веди», г- «глаголь» и т.д. Ребенку было очень трудно осознать, что «аз» означает звук а, «буки» – звук б. И только заучивая слоговые сочетания «буки-аз»- ба, «веди-аз»- ва, ребенок приходил к умению читать и понимать написанное. Ребенок, записавший азбуку и склады в грамоте; № 199, просто упражнялся, ведь он уже умел читать и писать. В этом мы убедились, перевернув наше берестяное донышко. Там в прямоугольной рамке написано знакомым почерком: «Поклон от Онфима к Даниле».

Потом мальчик Онфим (теперь мы знаем его имя)| принялся рисовать, как рисуют все мальчики, когда им наскучит писать. Он изобразил страшного зверя с торчащими ушами, с высунутым языком, похожим на еловую ветку или на оперение стрелы, с закрученным в спираль хвостом. И, чтобы замысел нашего художника не остался непонятым возможными, ценителями, он дал своему рисунку название: «Я звере» – «Я зверь».

Найдя первую грамоту, мы могли только догадываться, что этого мальчика звали Онфимом, что, выписывая слова поклона, подражая в этом взрослым, он адресовался к своему товарищу Даниле, вероятно, сидевшему здесь же, рядом с ним. Ведь могло оказаться, что он просто скопировал начало чьего-то письма, случайно попавшего в его руки. Но следующая находка археологов все поставила на место.

Грамота № 200 почти целиком заполнена рисунком маленького художника, уже знакомого нам своей «творческой манерой». Маленький художник мечтал о доблести и о подвигах. Он изобразил некое подобие лошади и всадника на ней, который копьем поражает брошенного под копыта лошади врага. Около фигуры всадника помещена пояснительная надпись: «Онфи-ме». Мальчик Онфим нарисовал свой «героизированный автопортрет». Таким он будет, когда вырастет: мужественным победителем врагов Новгорода, смелым всадником, лучше всех владеющим победоносным копьем. Что же, Онфим родился в героический век новгородской истории, в век Ледового побоища и Раковорской битвы, в эпоху великих побед Александра Невского. И на его долю наверняка с лихвой досталось схваток и подвигов, свиста стрел и стука мечей. Но, помечтав о будущем, он вспомнил настоящее и на свободном клочке бересты рядом с «автопортретом» написал: «абвгдежззшк».

В грамоте № 201, найденной в тот же день, 13 июля, мы познакомились и с соседом Онфима по школьной скамье. Здесь снова была выписана азбука и склады от ба до ща, но почерк был другим, не онфимовским. Может быть, это упражнения Данилы, к которому Онфим обращался со словами привета?

Грамота № 202. На ней изображены два человека. Их поднятые руки напоминают грабли. Число пальцев-зубцов на них – от трех до восьми. Онфим еще не умеет считать. Рядом надпись: «На Домире взяти доложзиве» – «На Домире взять, доложив». Еще не умея считать, Онфим делает выписки из документа о взятии долгов. Прописями для него послужила деловая записка, самый распространенный в средневековом Новгороде вид берестяной грамоты. В то же время в этой грамоте хорошо чувствуется, как Онфим набил руку в переписывании азбуки. В слово «доложив» он вставил лишнюю букву з, получилось «доложзив». Он так привык в своей азбуке писать з после н, что рука сама сделала заученное движение. В грамоте № 203- законченная фраза, хорошо известная по надписям на стенах новгородских церквей: «Господи, помози рабу своему Онфиму». Это, вероятно, одна из первых фраз, с каких начиналось овладение письмом. Встречая ее на стенах церквей» рядом с процарапанными буквами азбук, мы должны всякий раз предполагать не столько благочестие! писавшего – какое уж тут благочестие, если он царапает церковную стену во время богослужения, – a скорее всего его склонность к постоянному воспроизведению знаний, усвоенных в первых школьных! упражнениях, склонность, встающую перед нами из большинства грамот Онфима, которые написаны им не для учителя, а для себя. Иначе вряд ли он стал бы и писать, и рисовать на одном листе бересты.

Рядом с надписью грамоты № 203 снова изображены две схематические человеческие фигуры. И снова у них на руках противоестественное количество пальцев – три или четыре.

Грамота № 204 - одно из упражнений в письме по складам. Выписывая склады от бе до ще, Онфим предпочитает заниматься привычным упражнением. Он не справился с попыткой написать какой-то связный текст, начинающийся словами «Яко же».

Грамота № 205 – полная азбука от а до я. Здесь же начало имени Онфим и изображение ладьи – одной из тех, какие Онфим каждый день видел на Волхове.

Грамота № 206 - сначала бессмысленный набор букв, - возможно, попытка изобразить дату, но попытка неудавшаяся, в чем вряд ли следует винить Онфима, еще не научившегося даже считать пальцы на руке. Потом упражнение в письме по складам – от ба до ра. И наконец, внизу – семь взявшихся за руки человечков «в манере Онфима» с разнообразным количеством пальцев на руках.

Грамота № 207 – одна из интереснейших. Ее текст написан уже хорошо знакомым нам почерком Онфима: «Яко с нами бог, услышите да послу, яко же моличе твое, на раба твоего бог».

На первый взгляд, здесь только бессмысленный набор слов, подражающий церковным песнопениям. По первому впечатлению, Онфим заучил на слух какие-то молитвы, не понимая их содержания и смысла звучащих в них слов. И эту тарабарщину перенес на бересту. Однако возможно и другое толкование безграмотной надписи. Известно, что в старину обучение носило в основном церковный характер. Чтению учились по псалтырю и часослову. Может быть, перед нами один из диктантов, еще один шаг Онфима в овладении грамотой после уже усвоенных им упражнений в письме по складам.

Грамота № 208 - крохотный обрывок бересты немногими буквами. Почерк снова выдает Онфима.