Помоги проекту - поделись книгой:
— Он… не узнает об этом. Вернее, когда узнает, то уже пройдет много времени. И ему будет все равно. Мутационные изменения в его генах в космосе станут необратимыми. Он станет настоящим ЗОМБИ…
— Шеф! Извините! Вы задумались. Чтение вашего обращения продолжать?
— Да-да! Я должен его обязательно услышать со стороны. Продолжай!
— Гм!.. Мы не совершили ошибки, когда во время штурма нашей штаб-квартиры в Гималаях уничтожили генные карты и все видеоматериалы на зомбированных членов организации ортодоксов. Наоборот, это позволило сохранить в глубокой тайне наши основные силы. И вот уже два года, пусть медленно, но мы собираем силы для решительного удара по ненавистной людской цивилизации. В глубоком космосе ждет нашего сигнала ИС-8. Скоро, очень скоро Цивилизация получит смертельный удар и погибнет! И пусть парламент Единой Цивилизации подымает теперь вопрос о ненужности Всемирной Космоэкологической революции! Пусть носится с новой бредовой идеей о сотрудничестве с Землей! Это цивилизацию не спасет!… Шеф! Кто-то звонит!
— Я слышу!.. Алло!
— Шеф! Вы говорили на последнем совещании о начавшихся разработках методики гипнолечения имеющих зомбированность?
— Говорил! Ну и что?
— Вы помните дело о ликвидации Соны, жены главного пилота ИС-8 Вира?
— Помню.
— Их сын остался жив. Агенты во время акции почему-то его не нашли. Если она имела способность снимать зомбированность со своего мужа, то ею обладает наверняка и сын…
— Ясно! Нужно найти его, провести генную индивидуацию и найти контрметодику! Отлично! Детали операции разработать и доложить! Это приказ! Действуйте!..
— Шеф! Чтение продолжим?
— Нет! Пока — отложим. Вызови ко мне начальника контрразведки…
4. (Из воспоминаний Олафа. За три года до рейса.)
Как трогательно то, что являет собой напоминание о прошлом! Не визуальное, как видеофильм, не вербальное, как звуковое письмо, а материальное: кусочек материи, локон волос, статуэтка, серебряная ложка, медальон или фотография…
Фотография! Олаф не считал себя сентиментальным. Он — естествоиспытатель, путешественник, океанолог. Фотография, все знают, в его профессии — это документ! Фактический и достоверный! И совсем не напоминание о пережитом…
И никто, никогда даже не мог себе представить, что этот скандинав Олаф, всегда спокойный и невозмутимый, может ночами плакать над маленькой помятой фотографией из удостоверения личности, совсем по детски шмыгая носом и вытирая скомканным платком лицо и рыхлые от слез губы. На фотографии была его мать…
В этот вечер Олаф засиделся допоздна в университетской библиотеке. Он читал… книги. Это было необычное занятие — читать текст не на мониторе, а на страницах, листать их, рассматривать иллюстрации! Оно напоминало о детстве. Среди всяких игрушек у него тогда была настоящая книжка. Мамина книжка. Ей она перешла от мамы, то есть бабушки Олафа, которую он не помнил. Книга большая, с глянцевой обложкой, с яркими картинками, изображающими море, морские берега и морских животных. Как она завораживала! Ее страницы можно было погладить. И даже понюхать! Они, эти страницы, пахли!..
Олаф, воровато оглянувшись, понюхал лежавшую перед ним книгу. Она тоже пахла! Правда, не так, как та, его, детская! Но все равно пахла…
Олафу захотелось увидеть фотографию матери. Он вытащил ее из портмоне, долго рассматривал в свете настольной лампы. Потом бережно спрятал, но не в портмоне, а в нагрудный карман. Поближе к сердцу.
Возвращался он домой, когда праздная полуночная публика уже стала заполнять улицы, днем чопорного и тихого, а ночами — блудливого и шумного городка на юге Англии… Не будем называть какого! Это было очередное временное пристанище Олафа в его скитальческой жизни. На нее он обрек себя с тех пор, как начал понимать, что в этом мире он — ОДИН! Ни отца, исчезнувшего в космосе, ни матери, погибшей в Гималаях… Олаф такие мысли обычно гнал прочь. Это он поспешил сделать и сейчас. К чему? Лучше о земном, обыденном…
Олаф шел по светлому от витринной россыпи огней тротуару и мечтал о тарелке горячего супа, о стаканчике теплого красного вина…
Когда его в считанные секунды, грубо пригнув голову, вбросили в служебную машину с эмблемами службы космоасенизаторов, он даже сидя в неудобной позе между двумя амебоподобными телами в синих куртках с такими же эмблемами на рукавах, все еще продолжал думать какое-то время о супе, о вине… А дальше, будто вспышка, запечатлевшая в мозгу картинку: тонкая игла в плече, фотография матери перед глазами, возникшая под сердцем теплота. И, как в тумане, что-то нежное, словно глаза матери на фотографии. И потом голос, требовавший говорить, говорить… О чем говорить?.. Зачем говорить?.. Мама?! Почему… о тебе спрашивают? Значит, ты жива?!. И провал в темноту.
Очнулся он на больничной кушетке, похожей на зубоврачебное кресло, но только с мягким матрасом, маленьким заборчиком по периметру и… игрушечной совой, висевшей над изголовьем на тонком металлическом удилище.
Превозмогая пересыпающуюся, как песок в бутылке, боль в голове, Олаф поднял руку и коснулся пальцами совы. Игрушка качнулась и обернулась к нему спиной. На ней он увидел карточку своей матери из удостоверения личности. Она была впаяна в пластиковый чехол и вделана в спину игрушки.
Олаф скосил глаза налево, потом направо. Он лежал под простыней. Голый. Кроме странной кровати в голубоватой комнате, где он находился, был только маленький столик с медицинским инструментарием и монитор.
За ним, видимо, наблюдали. Монитор ожил, и появилось привлекательное лицо молодой женщины, одетой в белый халат.
— Месье Олаф! Как вы себя чувствуете?
— Хо-ро-шо…
— Как ваша нога?
— Какая… нога?
— Левая.
Олаф шевельнул ею и почувствовал, что она его плохо слушается.
— Н-ничего.
— Болит?
— Н-не знаю.
— Немеет?
— Н-нет. Слушается… плохо.
— Это не страшно.
— А что… стра-шно?
— Если бы были боли.
— Про-стите. А что со мной?
— Вам объяснят. Вы готовы к визитам?
— Да.
— Хорошо. К вам сейчас зайдут.
Монитор погас. Раздался щелчок, и в противоположной стене открылась дверь.
В комнату вошли двое в белых халатах. Один чернокожий и лысый, другой белокожий и с рыжими лохмами до плеч. Они сели возле Олафа на пластиковые табуреты, вынутые из-под кушетки Олафа.
Чернокожий (видимо старший) представил себя и спутника, подтверждая сказанное удостоверяющими карточками. Это были сотрудники СБЕЦ, Службы Безопасности Единой Цивилизации. Так был назван созданный на Земле два года назад Всепланетный альянс европейских, азиатских и американских стран для завершения Всеобщей Космоэкологической революции.
— Господин Олаф! Чтобы не тратить лишних слов на объяснения, мы сначала покажем вам пленку.
С этими словами он щелкнул пультом, взятом со столика с медицинским инструментарием. Монитор засветился, и Олаф увидел сначала себя плывущего в лодке по Амазонке — месту своей последней экспедиции, а потом идущего по коридорам Института Океанографии. И вдруг увидел себя бредущего по вечерней улице. Стоп! Это было… Где же это было?.. Вот рядом с ним остановилась машина с эмблемами космоассенизаторов. Его хватают, грубо запихивают в машину. Вот она мчится по освещенным улицам черным жуком. Сворачивает на дорогу, ведущую за город. Исчезает в темноте. И возникает вновь в оптике ночного видения, уже на лесной дороге. Вдруг она резко останавливается перед лежащим поперек дороги деревом. Вспышки выстрелов. Машину окружают фигуры в форме агентов СБЕЦ. Выносят его, Олафа. И тут машина взрывается. Весь экран в пламени. И дальше Олаф видит себя, всего окровавленного, в вертолете. У него нет левой ноги. И затем… в этой голубоватой комнате на странной койке. Уже с ногой.
— Господин Олаф! Вам все понятно?
— Да, то е-сть нет! Зачем меня похи-щали?
— Вы узнаете об этом. Но позже. Сначала нам нужно, чтобы вы рассказали все, что помните, о своей матери.
— Почему у всех такой и-интерес к ней?
— На это есть причина. Но о ней тоже, чуть позднее. Сначала — ваши воспоминания. Иначе другие разговоры могут повлиять на них. А они должны быть чистыми, по-настоящему вашими.
Олаф всмотрелся в глаза темнокожего. В них была терпеливая доброта и такая по-детски неуемная жажда терзать Олафа расспросами, что он неожиданно для самого себя улыбнулся.
— Мы как в де-етском саду. У вас больше вопро-сов ко мне, чем у ме-еня к вам.
— Не ошибаетесь. Но, пожалуйста, — к главному делу!
— Мои воспо-оминания — главное дело?..
— Вы невежливы, господин Олаф. За вами охотились зомби-ортодоксы. Мы спасали вам жизнь. Трое агентов при этом погибло…
Олаф ощутил жар на щеках. За всем, что было связано с его матерью, стояло что-то нешуточное. Зомби стали известны всей планете два года назад после разгрома штаб-квартиры ортодоксов в Гималаях. Они создали подпольную террористическую организацию, лозунгом которой провозгласили: «Смерть цивилизации!» Олаф отвернулся. Долго молчал. Гости сидели, терпеливо помалкивая.
Но вот глаза Олафа заискали игрушечную сову. Предугадывая его желание, чернокожий дал знак своему рыжеволосому спутнику, отцепил сову и протянул ее Олафу. На ощупь игрушка была мягкой, капроново-нежной. Синие глаза-пуговицы были как живые, смотрели твердо и изучающе. Рыжеволосый между тем, выполняя немой приказ напарника, ловко прикрепил к голове Олафа четыре датчика — два на лбу и два за ушами. Олаф, не обращая на него внимания, повернул игрушку и посмотрел на фотографию. «Медальон или брелок? Нет, скорее всего…»
Олаф плохо помнил, что было у него в детстве. Все как-то отрывками, как мазками серой кистью по цветному полотну памяти. Это была не амнезия! Нет! Скорее всего, это была попытка мозга избавиться от пережитого кошмара, связанного с гибелью матери через год после прилета на Землю из глубокого космоса. Навсегда также в его детской эмоционально — виртуальной памяти запечатлелись картинки удаляющегося борта станции с опознавательным знаком — «ИС-8», подлета к голубому шарику Земли и полета земным аэробусом над Гималайскими горами. И еще — лихорадочный шепот матери: «Сынок! Помни! Что бы не случилось! Что бы тебе не говорили об отце! Он — не виноват! Слышишь? Это — судьба…» Последние слова так и остались им до сего дня не понятыми…
В Гималаях он стал видеть мать реже. Она работала целыми сутками на станции видеослежения за атмосферными изменениями планеты. Его отдали в детский круглосуточный сад. О небо! Это не был «САД» в его понимании, то есть деревья, плоды, о которых ему рассказывала мать там, на «ИС-8». Нет! Были высокие горы, были стремительные реки, такие прекрасные и совершенно незнакомые, и еще были… роботы-няньки, совершенно такие, как на станции! С точки зрения маленького человечка, входящего в земную жизнь после космоса, всего этого было недостаточно для самоутверждения!..
Олаф почувствовал, как датчики, закрепленные на его голове, стали теплеть. На мониторе возникли голограммы его воспоминаний, созданные инферентными волнами его мозга…
В тот, последний, раз мать забрала его из «САДА» раньше обычного. Но поехали они не домой, а в горы. У подножья одной из них оставили машину, взяли из багажника большую дорожную сумку и стали подниматься вверх по узкой тропинке. Раза два отдыхали, ели бутерброды на маленьких террасках. Когда добрались до большой, мать вытащила из сумки и надела на него теплую куртку. Потом достала из кармана мобильный телефон, кому-то позвонила и… выбросила его в пропасть. Туда же швырнула и дорожную сумку. И сразу, почти бегом, потащила Олафа в гору. В куртке тут же стало жарко. Олаф заворчал было, но, видя, как мать сама надсадно хватает воздух широко открытым ртом и тревожно оглядывается, замолчал и сам стал оглядываться. Где-то далеко внизу он скоро заметил две фигуры, одетые в черное. Они карабкались вслед за ними…
— Что вам сказала мать об этих людях? — неожиданно спросил рыжеволосый.
— Чтобы я их остерегался! — сразу ответил Олаф.
Воспоминания захватили его. Он не замечал ни монитора, на котором они беззвучно воплощались в телекартинки, ни присутствовавших. Он проживал снова то, что ушло в глубины памяти, проживал зримо, ярко, попирая истину древних мудрецов о невозможности войти в одну реку дважды…
Вот они прячутся с матерью в расселине. Она вытирает со своих щек не то капли пота, не то слезы. Потом прижимается губами к его щеке, что-то шепчет. На мониторе картинка без звука, но ее слова как гром зазвучали у него в ушах.
— Сиди тихо. Не выдавай себя. И ничего не бойся. Тебя спасет… — она не договаривает, тревожно смотрит вниз.
Потом почти беззвучно, одними движениями губ говорит ему в ухо:
— И помни — отец не виноват… Все было вне его воли… И нашей. Это — судьба…
Мать целует его в лоб, словно благословляя, и уходит вверх, по тропе. Сама.
Через несколько мгновений мимо него вслед за ней проходят фигуры в черном. Олафу ужасно хочется запустить в них камнем. Но он этого не делает. Мама сказала сидеть тихо. А потом он слышит короткий вскрик. И две фигуры появляются снова. Они движутся медленно, словно что-то или кого-то ищут. Олаф замирает…
На мониторе тоже замирает картинка. Фигуры некоторое время неподвижны, потом оживают и медленно уходят вниз по тропинке. Память нельзя остановить. Она, как по рельсам, цепко ведет зрительные образы по пройденному и пережитому…
— Господин Олаф! Очень важно! Вспомните свои ощущения! Почему они вас не нашли? Для зомби это ведь исключено! Что вас спасло?!
Олаф вытирает градом катящиеся по щекам слезы, которых он до этого не замечал. И этим словно стирает картинку на мониторе из своего далекого детства. Дважды вошедший в реку в ней все-таки остаться не может…
Олаф смотрит на агентов. Он понимает их волнение, понимает, как важен им его ответ. Машина, даже самая совершенная, не обладает эмоциональной памятью, самой сильной и точной у человека, и потому никогда не передаст всего того нового и необъяснимо важного, что было у его матери, а значит, есть и у него. Он должен объяснить это. ЭТО тогда спасло ему жизнь! А значит, может спасти жизнь другим…
Олаф переводит взгляд на фотографию матери.
— Они прошли рядом как слепые. Я видел их лица. У меня было ощущение, что меня спасает сама Земля.
5. По штатному расписанию экипаж станции второго поколения ИС состоял из семи человек. Тел было шесть.
— Нужно искать седьмого, — сказал Элюар, закончив сеанс связи с модулем. Олаф посмотрел на него невидящими глазами.
— Нужно искать твоего отца, — поправился Элюар.
Олаф кивнул и пошел к одному из переходов.
— Ты куда?
— В рубку управления.
— Подожди. Я доложу об этом командиру.
Попали они в рубку управления только после прохождения шлюзовой камеры. Защита станции от утечки атмосферы здесь функционировала исправно.
Рубка представляла собой кубическое помещение с огромным экраном внешнего обзора — отключенным, и пультом управления — включенным. Светились сигнальные и аварийные лампы. Но в рубке никого не было.
Щелкая магнитными подошвами (звук стал слышен — появился воздух), Олаф и Элюар обошли рубку, остановились перед экраном внешнего обзора.
— Что будем де-лать? — Олаф взялся за застежку шлема, собираясь его снять.
— Не снимай! Вызови модуль на экран сперва!
— По-нял.
Олаф пощелкал тумблерами на пульте управления — экран не загорался.
— Нет свя-зи.
— Вижу. Продолжим поиски. Начнем с жилых кают.
Поделиться книгой: