Помоги проекту - поделись книгой:
— Чудак человек! Сей гороскоп не от колдуна проклятого, а из Небесной канцелярии. Ты видишь эту печать...
— Ну и что там? — перебил я Серафима.
— И был вечер, и было утро… Короче, тебе знать не дано. Но можешь быть уверен, твой ангел-хранитель не оставит тебя и всегда придет на помощь. Я — твоя надежда.
— Надежда?! Хм... ну, как скажешь.
— Дурачок, запомни, надежда — величайшая из жизненных сил, ей не уступает разве что любовь. В свое время один поэт написал замечательную фразу, кстати, я знавал ангела, подкинувшего ему ее, она звучит, кажется так: «С надеждой раб сильнее короля, а короли богам равны по силам». Каково?!
— Сила, — сказал я. — Надеюсь, ты меня не подведешь?
— Мне никак нельзя разочаровать Канцелярию, я и так у них не в почете.
— Понятное дело!
—Что значит «понятное дело», а? — с угрозой в голосе спросил Серафим.
Признаться, мне совершенно не понравилась такая резкая смена настроения.
«Может быть, мой ангел шизофреник?» — засвербела в голове тревожная мысль.
Я непроизвольно отодвинулся от Серафима, который прямо на глазах раздувался в нечто грозное. Видать, обиделся старикан.
Я поспешил успокоить его:
— Ты меня, Серафим Хуанович, совершенно, совершенно неправильно понял. Я имел-то в виду, что тебе действительно никак нельзя разочаровывать Канцелярию, и только-то. А ты о чем подумал?
Серафим сверкнул глазищами и, как воздушный шарик, стал сдуваться, отходить.
«Точно, псих, — пришел я к заключению и вслух добавил, хлопнув в ладоши:
— А не разыграть ли нам шахматную партийку?
Предложить Серафиму сыграть в шахматы, — это как выстрелить снотворным в бешеного тигра, сразу умиротворится.
Не мешкая, я принялся расставлять на доске фигуры. Чтобы подсластить ангелу пилюлю, себе я выбрал черные фигуры.
— В знак моего уважения, — сказал я.
Серафим ради приличия запротестовал, но только ради приличия, не больше. Говорил, черные фигуры напоминают ему мавров, врагов Христа и наихристианейшего из королей. Расистом был мой инквизитор. Видать, коптил он их до полной черноты, особенно розовые мавританские пятки. Или обувал в «испанские сапоги»?
— И это было, — вдруг сказал инквизитор, не отрывая глаз от фигур. Голос его был суров и наполнен железом. Раскаленным!
По моей коже пробежали мурашки, но я не подал виду, что слова его подействовали. В подтверждение чего я мощно, под волчий вой, атаковал строй белых.
«Волчий вой! — удивился я. — Волчий вой? Откуда здесь быть волкам?» — с сомнением спросил я сам себя.
Я заметил, что и Серафим тревожно прислушался к зловещему хору голосов. Белый ферзь повис в воздухе, так и не успев слопать моего коня.
— Серафим, эти вопли как будто вырываются из глоток, судя по всему, очень злых и голодных лесных собак. Мне кажется, волки в раю — нонсенс. Я еще понимаю — змеи, скользкие гады, те куда угодно проникнут, но волки — это слишком!
— Да я сам не пойму… Ведь точно помню, никаких волков я не заказывал.
Мы прислушались, вой нарастал, словно последняя волчья песня перед концом света. Несмотря на то, что звери были где-то далеко, по ту сторону действительности, вой все нарастал и нарастал, и вскоре стало совсем невыносимо.
— Предлагаю перебраться в более тихое местечко, — прокричал Серафим.
Только я приподнялся, как мощный толчок повалил меня на колени. Все вокруг зашаталось ходуном, деревья затряслись, словно испугавшись чего-то страшного, на меня же обрушился фруктовый дождь. Огромные яблоки и прочие райские фрукты, каждое не менее полкило, считали за честь оставить синяк на моей спине или шишку на голове.
— Серафим! — закричал я, — Серафим, где ты?
Вдали, призывая меня, замаячило знакомое облако… Я бросился к нему… И в этот момент опоры моего моста подломились и я полетел в бездну…
Глава девятнадцатая
ЖИВ, КУРИЛКА?
Я очнулся, когда мои замершие руки и ноги одеревенели настолько, что я перестал их чувствовать, особенно руки. Приподнявшись и разогрев дыханием посиневшие пальцы, совсем меня не слушавшиеся, я с большим трудом разжег огонь. Горел он хорошо, даже слишком. Из-за прорехи в крыше моего обиталища тепло из него улетучивалось слишком быстро.
Неожиданная резкая боль в мочевом пузыре, вынудила меня согнуться напополам.
«Если не пойду ему навстречу, то он лопнет, как воздушный шарик», — превозмогая боль, подумал я.
Я уже собирался выскочить на улицу и только в самый последний момент вспомнил о хитроумных волках. Чуть приоткрытая дверь тут же была захлопнута.
— Черт, еще минута — и я лопну, — зашипел я, не зная, что делать.
В подтверждение моих слов мочевой пузырь буквально затрещал по швам. Снова мочиться в каморке не хотелось, и так, после сеанса дезинфекции ран ощутимо пованивало. Я осторожно выглянул наружу. Было так темно, что нельзя было понять: «уже» или только «еще».
«Ого! Сколько же я проспал?!» — удивился я.
Заметив в сумерках волчьи силуэты, я не решился далеко отойти от своего убежища. Похоже, что хищники, даже потеряв своего вожака, не намерены оставлять потенциальную добычу. А, может быть, их отрезало от «большой земли» наводнение? Но как не вглядывался я в темноту, никаких признаков местного потопа не увидел. Наверное, река сама расчистила своего русло. Как бы то ни было, волки маячили поблизости, а значит, я все еще в ловушке.
— Придется обосноваться здесь, — пробормотал я.
Добраться до ширинки весьма проблематично, когда пальцы, словно чужие, отказываются слушаться.
— Черт, — закричал я, ибо краник открылся еще в джинсах. Мне показалось, что мои ладони обдало горячей водой из домашнего крана, причем под хорошим напором. Ладони начали оживать и приходить в чувство.
— О, как же хорошо!.. Да здравствует горячая вода, и пусть она будет всегда в наших кранах, а течет только по нашему желанию, — поспешно добавил я.
Перспектива энуреза меня не радовала.
Когда гейзер, наконец, истощился, я почувствовал себя намного лучше. Удивительным образом почти сразу оттаяли ноги, словно включилась моя внутренняя отопительная система. Я удовлетворенно вздохнул. Впрочем, радовался я недолго. Разве может вселять оптимизм факт отсутствия дров в ночной мороз?! Ловушка захлопнулась надежно и окончательно. Меня пленили, как глупую мышку. Вертолет, стремясь увидеть который я так опрометчиво попал в волчью засаду, видимо, улетел, не заметив моего местопребывания.
Вскрыв последнюю банку икры, я съел ровно половину, хотя мой организм требовал еще и еще. Чтобы как-то поддержать его, я допил остатки вина. Это помогло, но не надолго. Мне стало совершенно ясно, что если меня не найдут в течение ближайших суток, я окончательно обессилю от голода, потери крови, не проходящей усталости и, в конце концов, замерзну.
Тепло и впрямь худо держалось в моем убежище. Дрова, которыми была завалена вся каморка, исчезали быстро. Я сжег весь мусор, накопившийся в каморке, я даже ободрал тот лапник, который некогда заменял мне крышу, но время шло, ночь казалась бесконечной…
Я наблюдал за огнем, который хирел прямо на глазах. И вместе с ним таяла надежда, надежда выжить. От безнадежности и тоски защемило сердце, но эта боль вскоре притупилась и апатия охватила меня.
«Не вырваться мне отсюда, не убежать от волков, не убежать от холода», — безразлично подумал я.
«Не убежать» — звучало как приговор сурового судьи последней инстанции, без права обжалования.
Я наклонился к умирающему очагу и поднес руки к кучке тлеющих углей. Они жалобно перемигивались, как будто огонь навсегда прощался со мною. По моему лицу потекли слезы. Огонь был мне настоящим другом. Он дарил мне тепло и свет, но ценней всего была надежда, которую он символизировал. И вот теперь надежда умирала, остывала.
Мои слезы текли по лицу и капали на еще горячий очаг. Уже на издыхании жар в последний раз дотронулся до моего лица, словно прощальный поцелуй, и исчез. Все. Я теперь один перед лицом вечности и смерти.
«К утру жуткий холод убьет меня, — апатично подумал я. — Сначала помучаюсь, а затем просто засну. Все будет тихо и мирно, чинно и благородно. Больше я никому не доставлю беспокойств, даже волкам. Им до меня и не добраться».
Я усмехнулся, вспомнив потасовку.
От наступающего холода я потихоньку переполз на очаг. Я тянулся к теплу, которого скоро не будет. Остынут нагретые камни очага, а затем и мое дыхание. И холод добьет меня своей ледяной дубиной. Вначале стукнет по черепушке, и у меня откажут мозги, а после вышибет последний теплый выдох.
Я постарался получше укутаться в свои одежды. Все хорошо, но ноги вновь стали замерзать. Стало понятно, что именно они первыми падут жертвами холода. Первыми предадут меня.
«Мороз свяжет тебя по ногам, словно набросит аркан, чтобы ты не убежал от него, — шептал во мне чей-то мерзкий, вкрадчивый голос. — Затем будет, не спеша вползать в твой разум, душу и постепенно умирающее тело… Тебе не вырваться… Не спастись…»
Не выдержав этого шепота в своей голове, я выкрикнул:
— Отвали от меня! Я еще живой!
Я вскочил и стал бешено охлопывать себя руками и притопывать ногами, приговаривая:
— Бороться и искать, найти и не сдаваться, не сдаваться… бороться и искать… бороться и не сдаваться...
Я размахивал руками до тех пор, пока не обессилил. Ослабевшим голосом, проглатывая буквы, я продолжал нести всякую чертовщину и шептать слова из песни:
— Воля и разум... сильнее всяких войн... воля и разум... воля и разум.....сильнее всяких войн, воля и разум...
И все-таки я согрелся, что, конечно, радовало, но я вдруг понял, что вот уже несколько минут слежу за паром, вырывающимся изо рта. Боже мой! Температура в каморке стремительно падала. Если до этого момента я твердил себе, что отчаиваться рано, что еще не время, то теперь это время наступило. Я напряженно искал выход, но в голове были тоскливые, полные пессимизма, мысли. Ни одной полезной идеи.
«Скоро вообще никаких не будет, — подумал я. — Может вздремнуть, пока не очень холодно. Потом будет не до сна…»
Но сон не шел; несмотря на усталость, я был перевозбужден. Доел оставшуюся икру, но это поддержало меня лишь на время.
— Как же мне пережить ночь? — спрашивал я себя.
Дыханьем я согрел озябшие руки. Вот теперь и руки стали замерзать. Сначала ноги, а потом руки. Позже холод проберется под одежду, и тогда мне уже не согреться.
Долго сидеть и не двигаться было невозможно. Часа через два я очень сильно замерз. Не помог даже плед, в который я завернулся с ног, до головы. Видимо, ночной мороз был очень сильным. Утешало лишь то, что благодаря холоду наводнение мне теперь уж точно не угрожало…
«Пора снова делать зарядку, — решил я, — иначе окочурюсь, и очень скоро».
Я попытался вновь размять мерзнувшие конечности, но окончательно обессилел и рухнул на унитаз. Ноги перестали слушаться.
«Умереть — не встать, — кажется, так говорила одна моя очень симпатичная приятельница», — подумал я, но кажется это была моя последняя шутливая мысль.
Я бесповоротно двинулся вниз по течению реки под названием Апатия. Перед моими глазами поплыли отрывочные и не связанные между собою воспоминания из моей жизни. Детство сменялось недавними событиями, которые неожиданно перескакивали на школьные годы. Это было удивительное кино. Просматривая его, я вспомнил то, что уже давно было погребено в толще моей памяти. Говорят, это предшествует мгновению смерти, и сейчас, кажется, начался мой последний сеанс.
Фильм, мелькающий перед моими глазами, оказался столь коварным, что я потерял связь с происходящей действительностью. И чем больше я смотрел его, тем больше удивлялся. Я вспомнил старые долги, которые не отдал; вспомнил забытых друзей детства, которые давно разбрелись по свету. Я, наконец, вспомнил, где зарыл свой ценный детский клад. Коробочка с красивыми стекляшками, несколькими значками и тремя иностранными монетами была закопана под мостом в Царицынском парке. Из-за этой потери я буквально убивался, хотя уже был большим и учился во втором классе. Я тогда подумал, что коробку утащил мой друг, по прозвищу Макарошка, но теперь я знаю, что друг у меня был не вороватый.
Удивительный фильм загипнотизировал меня. Я перестал чувствовать холод и погрузился в дремоту. Приятные ощущения одеялом окутали меня, и мне показалось, что я с каждой минутой становлюсь все счастливее и счастливее. Я тихо посмеивался, подобно булкаговскому прокуратору, и смотрел свое кино. В тишину немого фильма, изредка прорывались отрывки песен, которые казалось, звучали из шипящего патефона: «Скажите, как его зовут? Бу-ра-ти-но! Буратино, Буратино, Буратино...»
Вдруг сквозь сон раздался крик:
— Не засыпай, Буратино, а то замерзнешь!
Но мне было хорошо, и я ни за какие коврижки не хотел просыпаться. Я поворочался на унитазе, словно спал в мягкой постели. Вновь меня потревожил уже не крик, а вопль, полный отчаяния:
— Да проснись же ты, Буратино, деревянная душа! Проснись!
Я бы ни за что не проснулся, если бы не удар, пришедшийся по моей голове, от которого сон мигом испарился. Я открыл глаза и не сразу понял, что лежу, прижавшись щекой к грязному, холодному полу.
— Приснится же такое, — сказал я и встал на ноги. В каморке было очень холодно, да и сам я невероятно замерз. Замерз так, как никогда до этого в своей жизни мне не доводилось замерзать. — Нужно срочно согреться, иначе через час превращусь в сосульку! Но приседать я больше не буду! Хватит с меня!
И я стал прыгать на одном месте. Прыг-скок, прыг-скок, бежит горячая кровь по венам. Я прыгаю, значит, существую. Именно так для меня звучал философский тезис.
— Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь... я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь... тучка, я вовсе не медведь, тучка, тучка, медведь, — безостановочно повторял я.
Но прошло совсем немного времени, и я окончательно выбился из сил. У меня закружилась голова, а перед глазами замелькали разноцветные круги.
«Закончился гемоглобин, — сказал я себе, — голод и спорт — вещи несовместимые».
Я тяжело опустился на унитаз. Меня подташнивало, подскочило давление. Оно поднималось все выше и выше. Мне совсем стало плохо, затылок похолодел. Если бы я тогда упал в обморок, то, скорее всего, так из него и не вышел бы. Я сдавил изо всех сил голову и потихоньку давление спало. Приступ прошел, но я настолько обессилел, что не мог подняться с сиденья. Теперь после галлюцинаций, подаривших мне минуты радости, я ощутил себя самым несчастным-разнесчастным на земле человеком. Отчаяние захлестнуло меня. Я не имел ни желания бороться, ни сил. Но моя, еще живая и не сдавшаяся душа подавала сигналы SOS.
— Спасите наши души, спешите к нам... и ужас режет души напополам... тише, тише сигнал наш SOS, спешите к нам... все тише, тише сигнал наш SOS.... SOS.... SOS.... SOS....SOS.... SOS... — уже почти неосознанно шептал я.
Голова клонилась вниз. Тело, скинув напряжение ужаса, обмякло. Никаких галлюцинаций больше не было, только сладкое чувство неги заполнило все внутри, как будто желая утопить, или заглушить внутренний передатчик, подающий сигналы бедствия. И сигналы становились все тише и тише. Я погружался в мир полный тишины, в небытие.
Поделиться книгой: