Блондинка. Том II

— Эй, не смей говорить обо мне так, будто меня здесь нет. И оставь этот снисходительный тон!

Мужчины расхохотались. Возможно, она даже нравилась им в такие моменты, когда вся так и вспыхивала. Даже сняла свои темные очки, прямо как Бетт Дэвис или Джоан Кроуфорд в какой-нибудь мелодраме.

— Она говорит «оставь этот снисходительный тон!». Оказывается, даже у Рыбки есть своя гордость.

— Рыбки — они особенно наделены гордостью.

Теда Бара растерянно переводила взгляд с одного на другого, ее пухлые губки приоткрылись от изумления. Что здесь происходит? Что за странная троица эти молодые люди!..

Удар был нанесен расчетливо, в самое сердце. Удар в живот.

Она. Норма Джин была для них она. Никогда не была не кем и не чем другим, кроме как ею. Третья, самая незначительная часть Близнецов. Третья, самая отдаленная вершина вечного треугольника, которую Касс описывал как Смерть. Норме Джин давали понять, что для мужчин все это не имеет ни малейшего значения. Ни то, как она их любит, ни то, чем готова пожертвовать ради них, ни то, что ею могут интересоваться другие мужчины. Даже то, что она талантливая актриса, тоже ничего не значило. Для них она была просто она. Она была их Рыбкой, Рыбой.

Мужчины отсмеялись, и в комнате стало совсем тихо. Если бы не ветер…

Они уже собрались выходить из этой отвратительно розовой детской. Теда Бара уже откашливалась, собираясь сказать несколько заключительных слов, как вдруг послышался шелестящий звук. И прямо у их ног, частично скрытая под коробкой для игрушек, мелькнула темная тень.

— Гремучка! — взвизгнула Теда Бара.

Испуганный Эдди Дж. вскарабкался на стол. То был пластиковый столик для пикников, стоявший на маленьком островке из искусственной травы и миниатюрных пальмовых деревьев. Эдди схватил Норму Джин за руку и помог забраться на стол, затем помог Теде Бара и бедному дрожащему Кассу, который побелел как мел. И вот все четверо взгромоздились на столик и стояли там, тяжело дыша и поеживаясь от страха.

— Змея! Та самая, — сказал Касс. Кукольно хорошенькое мальчишеское его лицо было покрыто мелкими каплями пота, зрачки неестественно расширены. — Это я во всем виноват. Моя вина. Не следовало привозить вас сюда.

Норма Джин, стараясь говорить рассудительно, чтобы хоть как-то успокоить Касса, заметила:

— Но разве гремучки нападают? Я имею в виду на людей? Говорят, что они нас боятся.

Теда Бара стонала:

— О, о, о!.. — И выглядела так, словно того гляди хлопнется в обморок. Эдди Дж. пришлось поддержать ее.

— Да не волнуйтесь вы так, мэм. Все будет в полном порядке. Что-то я не вижу эту падлу. Кто-нибудь видит эту падлу?

Норма Джин ответила:

— Лично я никакой змеи не видела. Но, кажется, слышала ее, да.

Касс, продолжая дрожать всем телом, простонал:

— Это моя вина. Эти твари… они здесь повсюду! Я заметил их еще в туалете, в ванных и не смог остановить. Это из-за меня они здесь.

Похоже, что никакой змеи в детской действительно не было. Норма Джин и Эдди Дж. успокаивали Теду Бара, как только могли. Бедняжка была так напугана, что хотела только одного — немедленно убраться из «Кипарисов». А Касс впал в полную прострацию — смотрел в одну точку неестественно расширенными зрачками и, похоже, ничего не видел. И все время неразборчиво бормотал себе под нос, что это целиком его вина, что это он повсюду приводит с собой этих тварей, что в конце концов они его убьют и противостоять этому невозможно. Норма Джин хотела отвести Касса в ванную, ополоснуть ему лицо холодной водой, но Эдди Дж. отсоветовал. Сказал, что вода в доме наверняка отключена, а если и есть, то потечет из крана ржавая и теплая, как кровь.

— А тогда он совсем свихнется. Надо быстрее везти его домой.

Норма Джин спросила:

— Ты знал об этом, Эдди? Об этих его «тварях»?

На что Эдди Дж. уклончиво ответил:

— Я просто не был уверен, чьи они, эти самые твари, вот в чем штука. Его или мои.

Они возвращались домой, в город. Помрачневший Эдди Дж. сидел за рулем лимонно-зеленого «кэдди». Норма Джин, испуганная и дрожащая, примостилась рядом и прижимала обе ладони к животу, чтобы хоть как-то успокоить Ребенка. А Касс с разорванным воротом рубашки, чтобы легче было дышать, лежал, постанывая и беспокойно ворочаясь, на заднем сиденье. Норма Джин прошептала на ухо Эдди Дж.:

— О Господи!.. Думаю, мы должны отвезти его к врачу. Это ведь белая горячка, верно? Кажется, здесь неподалеку есть больница, «Ливанские кедры». И там отделение «скорой».

Эдди Дж. отрицательно помотал головой. Норма Джин умоляющим голоском продолжала настаивать:

— Мы же не можем притворяться, что он не болен. Что с ним не происходит ничего страшного!

— Почему нет? — сказал Эдди Дж.

Однако, когда они свернули с извилистого Лаурел-Каньон-драйв на бульвар и двинулись к Сансет, Касс удивил их. Сел, вздыхая и смешно надувая щеки, и рассмеялся. А потом несколько смущенно заметил:

— Господи. Извиняюсь. Не помню, что именно вытворял, но, подозреваю, что-то нехорошее. Не дуйтесь на меня, ладно? — И он легонько сжал шею Эдди Дж. пальцами, а затем точно так же сжал шейку Нормы Джин. Пальцы были ледяными, но прикосновение их подействовало умиротворяюще. И Эдди Дж., и Норма Джин вздрогнули и почувствовали, что их так и пронзило желание. — А знаете, из-за чего все это? Из-за беременности. Она очень заразительна. Норма так и пышет здоровьем и так здраво обо всем рассуждает, неудивительно, что у одного из Близнецов поехала крыша. И если кто не возражает против продолжения наших игр, так это я.

Все это прозвучало так убедительно и походило на странное и сложное стихотворение. Хоть и не понимаешь, в чем суть, а веришь каждому слову.

Этот сон… Красивая белокурая женщина склонилась над ней и нетерпеливо дергала ее за руки. Белокурая женщина, она была так красива, что невозможно смотреть. Стоило мельком взглянуть на ослепительное лицо и тут же хотелось отпрянуть.

А вышла она из зеркала. И ноги у нее были, как ножницы, а глаза — огонь. А волнистые бесцветные волосы вздымались и шевелились, как щупальца. Отдай его мне! Ты, глупая слезливая корова! Она пыталась вырвать плачущего младенца из слабеющих рук Нормы Джин. Нет. Не то ты выбрала время. Это мое время! Ты не посмеешь этого отрицать!

«Куда уходишь ты, когда исчезаешь?»

Жизнь и сны — листы из одной и той же книги.

Артур Шопенгауэр

Однажды утром она проснулась с ощущением, будто знает, что надо делать.

Было это на следующее утро после посещения «Кипарисов». После посещения Лейквуда.

Утро после долгой ночи, когда ее мягкое беспомощное тело захлестывали, словно морские валы, тяжелые сны.

Она позвонила Зет, с которым не говорила и не виделась со дня премьеры. Описала ему ситуацию. Заплакала. Может, Зет сочтет эти слезы хорошо отрепетированными, а может — и нет. Зет слушал ее молча, не перебивая. Она могла бы подумать, что он шокирован и потому молчит, но на деле молчание имело чисто практический смысл. Зет в его положении слышал эти слова, этот банальный и давно надоевший всем сценарий, написанный анонимным автором, множество раз.

— Вот что, Мэрилин. Могу посоветовать одно. Обратись к Ивет, — это имя он произнес, как «Ивей». Прежде Норма Джин его не слышала. — Ну, ты же знаешь Ивет. Она тебе поможет.

Ивет была секретаршей мистера Зет. Норма Джин вспомнила ее. Вспомнила то постыдное утро, когда вышла из Птичника. О, сколько же лет прошло с тех пор! Это было еще до того, как Норма Джин получила имя. То невинное время казалось настолько далеким, что теперь она даже не могла толком вспомнить ту девушку, которой была, и даже окоченевшие чучела птиц в Птичнике казались ей нереальными. Нет, не то чтобы она не видела их, не рассматривала, не слышала их жалобных криков, криков боли и страха. Но казалось, все это произошло с кем-то другим. Или произошло в фильме. А вот в каком, мог определить разве что только Касс Чаплин. Кажется, Д.У. Гриффита?..

Тогда Ивет отвела взгляд. Взгляд, в котором читались жалость и презрение. Дамская комната вон там.

Ивет сняла трубку. И проявила сочувствие, и деликатность, и полное понимание, и показалась по голосу старше, чем помнила Норма Джин. Называла ее исключительно «Мэрилин». А впрочем, что тут удивительного? Ведь на Студии она была Мэрилин. Все эти годы, промчавшиеся так быстро, что казались теперь вечностью, она была Мэрилин. Ивет сказала:

— Мэрилин? Я все устрою. И буду сама сопровождать вас. Договоримся на завтра. Утром, ровно в восемь, я за вами заеду. Нам придется проехать всего несколько миль, это сразу за Уилширом. Нормальная клиника, благоустроенная. Никаких подпольных штучек, ничего опасного. Врач очень опытный. Ему ассистирует медсестра. Надолго вы там не задержитесь. Но, если хотите, можете пробыть день. Поспать, отдохнуть. Вам дадут наркоз. Вы ничего не почувствуете. Вернее, что-то почувствуете, но только когда придете в себя. Когда действие наркоза кончится. Но и это тоже не страшно. И все скоро пройдет, и вы будете чувствовать себя просто великолепно. Верьте мне. Вы меня слушаете, Мэрилин?

— Д-да.

— Тогда я заеду за вами завтра утром, ровно в восемь. Если что-то изменится, перезвоню.

Она не перезвонила.

Бывший Спортсмен и Блондинка Актриса: Свидание

Ты думаешь, что играешь, и вдруг с удивлением обнаруживаешь — это и есть твое истинное «я».

«Парадоксы актерской игры»

Бывший Спортсмен пригласил Блондинку Актрису отобедать с ним в стейк-хаус «Вилларс» в Беверли-Хиллз. То было первое их свидание. Они обедали там с 20.10 до 23.00 вечера. Над столиком плавал рассеянный и приятный золотистый свет.

Блистательную пару исподтишка разглядывали в зеркалах другие обедающие в «Вилларс», одном из самых дорогих и эксклюзивных ресторанов в Беверли-Хиллз. Глаза сами так и тянулись к ним. Было замечено, что Бывший Спортсмен, известный своей неразговорчивостью, равно как и замечательным умением играть в бейсбол, вначале говорил совсем мало, но все свои мысли и чувства выражал взглядами. А взгляд у него был пламенный, — как у истинного итальянца, и глаза — выразительные и темные. Красивое, немного лошадиное лицо было тщательно выбрито и выглядело удивительно молодо для его лет. Черные волосы, начавшие редеть на висках, казались в зеркалах особенно густыми и не тронутыми сединой. Подобно какому — нибудь банкиру или адвокату, он был одет в темно-синий в мелкую полоску костюм, накрахмаленную белую рубашку и начищенные до ослепительного блеска черные туфли из дорогой кожи. Галстук тоже темно-синий, и на нем белым и желтым шелком вышиты крошечные бейсбольные биты. Делая заказ официанту, он говорил каким-то странно размеренным голосом. Она будет… а я буду… Она будет… а я буду… Она будет, а я буду…

Блондинка Актриса была невероятно хороша собой, но заметно нервничала. Прямо как инженю при первом выходе на сцену. Временами она так волновалась, что ее отражение в зеркалах начинало дрожать и становилось затуманенным, будто подернутым облачком пара, и тогда мы ее почти не видели. Но иногда, когда она смеялась, ее красные губы так и сверкали, и это все, что мы тогда видели. Не рот, а причинное место. В том и состоял ее секрет. Неужели она так тупа, что не понимает этого? Некоторые наблюдатели в «Вилларс» сделали вывод, что Блондинка Актриса выглядит «в точности» как на своих фотографиях; другим же показалось, что между ней и ее снимками «нет абсолютно ничего общего». Блондинка Актриса была одета — и это явилось для многих сюрпризом, поскольку ее привыкли видеть в декольтированных, платьях ярко-алого цвета, или платьях ослепительно белого цвета, или же в абсолютно черных платьях, тоже, разумеется, декольтированных — в пастельно-розовое платье для коктейля из шерсти с шелком. С какой-то совершенно девичьей плиссированной юбочкой и расшитым жемчужинами корсажем, а также высоким плотно облегающим шею воротом, который она бессознательно теребила наманиюоренными ноготками. А над левой грудью была приколота кремово-белая гардения, которую она с робкой улыбкой, адресованной Бывшему Спортсмену, время от времени нюхала.

Как это мило! Огромное вам спасибо! Гардения — мой любимый цветок.

При этом Бывший Спортсмен краснел от удовольствия, и физиономия его темнела, наливаясь кровью. Казалось, он все время порывался что-то сказать, но не говорил. Он улыбался, он хмурился. Левый глаз слегка подергивался от тика. Свет, исходящий от этой блистательной пары за столиком, дрожал и переливался, словно отражение в воде. Бывший Спортсмен был потрясен красотой Блондинки Актрисы или же напуган ею. Некоторые наблюдатели сочли, что он не одобряет столь ослепительной красоты и время от времени раздраженно оглядывает освещенный свечами зал, будто ловит неодобрительное гудение голосов, будто чувствует, что мы за ними наблюдаем. И тогда все мы тотчас же отводили глаза.

Все, кроме, разумеется, Снайпера в штатском, пристроившегося в самом дальнем уголке ресторана, в полутемном алькове, между кухней, где царила суета, и офисом управляющего. Уж он-то ни разу не отвел глаз, ни на секунду не ослабил внимания. Ибо для Снайпера то было вовсе не пустое развлечение, но один из критических эпизодов в повествовании, которому он, как агент, состоящий на службе у Агентства, мог дать название, а мог и не пожелать сделать этого.

Бывший Спортсмен еще только влюбляется! Все еще впереди, в будущем.

Нет. Будущее начинается сейчас. Все, что должно произойти, выходит из этого СЕЙЧА С.

Это непреложный факт. Несколько раз, робко, но достаточно многозначительно, Бывший Спортсмен как бы невзначай опускал свою руку на руку Блондинки Актрисы.

И тихо гудящий, освещенный свечами зал словно пронзало электрическим током.

При этом было отмечено, что рука у Бывшего Спортсмена «в два раза больше», чем у белокурой красавицы.

Было замечено, что на руке Бывшего Спортсмена нет колец и на руке Блондинки Актрисы — тоже.

Было замечено, что рука у Бывшего Спортсмена темная от загара, а ручка у Блондинки Актрисы по-женски бледная и с виду такая мягкая, наверное «от лосьонов».

Бывший Спортсмен немного расслабился. Пил он скотч, а позже, за обедом, красное вино. Блондинка Актриса все же сумела заставить его заговорить о себе. Он выдал ей серию анекдотов на бейсбольную тему — наверняка часто рассказывал их и раньше и вызубрил назубок. Но даже любимый и давно знакомый анекдот звучит совсем иначе в другой компании. Практически он становится совсем другим анекдотом; а мы, рассказывая его другим людям, сами становимся другими людьми. Блондинка, судя по всему, была потрясена. Слушала его очень внимательно, только потягивала свой напиток. А пила она нечто вроде фруктового коктейля с пузырьками — тоже совершенно по-девичьи, и пила из высокого запотевшего бокала, в который была воткнута соломинка. Облокотилась о стол, нацелила свои шикарные груди прямо на Бывшего Спортсмена. И то и дело широко распахивала синие-синие глаза.

Только не смейтесь, но я тоже всегда любила софтбол![8] В школе даже иногда играла с мальчишками, когда они меня принимали.

И где же вы стояли?

Кажется, была бэттером?[9] Когда они мне разрешали.

Бывший Спортсмен смеялся двумя способами. Или издавал тихий сдержанный смешок, или же хохотал громко, во все горло. Первый сопровождался многозначительным взглядом; второй шел, что называется, от души и был неподдельно весел. Блондинка Актриса, похоже, была в восторге, услышав этот взрыв смеха от доселе мрачноватого и неразговорчивого собеседника. О!.. Мой папа смеялся в точности так же! Всех заражал своим смехом, был наделен таким даром.

Расспрашивать о «папе» Бывший Спортсмен не стал. Достаточно было знать, что отец Блондинки Актрисы умер, и он воспринял это сообщение с должным выражением сочувствия и сожаления и внутренним чувством глубокого удовлетворения. По крайней мере не будет путаться под ногами.

Поскольку Блондинка Актриса временами исчезала из поля зрения, вернее, ее отражение в зеркалах как бы затуманивалось аурой мерцающего свечения, о ее манере смеяться судить было трудно. Одни наблюдатели были склонны описывать ее смех как «высокий, словно звон стекла, красивый, но нервный». Другим, столь же внимательным, он показался «резким и неприятным, точно ногтями по стеклу царапали». Но нашлись и такие, кто описал этот смех как «слабенький и печальный писк маленькой мышки, на которую нечаянно наступили». Ну а еще кое-кому он показался «низким, горловым, невероятно сексуальным и похожим на стон».

Выглядевший грациозно в бейсбольной форме, Бывший Спортсмен чувствовал себя скованно в обычной одежде. К середине вечера он позволил себе расстегнуть пиджак. Слишком уж плотно обтягивал его широченные плечи этот дорогой, сшитый на заказ темно-синий пиджак в тонкую полоску; к тому же, уйдя из большого спорта, он прибавил в весе фунтов десять — пятнадцать. Блондинка Актриса тоже, похоже, чувствовала себя несколько не в своей тарелке. Если на экране «Мэрилин Монро» выглядела магически подвижной, переливающейся, как музыка, в так называемой «реальной жизни» (при условии, что вечер в стейк-хаусе «Вилларс» в компании самого знаменитого бывшего бейсболиста столетия можно назвать «реальной жизнью») она выглядела как девушка, почти еще ребенок, втиснутый в тело взрослой зрелой женщины. Казалось, тяжелые большие груди заставляли ее клониться вперед, а потому она постоянно откидывалась назад — немалая нагрузка на верхнюю часть позвоночника. Интересно, был ли на ней бюстгальтер? Похоже, что не было.

И трусиков она тоже наверняка не носила. Вот пояс точно был и пристегнутые к нему прозрачные чулки с необычайно сексуальным темным швом.

Бывший Спортсмен «поглощал» еду. Блондинка Актриса свою «поклевывала».

Бывший Спортсмен заказал себе стейк из филейной части унций на двенадцать весом, с маринованным луком, печеным картофелем и зеленой стручковой фасолью. И подчистил всю тарелку, осталась лишь горка фасоли. Он также с аппетитом жевал французский батон с хрустящей корочкой, щедро намазывая его маслом. На десерт ему подали шоколадный торт с орехами пекан и мороженое. Блондинка Актриса заказала филе палтуса в белом винном соусе, молодой картофель и спаржу. А на десерт — грушу. Она часто подносила вилку к губам, затем опускала ее и, вся подавшись вперед, слушала-, как Бывший Спортсмен рассказывает очередной анекдот.

В «Парадоксах актерской игры» она вычитала:

Все актеры и актрисы шлюхи.

Они хотят лишь одного: соблазнить вас.

Она подумала: Если я шлюха, тогда это все объясняет!

Блондинка Актриса с готовностью улыбалась анекдотам Бывшего Спортсмена. Смеялась в меру, насколько требовали обстоятельства. Постепенно Бывший Спортсмен передвигал свой стул все ближе и ближе к ней. А вместе со стулом — и свое жаждущее тело. Примерно на середине поедания огромного и сочного бифштекса он извинился и отправился в туалет. Потом вернулся и передвинул свой стул еще ближе к даме. Было замечено — пока Бывший Спортсмен проходил через освещенный свечами зал ресторана, — что от него пахнет крепким одеколоном, виски и табаком. А от волос — каким-то маслянистым лосьоном. А изо рта у него пахло мясом. Он был большим любителем сигар, кубинских, разумеется. В кармане пиджака как раз лежала одна, в целлофановой обертке. А золотые запонки были сделаны в форме бейсбольных мячей и наряду с шелковым галстуком являлись подарком от одного почитателя. Да, когда ты спортивная знаменитость, весь мир состоит из твоих почитателей.

И в то же время этим вечером наш Спортсмен был несколько выбит из колеи. Странно улыбался и хмурился. От напряжения на лбу собиралась волна мелких морщинок. Кровь стучала в висках. Его до смерти пугала перспектива влюбиться в эту «Мэрилин Монро». Так быстро!.. К тому же в памяти до сих пор мелькали безобразные сцены развода — так и щелкали, совсем как кегли, сбитые шаром при игре в боулинг.

Бывший Спортсмен был джентльменом только с теми женщинами, которые, по его мнению, этого заслуживали. Как, впрочем, и все итальянцы. С женщинами, демонстрировавшими, что не заслуживают этого, как, к примеру, эта сучка, его бывшая жена, он не церемонился. И уж никто не стал бы винить его в том, что он иногда терял над собой контроль.

Горько кривя рот, Бывший Спортсмен вкратце пересказал основные моменты своего недолгого и неудачного брака и развода. Упомянул также о десятилетнем сыне. И Блондинка Актриса тут же начала расспрашивать его о сыне, которого (это было совершенно очевидно) Бывший Спортсмен просто обожал. Обожал в сентиментальной и яростной манере, присущей разведенным отцам, которым суд не доверил воспитание своих чад и которые могли видеться с ними лишь в определенное тем же судом время.

Блондинка Актриса проявила мудрость и не стала расспрашивать о бывшей жене. Подумала: Если он ее так ненавидит, то возненавидит и следующую. Весь вопрос в том, буду ли я следующей…

Аура света, окутывающая пару, сияла, пульсировала, расширялась. Самой пары уже почти не было видно.

Бывший Спортсмен спросил Блондинку Актрису, с чего она стартовала.

Блондинка Актриса была в недоумении. Как это понять, стартовала?

Ну, с чего начала. В кино.

Блондинка Актриса пыталась выдавить улыбку. В этот момент она чувствовала себя актрисой без сценария.

Право, даже не знаю. Наверное… меня просто «открыли».

Как это открыли?

Блондинка Актриса ответила многозначительной улыбкой. Более деликатный собеседник тут же прекратил бы все расспросы.

Блондинка Актриса заговорила: сначала медленно, запинаясь, потом все более уверенно. Я начала играть еще в средней школе. Сыграла Эмили в «Нашем городке». Там был один режиссер, он разглядел во мне талант. У нас была замечательная театральная труппа в Ван-Найсе. А он, он дал мне веры в мои силы.

Не успел Бывший Спортсмен задать следующий вопрос, как Блондинка Актриса весело-бездыханным голоском сообщила, что как раз сейчас репетирует первую в своей жизни музыкальную комедию. Один из самых дорогих студийных кинопроектов под названием «Джентльмены предпочитают блондинок». О, она так боится и нервничает! Ведь глаза всего мира будут смотреть на нее!.. Она уже начала заниматься танцами, пением. Она попала к совершенно потрясающему, блестящему хореографу. Ее невероятно возбуждает перспектива участвовать в таком роскошном и многообещающем проекте. Я всегда так любила музыку! Танцы. Радовать человеческие сердца — это же замечательно, не так ли? Просто хочется сделать людей немного счастливее, чтобы они радовались жизни, чтобы им хотелось жить. Иногда я думаю, Бог создал меня хорошенькой девушкой, а не… ну, скажем, ученым или философом… лишь по этой причине.

Бывший Спортсмен глаз не сводил с Блондинки Актрисы. Если сценарий этой встречи и был прописан, в нем для него не нашлось слов. И было бы незначительным преувеличением сказать, что он утратил дар речи просто потому, что был сражен наповал.

Теперь Блондинка Актриса, капризно выпятив пухлые губки, горько жаловалась ему на то, как ноют у нее ступни и икры ног. А все от этих занятий танцами — шесть дней в неделю с десяти утра до шести вечера. Чисто импульсивным детским жестом она вытянула стройную ножку, задрала юбку до колена и начала массировать икру. Такие боли, просто ужас! О!..

От внимания наблюдателей в «Вилларс» не укрылось, как рука Бывшего Спортсмена двинулась ощупью, осторожно, словно раненое животное, и что он коснулся кончиками пальцев этой хорошенькой ножки. И как Бывший Спортсмен нежно пробормотал при этом: Наверное, растяжение сухожилия. Вам необходим массаж.

Какая же у нее кожа! Будто к горячей печке прикоснулся. Через прозрачный нейлоновый чулок.

Дрожащими пальцами Бывший Спортсмен раскурил сигару.