Блондинка. Том II

Некогда прекрасные глаза Глэдис стали какими-то мутными, утратили блеск и походили на скучную морскую гальку; кожа обвисла, приобрела зеленоватый оттенок. И тем не менее она, несмотря на то что проблуждала всю ночь босая, не выглядела, на взгляд Нормы Джин, постаревшей. Будто ее околдовали еще много лет назад; другие женщины вокруг старились, а Глэдис — нет. Норма Джин заметила с легким упреком:

— Знаешь, мама, ты можешь поехать ко мне домой в любое время, как только захочешь. Помни это.

Пауза. Глэдис чихнула и вытерла нос. Норма Джин уже приготовилась услышать ее громкий издевательский смех. Домой? К тебе? Это куда еще? Норма Джин добавила:

— Ты совсем еще не старая. Ты не должна называть себе старой. Тебе всего-то пятьдесят три. — И после паузы нерешительно спросила: — Тебе хотелось бы стать бабушкой?

Вот оно! Слово вылетело. Бабушка!

Глэдис зевнула. Широко и сладко распахнутый рот походил на кратер. Норма Джин была разочарована. Стоит ли повторять вопрос?

Она помогла матери улечься в постель. И та лежала там в чистой хлопковой рубашке среди чистых хлопковых простыней. От самой Глэдис уже больше не пахло кисловатой мочой, но отголоски этого печального запаха, слабые, как эхо, продолжали витать в комнате, в частной палате Глэдис, за которую «мисс Бейкер» выкладывала ежемесячно кругленькую сумму. Комната была небольшая, размером с вместительный чулан, с единственным окошком, выходящим на парковку. У кровати тумбочка, на ней лампа, одно виниловое кресло, узкая больничная койка. Было здесь и некое подобие бюро из алюминиевых планок, на нем среди туалетных принадлежностей и одежды лежали стопки книг, подарки от Нормы Джин, накопившиеся за все эти годы. По большей части то были поэтические сборники, красивые, изящно изданные книжки. И еще они казались совсем новенькими, словно их редко открывали. Уютно устроившаяся в постели Глэдис, похоже, собиралась погрузиться в сон. Ее каштановые с металлическим отливом волосы высохли и змеились по подушке отдельными прядями. Веки закрылись, уголки бескровных губ безвольно отвисли. И Норма Джин с болью заметила, что руки матери с набухшими венами (руки Нелл), некогда такие выразительные и подвижные, словно являющиеся отражением всех внутренних бурных ее переживаний, лежат теперь вяло и безжизненно. Норма Джин взяла эти руки в свои.

— О, мама! До чего ж у тебя холодные пальцы. Давай-ка я их согрею.

Но пальцы Глэдис сопротивлялись, они не хотели согреваться. И вот уже саму Норму Джин пробрал озноб.

Она пыталась объяснить, почему на этот раз не привезла никакого подарка Глэдис. Почему бы им завтра не пойти вместе в город? Она бы отвела Глэдис в парикмахерскую, а потом они нашли бы уютное местечко, где можно посидеть за чаем вместо ленча. Она пыталась объяснить, почему не может истратить на Глэдис больше:

— У меня в кошельке всего восемнадцать долларов! Все это случилось так неожиданно. По контракту мне платят полторы тысячи в неделю, но столько расходов!..

Это было правдой, зачастую Норма Джин была вынуждена даже занимать деньги. Перехватывала то пятьдесят долларов, то сотню, то две у знакомых или друзей знакомых. Находилось немало мужчин, жаждавших одолжить Мэрилин Монро гораздо более крупные суммы. И, заметьте, без всяких там процентов. Ей также дарили драгоценности. Но Норма Джин не слишком любила носить драгоценности. При этом Касс Чаплин и Эдди Дж., практичные молодые люди, не обижались и ни чуточки не возражали. Им, собирающимся стать отцами, следовало подумать о будущем, а, как известно, думать о будущем — это прежде всего означало думать о деньгах. Знаменитые и богатые отцы лишили их наследства, так что казалось вполне логичным и справедливым, что другие пожилые мужчины, тоже в своем роде отцы, просто обязаны их как-то поддерживать. Они всячески пытались убедить Норму Джин, что и к ней это тоже относится. Ее тоже обманули, лишили наследства. Было решено, что неразлучная троица на время беременности Нормы Джин переедет в Голливуд-Хиллз. Если не удастся найти приличный дом, где можно поселиться бесплатно, тогда нужно копить деньги на аренду. Было решено также, что каждый из них застрахует себя на 100 000 долларов, — а может, даже и на все 200 000 — и назовет в качестве правопреемников остальных двоих.

— Так, на всякий случай. Не помешает. Тем более что должен родиться ребенок. И разумеется, мы не можем допустить, чтобы что-то случилось с нашим Близнецом!

Норма Джин терялась и не знала, как ответить на все эти предложения. Застраховаться самой? Эта перспектива страшила ее. Ибо напоминала, что пробьет ее час — и она тоже умрет.

Она умрет. Она, но не «Мэрилин». Та останется на экранах и снимках. Повсюду, везде.

Внезапно Глэдис широко распахнула глаза, попыталась сфокусировать взгляд. У Нормы Джин возникло тревожное ощущение, что подобная реакция вызвана отнюдь не ее словами, а чем-то другим. Глэдис встревоженно спросила:

— Какой теперь год? В какое время мы путешествовали?

Норма Джин ласково заметила:

— Сейчас май 1953-го, мама. А я — Норма Джин. Я здесь, рядом, буду заботиться о тебе.

Глэдис, подозрительно щурясь, смотрела на нее.

— Но волосы у тебя такие белые.

И с этими словами Глэдис закрыла глаза. Перебирая безжизненные и словно бескостные пальцы матери, Норма Джин пыталась сообразить, как же выложить матери главную свою новость, не огорчив ее при этом. Ребенок. Вот уже почти шесть недель срока. Ты ведь за меня рада, правда? И в то же время ей почему-то казалось, что Глэдис уже знает. Вот почему отвечает так уклончиво, притворяется, что ей смертельно хочется спать.

Норма Джин осторожно заметила:

— Т-ты ведь, я так понимаю, не была замужем, мама, когда родила меня? Рядом с тобой не было мужчины, который бы тебя поддерживал. И все равно ты пошла на это и родила ребенка. Ты у меня очень храбрая, мамочка! Другая девушка на твоем месте… ну, ты понимаешь, что бы она сделала. Избавилась бы от ребенка. От меня! — Норма Джин издала нервный писклявый смешок. — И тогда бы меня сейчас здесь не было. И никакой «Мэрилин» не было бы тоже. А она, знаешь ли, становится очень знаменита! Письма от поклонников, телеграммы! Цветы от каких-то незнакомцев!.. Все это так странно.

Глэдис отказывалась открыть глаза. Лицо ее расплывалось, размягчалось, словно тающий воск. В уголке рта блестела слюна. А Норма Джин все говорила и говорила, ее уже было не остановить. Уголком сознания она понимала, насколько безрассудным, даже абсурдным было ее намерение обзавестись ребенком. С ребенком и без мужа? О, если б она тогда согласилась выйти за мистера Шинна! Если бы В. любил ее чуточку больше, он бы женился на ней. Но это означало конец ее карьере. Полный и абсолютный крах всей карьеры! Даже если бы она вышла замуж за одного из Близнецов, скандал погубил бы ее. Мэрилин Монро, новоиспеченную знаменитость, созданную и раздутую средствами массовой информации, тут же с радостью погубили бы те же средства массовой информации.

— Но ты была храброй. Ты поступила правильно. Ты родила ребенка. Ты родила… меня.

Глаза Глэдис по-прежнему оставались закрытыми. Бескровные губы ввалились. Она погрузилась в сон, как погружаются в темные таинственные воды, куда не было доступа Норме Джин. Хотя она и слышала легкий шепот волн возле самой постели.

Из клиники в Лейквуде Норма Джин сделала всего один звонок. Набрала номер своего дома в Голливуде.

Телефон звонил и звонил. «Помогите мне, пожалуйста! Мне так нужна помощь!»

Норма Джин хотела уехать из Лейквуда сейчас же, немедленно, потому что она плакала и кожа вокруг глаз воспалилась и покраснела. Она была Нелл, полностью дезориентированная и сжигаемая страхом, но вынужденная в глазах других вести себя и действовать нормально. Однако директор клиники все же настоял на приватной беседе. То был средних лет мужчина с устрично — овальным лицом, в очках с толстыми стеклами в черной дешевой оправе. По тому, как возбужденно звучал его голос, Норма Джин догадалась, что он видит в ней не дочь его пациентки, Глэдис Мортенсен, но знаменитую киноактрису. Возможно даже «белокурый секс-символ американского кино». Неужели он посмеет попросить у нее автограф? В такой момент? Пусть только попробует — она разразится самой непристойной бранью, она разрыдается. Она этого просто не вынесет!

Но доктор Бендер анализировал состояние своей пациентки, Глэдис Мортенсен. В целом самочувствие ее можно было бы назвать вполне удовлетворительным. Отмечался даже определенный прогресс — с момента ее попадания в частную клинику. Однако порой, что свойственно многим пациентам в ее состоянии, она «срывалась» и вела себя в такие моменты самым опасным и непредсказуемым образом. Параноидальная шизофрения, нравоучительно и добродушно пояснил далее доктор Бендер, болезнь загадочная.

— Знаете, она всегда несколько напоминала мне обширный склероз. Таинственная болезнь, ни один врач на свете так ее до конца и не понял. Синдром симптомов. — Ну и далее в том же духе. Некоторые теоретики считали, что параноидальную шизофрению можно объяснить взаимодействием пациента со средой и другими людьми; были также теоретики, фрейдисты, искавшие объяснений исключительно в детстве больного. И наконец кое-кто из ученых считал, что происхождение болезни следует искать в чисто органических, биохимических процессах.

Норма Джин кивала, давая понять, что слушает, и очень внимательно. Она улыбалась. Улыбалась даже в такой момент, совершенно вымотанная, угнетенная случившимся, ощущая боли в животе, где сидел ребенок, вспоминая о многочисленных деловых встречах на Студии, которые она пропускает. О, она совершенно забыла о них, она даже не позвонила, предупредить, отложить, как-то объяснить свое отсутствие. Она твердо знала одно: она должна улыбаться. Улыбки предполагаются от всех женщин, в особенности от нее.

Наконец она заметила грустно:

— Я больше не спрашиваю, выйдет ли когда-нибудь моя мать из клиники. Я так полагаю, что нет. Утешает одно: здесь она в безопасности и… вполне с-счастлива. Полагаю, это максимум, на что можно рассчитывать?

Доктор Бендер мрачно кивнул:

— Мы в Лейквуде никогда не теряем надежды в том, что касается наших пациентов. Никогда! Но, да, разумеется, в каком-то смысле мы тоже реалисты.

— Она наследственная?

— Простите?

— Болезнь моей матери. Она передается по наследству? Она в крови?

— В вашей крови? — Доктор Бендер произнес эти слова с таким видом, будто никогда прежде не слышал ничего подобного. А затем уклончиво ответил: — Да, в некоторых семьях отмечалась подобная тенденция. А в семьях других больных — абсолютно ничего подобного!

Норма Джин с надеждой подхватила:

— Знаете, отец у меня был совершенно нормальным человеком. Во всех отношениях! Я, правда, его не знала, видела лишь фотографии. Но много слышала о нем. Он умер в Испании, в 1936-м. Я имею в виду он погиб. На войне.

И только когда Норма Джин поднялась и собралась уходить, доктор Бендер все-таки попросил у нее автограф. Попросил, рассыпаясь в извинениях, объясняя, что он вовсе не тот человек, что позволяет себе подобные вещи, и прочее. Но если Норма Джин не возражает, пожалуйста!

— Это не для меня. Для моей тринадцатилетней Саши. Она мечтает стать кинозвездой, воображает, что из нее получится!

Норма Джин почувствовала, как губы у нее раздвинулись в прелестной улыбке. Все же тренинг очень много значит! Правда, в тот же момент она почувствовала, что у нее начинается мигрень. Вместе с беременностью и прекращением менструаций у нее прекратились и невыносимые головные боли, и колики в животе. Но теперь она поняла, что мигрень началась, и в панике подумала, как бы быстрее добраться вместе с младенцем до дома. Однако она любезно поставила на обложке «Фотоплей» свою воздушную летящую подпись. (И подпись тоже была специально разработана для «Мэрилин» на Студии. В сравнении с ней ее настоящая подпись, «Норма Джин Бейкер», выглядела жалкими примитивными каракулями.) На обложке журнала «Фотоплей» Мэрилин красовалась в роли Розы — роскошная, сексуальная, соблазнительная женщина. Голова откинута назад, глаза сощурены и смотрят мечтательно, губы игриво выпячены вперед. Разбухшие груди едва ли не выпадают из пронзительно-синего, цвета электрик, платья на бретельках — Норма Джин была готова поклясться, что никогда в жизни не надевала этого платья. Вообще она совершенно не помнила об этой обложке. И о снимке тоже не помнила. Может, и не снималась вовсе?

И однако же «Фотоплей», апрельский номер за 1953 год, служил доказательством. Было, было!..

Моему Ребенку В тебе одном Вся жизнь моя. А то, что было до тебя, — Не жизнь, не мир, не я.

Маги и чародеи

В их число входили Хедда Хоппер, П. Пукем («Голливуд с наступлением темноты»), Дж. Белчер, Макс Мерсер, Дороти Килгэллен, X. Сейлоп, «Кихоул», Скид Сколски (который черпал самые горячие голливудские сплетни, не сходя с крыльца аптеки Шваба), Глория Грэхем, В. Венелл, «Бак» Хольстер, Смайлин Джек, Леке Эйзи, Грэмми, Пиз, Кокер, Крадло, Гэгги, Гаргой, Шадд, Слай Голдблатт, Петг, Тротт, Левитикус, «БАЗЗ ЯРД», М. Мад, Уолл Риз, Уолтер Уинчелл, Лоуэлла Парсонс, а также «ГОЛЛИВУД РОУВИНГ АЙ»[1] — в числе многих прочих. Их колонки свежих новостей появлялись в «Л.А. тайме», «Л. А. бикон», «Л.А. конфиденшиал», «Вэраэти», «Голливуд рипортер», «Голливуд тэтлер», «Голливуд дайэри», «Фотоплей», «Фотолайф», «Скрин уорлд», «Скрин ромэнс», «Скрин сикретс», «Модерн скрин», «Скринлэнд», «Скрин элбум». «Муви сториз», «Мувилэнд», «Нью-Йорк пост», «Филмлэнд телл-олл», «Скуп!» и в других изданиях. Они покупали и продавали информацию в Юнайтед Пресс и Америкен Пресс.

Их неустанной задачей было распространение печатного слова. Сотрясение основ и возжигание из искры пламени. Они мчались сломя голову, не жалели бензина и сухих веточек, все время подбрасывали их в топку, чтобы пламя не только не угасло, но, напротив, разгоралось бы все ярче. Они прославляли, они возвещали, они били в барабаны. Они дудели в дудки, рожки и трубы. Они били в колокола и предвещали тревогу. Вместе и отдельно, хором и соло они провозглашали, возвещали, транслировали и прогнозировали. Они поднимали шумиху. Они разоблачали и вуалировали. Они восхваляли, обливали грязью, обнародовали и распространяли. Они извергали слова, как вулканы. Приливы, океанские валы слов. Они придавали словам определенную окраску, они продвигали, они вводили в моду и объявляли вне всякой моды. Они помещали в центр внимания, они привлекали внимание. Они продавали слухи оптом и приторговывали ими вразнос. Они раздували, рекламировали, трубили в фанфары, суетились, несли несусветную чушь, выясняли, доводили до сведения. Они предсказывали и опровергали. Появление восходящей на небосклоне звезды, трагическое падение метеорита. Они были астрономами, рассчитывающими траектории звезд. Они неустанно всматривались в ночное небо. Они были там во время рождения звезды, они же присутствовали и при ее смерти. Они напыщенно восхваляли плоть и растаскивали косточки. Жадно облизывали они прекрасную кожу, с жадностью высасывали нежнейший костный мозг.

Жирным шрифтом провозглашали они в пятидесятые: МЭРИЛИН МОНРО МЭРИЛИН МОНРО МЭРИЛИН МОНРО. Заголовок в «Фотоплей»: Золотая Медаль Присуждена Лучшей Новой Звезде 1953 года. «Плейбой»: Мисс Ноябрь 1953. «Скрин уорлд»: Мисс Белокурая Секс-бомба. Ее лицо мелькало повсюду, в дорогих глянцевых журналах «Лайф», «Колльер», «Сэтерди ивнинг пост», «Эсквайр». На плакатах ребенок-инвалид в коляске поднимал глаза и смотрел на высившуюся рядом во весь рост белокурую красавицу: НЕ ЗАБУДЬ, ПРОЯВИ МИЛОСЕРДИЕ, ПОМОГИ ФОНДУ МАРЧ ОФ ДАЙМС.[2] МЭРИЛИН МОНРО.

Кассу она, нервно смеясь, говорила:

— О… она, конечно, очень хорошенькая. Вот на этом снимке особенно. А платье, что за платье! Боже! Но только это совсем не я, верно? Что, если л-люди узнают?..

И значение таинственного блеска, возникавшего при этом в ее кукольных синих глазах, он, как ему казалось, сумел разгадать лишь позже, да и то полной уверенности не было. Потому как он никогда не слушал Норму слишком внимательно. Да Норму вообще редко кто слушал внимательно. Она говорила сама с собой, мысли роились в голове и непроизвольно выплескивались наружу. И еще эта ее манера сжимать кулачки, сгибать и разгибать пальцы, трогать этими пальцами губы. Словно хотела проверить… но что? Что у нее есть губы? Что ее губы свежи, полны, упруги? А Касса мучили свои тревожные мысли. И он говорил, рассеянно поглаживая руку Нормы Джин (кстати, у нее была отвратительная манера неожиданно и с непостижимой силой впиваться при этом в его руку):

— Черт побери, детка, мы тебя знаем, и мы тебя любим такой, как есть! Правильно?

Он считал, что все это как-то связано с беременностью. И это начинало его пугать.

«Ненасытная тварь»

Ее любовники! Вот список из объемистого досье ФБР с наклейкой МЭРИЛИН МОНРО (псевдоним), НОРМА ДЖИН БЕЙКЕР.

В их число входили Зет, Д., С. и дюжина других мужчин только со Студии. Был коммунист фотограф Огго Эсе, сценарист Дальтон Трамбо (тоже комми), актер Роберт Митчем (естественно, тоже комми). Были также Говард Хьюз, Джордж Рафт, И. Э. Шинн, Бен Хетч, Джон Хастон, Луис Калхерн, Пэт О'Брайен, Мики Руни, Ричард Уидмарк, Рикардо Монталбан, Джордж Сандерс, Эдди Фишер, Пол Робсон, Чарли Чаплин (старший) и Чарли Чаплин (младший), Стюарт Грейнджер, Джозеф Манкевич, Рой Бейкер, Хоуард Хоукс, Джозеф Коттен, Элиша Кук, Стерлинг Хейден, Хамфри Богарт, Хоаги Кармишель, Роберт Тейлор, Тайрон Пауэр, Фред Аллен, Хопалонг Кэссиди, Том Микс, Отго Преминджер, Кэри Грант, Кларк Гейбл, Скид Сколски, Сэмюел Голдвин, Эдвард Дж. Робинсон (старший), Эдвард Дж. Робинсон (младший), Ван Хефлин, Ван Джонсон, Тонто, Джонни «Тарзан» Вейсмюллер, Жене Отри, Бела Лугоши, Борис Карлофф, Лон Чейни, Фред Астер, Левитикус, Рой Роджерс и Триггер, Граучо Маркс, Харпо Маркс, Чико Маркс, Бад Эббот и Лу Костелло, Джон Уэйн, Чарлз Кобурн, Рори Кэлхун, Клифтон Уэбб, Рональд Рейган, Джеймс Мейсон, Монти Вулли, B.C. Фидцс, Ред Скелтон, Джимми Дюран, Эррол Флинн, Кинен Уинн, Уолтер Пиджеон, Фредерик Марч, Мей Уэст, Глория Свенсон, Джоан Кроуфорд, Шелли Уинтерс, Эва Гарднер, «БАЗЗ ЯРД», Лэсси, Джимми Стюарт, Дана Эндрюс, Фрэнк Синатра, Питер Лоуфорд, Сесил Б. Демилль и многие, многие другие.

Бывший Спортсмен: С первого взгляда

— Я хочу с ней встречаться.

Бывшему Спортсмену было уже под сорок. Много воды утекло с тех пор, как он последний раз отбил бросок питчера[3] в бейсбольном матче большой лиги, как он совершил последнюю свою стремительную пробежку к базе. И застенчиво улыбался, слыша, как семидесятипятитысячная толпа взорвалась восторженным ревом. В свое время он успел побить все бейсбольные рекорды начиная с 1922-го. Его любовно сравнивали с самим Бейбом Рутом.[4] Он стал американской легендой. Американской иконой.

Он женился, обзавелся детишками, а затем жена развелась с ним — на почве «жестокого обращения». Да, он был вспыльчив, тот еще нрав. Но разве можно винить нормального мужчину с горячей кровью в том, что у него, видите ли, тот еще нрав? К тому же он был «итальянцем и чертовски ревнив». Он был итальянцем и «никогда не забывал обиды, никогда не прощал врага». У него был нос, как у типичного итальянца, он был красив особой смуглой итальянской красотой. На людях выглядел всегда безупречно. На людях он был тих, сдержан, отличался великолепными манерами. У него была репутация застенчивого и скромного человека. У него была репутация галантного мужчины. Днем предпочитал спортивные рубашки, вечерами носил темные сшитые на заказ костюмы и смокинги.

Родился он в Сан-Франциско, в семье рыбака. Был католиком. Словом, он был мужчиной в полном смысле этого слова. Да и по складу характера тяготел к жизни семейной. Но где была его семья?.. Он встречался с «моделями». Встречался со «старлетками». Его имя мелькало в колонках светских новостей. Ко времени ухода из бейсбола он зарабатывал по 100 000 долларов в год. Давал деньги родителям, покупал недвижимость, занимался инвестициями. Ходили слухи, что у него «связи» с определенными итальянскими деловыми кругами из Сан-Франциско, Лос — Анджелеса и Лас-Вегаса. Он, что неудивительно, любил итальянские рестораны, телятину «скампи», пасту, иногда позволял себе отведать ризотто. Но это должно было быть очень тщательно приготовленное ризотто. Он, как правило, давал щедрые чаевые. Он белел от ярости, если его обслуживали плохо. И обижать или оскорблять этого человека, намеренно или же нечаянно, никому не хотелось. Он бывал несдержан на язык. И женщины за глаза называли его «Янки-забияка». Он пил. Он курил. Он бывал задумчивым и печальным. Он до сих пор был предан спорту. У него было полно друзей-мужчин, многие из них — тоже бывшие спортсмены, и все они тоже были преданы спорту.

И в то же время он был совершенно одинок. Ему хотелось «нормальной жизни». Он смотрел по телевизору бейсбольные и футбольные матчи, не пропускал бокс. Когда появлялся на матчах на стадионах, его всегда узнавали и награждали аплодисментами. Толпа просто обожала наблюдать за тем, как он поднимается при этом на ноги — застенчивая улыбка на лице, взмах руки. А затем он быстро садился, и лицо его заливалось краской. Он встречался с друзьями в ресторанах и ночных клубах. И часто они вели себя там шумно, придирались к блюдам и обслуге и часто покидали эти злачные заведения последними. Зато они никогда не скупились на чаевые! Находясь в общественных местах, Бывший Спортсмен любил раздавать автографы, однако ему не нравилось, когда вокруг начинались столпотворение и давка. Ему нравилось, когда рядом с ним красивые женщины. Улыбался, весь так и расцветал. Часто этими женщинами были фотографы. Ему нравилось, когда они опираются на его руку, но он терпеть не мог, когда они прижимались к нему. Ему не нравились женщины, готовые «повиснуть у мужчины на шее». При мысли или взгляде на «неестественную» женщину его переполняли праведный гнев и отвращение — к этому разряду он относил женщин, не желавших иметь детей. Он не одобрял аборты. Тем более что их запрещала католическая церковь, признающая из всех предохранительных средств только календарь. Он не одобрял коммунистов, а также симпатизирующих им, то есть «красных» и «розовых». Он никогда ничего не читал, возможно, не открыл ни единой книги со времени окончания средней школы в Сан-Франциско.

Учился он неважно. К девятнадцати годам стал профессиональным бейсболистом. Ему нравилось кино, особенно комедии и фильмы про войну. Он был крупным, подвижным мужчиной, не любил и не умел подолгу сидеть на одном месте. А если к тому вынуждали обстоятельства — становился беспокоен. Церковные службы посещал не слишком регулярно, но никогда не пропускал пасхальной мессы. И, опускаясь на колени перед причастием, всегда закрывал глаза, как его учили еще ребенком. Он никогда не жевал облатку, позволял ей медленно таять на языке, как его учили еще маленьким мальчиком. Однако при этом никогда не ходил исповедоваться в своих грехах, ожидать от него этого было бы столь же странно, как ждать, что он вдруг во время мессы вскочит и начнет выкрикивать непристойности прямо в лицо священнику. Он верил в Бога и вместе с тем верил в свободу воли.

Фотографию «Мэрилин Монро» он увидел случайно, на рекламном снимке в «JI.A. тайме». Белокурая голливудская актриса позировала в обнимку с двумя бейсбольными игроками. Начало нового сезона. Нанеси свой удар!

Бывший Спортсмен уставился на фото и смотрел на него очень долго. Удар, что называется, под дых!.. Ослепительно красивая, сияющая улыбкой девушка с прелестным личиком, совершенно скульптурными формами, прямо как у Венеры Милосской, и белыми, точно хлопковая вата, волосами. Ну чистый ангел, только с шикарными грудями и бедрами. Спортсмен немедленно позвонил своему голливудскому приятелю, владельцу модного в Беверли-Хиллз ресторана.

— Эта блондинка, Мэрилин Монро…

В ответ на что приятель заметил:

— Ну и что дальше?

— Я хочу с ней встречаться.

— С ней?! — расхохотался приятель. — Но она же известная шлюшка, бродяжка. Всегда была шлюхой, с самого рождения. Крашеная блондинка. Корова. Не носит нижнего белья. Водит дружбу с евреями, живет с двумя гомиками и наркоманами. Уик-энды проводит исключительно в Вегасе, обслуживает тамошних парней. Как поселится в номере, так и не выходит из него сутками. Ненасытная тварь!

В трубке царило молчание. Голливудский приятель уже было подумал, что Бывший Спортсмен повесил трубку, не попрощавшись, такая его манера была известна. Но тут вдруг Бывший Спортсмен заговорил снова: — Я хочу с ней встречаться. Организуй мне это.

«Кипарисы»

Шла уже шестая неделя беременности. На этой же неделе у Нормы Джин был день рождения.

Двадцать семь! Слишком стара для первородящей, так говорили врачи.

И тут вдруг последовала череда самых неожиданных открытий.

— Эй, знаешь что? Мне пришла в голову идея.

Близнецы, прелестная и неразлучная троица, занимались поисками виллы. И нашли ее. Вилла под названием «Кипарисы», в Голливуд-Хиллз. На вершине холма, над Лаурел-Каньон-драйв. То была шестая или седьмая вилла, которую посмотрели Близнецы с начала их, по выражению Касса, «эпических» поисков. (Касс был вообще большой мастак по части таких словечек.) Они искали идеальную среду для нормального течения беременности у Нормы Джин. Ну, а потом, когда родится ребенок, достойное место для первых месяцев его развития. Ибо, как говорил Касс, «все мы продукты своего времени и места. Не можем жить и довольствоваться чистым духом. На земле мы были рождены и на ценных металлах с далеких звезд. Мы должны подняться, возвыситься над смрадным городом Лос-Анджелесом и над историей тоже. Эй, вы, двое, вы меня слушаете или нет?» (Да, да! Глаза Нормы Джин сверкали как звезды и светились обожанием; она — то всегда слушала своего Касса. Эдди Дж. пожал плечами и ограничился кивком: ясное дело.)

— При появлении на свет любого существа весь мир вместе с ним словно рождается заново. Это как бы подтверждается самим фактом рождения! Будущее цивилизации может зависеть от одного-единственного новорожденного. От Мессии. Вы можете сказать, шансы, что Мессия явится, ничтожно малы? Ну и что с того? Можем заключить пари.

Когда Касс Чаплин говорил так красноречиво, с такой страстью, кто такие были Норма Джин и Эдди Дж., чтобы усомниться хотя бы на секунду?..

Норма Джин была Нищенкой служанкой, которую любили два пылких принца. Один давал ей читать книги, книги, которые «много для него значили», второй дарил цветы. То один цветок, то целую охапку, но все они выглядели так, словно их рвали бог знает где и в страшной спешке, — стебли грубо и коротко обломаны, нежные прекрасные лепестки частично облетели, на листьях какие-то темные пятнышки.

— Норма, красавица ты наша! Мы тебя обожаем!

О, я была так счастлива. И никогда еще не чувствовала себя такой здоровой. Ибо не только поняла, что есть благословение Господне. Поняла, в чем сокрыт дух Священного Здоровья (или Исцеления).

Никакого Дьявола не существует. Дьявол — это порождение больного мозга.

В тот день Эдди Дж. повез их в Голливуд-Хиллз, раскинувшийся над смрадным и греховным городом. Небо над головой было прозрачным и нежно-голубым. Легкое дуновение сухого теплого ветра. Гравий похрустывал под шинами лимонно-зеленого «кэдди», и вел его Эдди Дж. с обычным своим мастерством и осторожной сдержанностью человека, привыкшего попадать в неприятные ситуации. (В фильмах ему всегда доставались роли миловидного молодого и задиристого парня, который, как правило, умирал в конце насильственной смертью.) Норма Джин сидела посередине, между Эдди Дж. и Кассом Чаплином. (Бедный Касс! «Сам не свой сегодня утром, но, черт меня побери, если б я знал, кто я такой!)

Норма Джин в расцвете молодости и красоты сидела, улыбаясь, между своими любовниками Близнецами, ладонь лежала на животе. Ее теплая влажная ладонь, ее начавший разбухать животик.

Ребенку уже шесть недель. Просто не верится!

Близнецы, прелестная и неразлучная троица, ехали этим ясным солнечным утром по южной Калифорнии, по Лаурел-Каньон-драйв, встретиться с агентом по недвижимости, которая близко к сердцу приняла их «эпические» поиски и считала, что скоро заключит с ними сделку. Между собой они называли эту женщину «Теда Бара», поскольку она одевалась и красилась в стиле роковой красотки давно ушедших лет. Отчего ее было жалко (во всяком случае, Норме Джин) и в то же время так и подмывало расхохотаться ей прямо в лицо (Кассу и Эдди Дж.). Итак, они мчались по дороге, и вдруг совершенно неожиданно Эдди Дж. стукнул по рулю обеими кулаками и завопил:

— Эй! А знаете что? Мне пришла в голову идея!

Норма Джин спросила, какая именно идея, Касс злобно буркнул нечто нечленораздельное. (О Господи! Касс так и кипел от ярости. Норма Джин ощущала это почти физически. И еще чувствовала себя виноватой, поскольку не далее как сегодня утром он признался ей в «симпатической утренней тошноте», а сама она, как назло, никакой тошноты по утрам не испытывала.) Эдди Дж. не унимался:

— Меня прямо как осенило! Вот что нам надо сделать, всем троим. Пока Норма еще не родила. Составить каждому по завещанию и страховому полису. Так что если что с кем-то из нас случится, остальные двое и ребенок могли бы получить его деньги. — Тут Эдди Дж. перевел дух. Его так и распирали энергия и ребяческий энтузиазм. — Знаю одного адвокатишку. Надежный человечек. Ну, вы меня поняли. Что скажете? Вы слушали меня или нет? Так ребенок будет лучше защищен от разных там неожиданностей.

Никакой реакции. Норма Джин пребывала в сонном состоянии. Заново переживала сны минувшей ночи, купалась в них. Странные, необычайно живые, то были сновидения, наделенные почти гипнотической силой. Целая флотилия снов, она описывала их Кассу и не уставала повторять, что такие сны никогда не снились ей прежде, никогда! Бессонница исчезла бесследно, точно никогда и не мучила ее. И ни разу не захотелось ей достать «волшебную» пилюлю из аптечки. И пила она теперь совсем редко — просто не хотелось. И засыпала тотчас же, едва ее голова успевала коснуться подушки, хотя ее красивые любовники всячески заигрывали с ней, приставали, щекотали, щипали, облизывали, хохотали, шутливо боролись друг с другом, как мальчишки, или же наваливались сверху на ее оцепеневшее в коматозном сне тело. Они называли ее Спящей Принцессой. А груди у нее, говорили они, полны вкусных и сладеньких сливок. М-м-м!.. Но несмотря на все эти помехи, река ночи уносила ее все дальше, в еще более глубокий сон, река подпитывала ее.

Никогда еще не чувствовала себя такой здоровой, мама! Почему ты никогда не говорила мне, что стоит забеременеть — и сразу станешь здоровой и бодрой?

Касс откашлялся, немного нервно, как актер, не слишком готовый к предстоящей сцене:

— Да! Потрясающая идея, Эдди! Да, я тоже иногда беспокоюсь о малыше. Как подумаешь об этом разломе Сан-Андреас! — Он обернулся к Норме Джин и нежно спросил: — В этом что-то есть. Что скажешь, Маленькая Мамочка?

И снова полное равнодушие. Похоже, Норма Джин не реагировала на диалог должным образом, как хотелось бы ее «мальчикам-близнецам». Позже она вспоминала, как странно все это выглядело: походило на съемку, когда ты видишь, как твой партнер старается, чтобы ты вела себя или действовала определенным образом, как бы перекидывает мостик к следующей реплике, а ты упираешься, противишься ему. Какой-то инстинкт, запрятанный глубоко в твоей актерской душе, велит тебе противостоять, не соглашаться с этой линией.

— Норма? Что ты на это скажешь?