Помоги проекту - поделись книгой:
С тех пор в нашем доме воцарилась тишина. Франци жрет тапки и ковер, она по-прежнему толстая, и писает, где ей заблагорассудится. Моя жена ходит за ней следом с полотенцем в руках, но мы все сходимся в том, что нет более породистой собаки, которую бы импортировали к нам из Европы.
Час собаки
Франци внезапно стала проявлять чрезмерный интерес к другим собакам, прыгала у окна, когда кто-либо из них проходил мимо, и преданно виляла хвостом, а когда этого было недостаточно, пару раз доходчиво погавкивала. И глядь: за окном раз за разом стали собираться все окрестные кобели, они слонялись туда-сюда, скулили, обнюхивали все, словно что-то искали. Цулу, огромный кобель немецкой овчарки, который жил на другом конце улицы, однажды даже вломился к нам через заднюю террасу прямо в дом и ушел только после применения силы. Мы снова направились к Драгомиру, собачьему дрессировщику с международной репутацией, который ранее так успешно проводил занятия с Франци. Он нам все разъяснил:
— Почему она беспокоится, говорите, почему? Собака потекла.
— Собака — что? — спросила самая лучшая, но непонятливая из всех жен, незнакомая с соответствующей терминологией. — Куда она потекла?
Драгомир использовал весь арсенал ужимок и детского языка:
— Шуры-муры. Девчушка хочет мальчишку. Копуляция, хоп-хоп.
После того, как мы расшифровали эту дикую смесь хорватского и идиотского, нам все стало понятно. Но и детям между тем тоже кое-что стало заметно.
— Папочка, — спросил мой сын Амир, — а почему Франци так рвется к каждому псу наружу?
— Сын, — ответил папочка, — она хочет с ними поиграть.
— Правда? А я думал, что она хочет с ними позаниматься любовью.
Я пересказываю выражение сына в иносказательной форме. На самом деле он использовал известное короткое слово, которое должно быть запрещено в приличных семьях.
Количество поклонников Франци у нашего дома выросло столь значительно, что мы могли пробивать себе дорогу к улице только с помощью метлы. Мы окатывали напоенные любовью стаи струей воды из окна Франци, мы пинали их ногами, мы протянули через сад ржавое проволочное заграждение (которое в минуту было прорвано пылкими любовниками), а однажды я даже запустил кирпичом в Цулу. Он немедленно швырнул мне его обратно. Все это время Франци принимала в окне эротические позы.
— Папочка, — сказал мой сын Амир, — а почему ты ее не выпустишь?
— Это ни к чему.
— Но ты же видишь, что она хочет наружу. Ей хотелось бы хоть разок…
Далее последовало то ужасное выражение. Но я не дал себя переубедить:
— Нет. Только когда она выйдет замуж. В моем доме приняты хорошие манеры, если ты ничего не имеешь против.
Мать-природа, однако, имела свои собственные законы. Псы снаружи выли хором и периодически начинали драться друг с другом за пока еще не полученную добычу. Франци стояла в окне и ждала. Она более не ела, не пила, не спала. А если и спала, то сон ее был полон эротических сновидений. Но и в бодрствующем состоянии она не оставляла никаких сомнений в том, зачем ей нужно наружу.
— Потаскуха! — прошипела самая лучшая из всех жен и удалилась.
Она была к ней явно несправедлива (и кто знает, не сыграл ли тут свою роль древний женский инстинкт). Франци была слишком уж хороша. Ни один нормальный кобель не устоял бы перед тем таинственным сексуальным сиянием, сверкавшим в ее глазах, и прелестью ее движений. А ее серебристая, волнистая шкура! Она же должна быть как следует уложена! И мы решили постричь Франци, чтобы поддержать ее сексапильность перед очередной демонстрацией, для чего позвонили в собачью парикмахерскую. На следующий день появились двое экспертов, пробились через собачьи орды, оккупировавшие наш сад, и забрали с собой Франци. Она прошла как маленькая светская львица, ее поклонники лаяли, выли, и бежали вслед за машиной еще несколько километров. Мы сидели дома, мучаясь в неведении.
— Что мы могли поделать? — вздыхал я. — Ведь она слишком неопытна в таких вещах…
Франци все не возвращалась. А то, что предстало перед нами на следующий день, оказалось уродливой, розовой мышью. Я никогда не мог себе представить, что Франци была столь маленькой. Франци продемонстрировала столь безобразное превращение, что невозможно было себе представить. Она не перебросилась с нами ни единым словом, она не вертелась, а только неподвижно встала у окна.
Но что же произошло?
Наш сад больше не мог вместить множества псов, прибегавших целыми толпами. Они снесли проволочную сетку, лежали тут и там и прыгали, брызгая слюной, на забор дома, чтобы быть поближе к Франци. И если раньше так было только с кобелями нашего квартала, то теперь сюда сбегались все псы города, страны и всего Ближнего Востока. Среди них были даже две собаки-эскимоса; они вынуждены были выбросить свои сани, на которых примчались прямо с Северного полюса. Никакого сомнения: в своем нынешнем состоянии Франци была столь сексуальна, как никогда ранее. Ведь теперь она была голая. Она лежала в окне, предоставляя себя, обнаженную, жадным взглядам своих поклонников.
Наш дом превратился в какой-то центр Эроса.
Когда какой-то особенно дикий жених, настоящая невоспитанная уличная скотина, одним ударом вышиб нам дверной засов, мы вызвали полицию, пока другие собаки не прервали нам и телефонное сообщение. Полиция была занята. А у нас не оказалось сигнальных ракет, чтобы подать сигнал бедствия. Еще плотнее замкнулось кольцо осады вокруг нашего дома. Рафи, мой старший сын, предложил поджечь цветы в саду и под прикрытием дыма отступить до ближайшей почты, откуда мы, возможно, получим связь с полицией. Но поскольку при этом пришлось бы оставить дом, мы вынуждены были отказаться от этого плана. Внезапно появился Цулу, обнаруживший проход через чердачное окно, он прорвался в кухню и ввязался там со мной в смертельное единоборство. В его глазах сверкало отчаянное решение сначала изнасиловать Франци, а потом рассчитаться со мной. Франци бегала вокруг нас, помахивая хвостом, и лаем подбадривала Цулу. Остальные члены нашей небольшой семьи искали укрытие за опрокидываемой мебелью. Псы снаружи придвигались все ближе и ближе.
— Прекрати уже! — прозвучал задыхающийся голос моей смертельно бледной жены. — Отдай им Франци.
— Никогда, — прохрипел я. — Я не позволю себя шантажировать.
А потом — даже сейчас, когда я пишу эти строки, моя рука дрожит от волнения — как раз, когда мы прощались с последними минутами жизни в ожидании неизбежного конца, вдруг лай за окнами прекратился, и собачьи стаи разом рассеялись. Я осторожно высунул голову наружу и приложил руку к уху, чтобы услышать громогласный бой барабанов атакующей кавалерии, которая, как известно, всегда появляется в последний момент, чтобы спасти скальпы несчастных поселенцев… Но я не смог обнаружить ни единого следа причин столь организованного отступления. Скорее всего, произошло совершенно обыкновенное чудо.
На следующий день Драгомир объяснил нам, что случилось:
— Вы знаете? Вы не знаете? Во всем городе в один момент потекли все суки. Вот ведь как бывает. И сразу всем хорошо.
С тех пор в нашем доме царит привычное однообразие. Франци, розовая мышь, снова превратилась в собаку с белой шкурой, которая интересует только людей. Собакам с округи она и глаза не кажет, вот и все дела. А Цулу, когда проходит мимо нашего дома, даже не поворачивается. А откуда в таком случае появились маленькие шнауцеры, которых родила Франци, мы понятия не имеем.
Инструкция по эксплуатации
Как всегда в начале недели я открыл свою комнату и сел за письменный стол, чтобы сочинить кусачую сатиру на наш истэблишмент. Заголовок не составил для меня особых проблем: "Открытое письмо истэблишменту". Это я написал ему, прямо туда, на самый верх.
Но после этого дело захромало. Напрасно мучил я свой мозг, из которого, собственно, и должна была появиться моя статья, — как вдруг внезапно услышал громкое жужжанье. Оно звучало как "з-з-з". Сразу же после этого на мое левое ухо села муха и начала там лакомиться.
Поскольку наша квартира уже две недели герметично закрыта, очевидно, эта муха родилась уже тут. Я имел, таким образом, дело с редким экземпляром местного, домашнего насекомого, что меня, впрочем, нисколько не остановило от того, чтобы согнать ее с моего уха. Что, в свою очередь, нисколько не остановило ее от того, чтобы через несколько звонких кругов с радостным жужжанием вновь вернуться на мое ухо. Это занятие мы повторили многократно.
Я начал злиться и подошел к окну, чтобы рассмотреть этого аборигена получше. Был ли этот экземпляр мужского или женского пола, я не мог точно установить, к тому же подошел я недостаточно близко. Для меня так и осталось тайной, почему именно эта муха нашла именно мое ухо столь вкусным. Ведь второе ухо она посетила столь же охотно. Однако затем его привлекательность заметно поблекла: муха хотела только мое левое ухо, и никакого другого. Стоило мне защититься рукой, как она садилась на мою руку, а когда я хотел ее отогнать этой рукой, она садилась на мое левое ухо. И тогда я решил эту муху умертвить. Хоть я и противник смертной казни, но жизнь тяжела и жестока, особенно летом. Разумеется, я должен был осуществить это намерение спокойно и хладнокровно, без суеты. Я считаю довольно диким бить кого-либо, а тем более рассматривать сам акт казни как некое удовольствие. Но, тем не менее, я терпеливо дождался, пока этот абориген не достигнет пределов досягаемости моей руки, чтобы стремительным ее движением с ним покончить. И мне ничего другого не оставалось, как набраться терпения и скорости реакции.
По меньшей мере десять раз муха уже была в моих руках, и каждый раз она уходила от меня, снова садясь на мое левое ухо с ловкостью привидения и невообразимой скоростью реакции. Я повторял свое нападение снова и снова, казалось, мой кулак уже настиг ее в пустоте и раздавил, но другой абориген вставал на место павшего товарища, как наполеоновский гренадер, — но нет, это была все та же муха, которая прилетала пожужжать на мое ухо. Я узнавал ее по большим глазам и наглой ухмылке. Чтобы не потерять остатки самообладания, я отправился — под непрерывными атаками мухи на мое левое ухо — на кухню, порылся и нашел там большую хлопушку и вернулся обратно в кабинет, неся хлопушку в руке, а муху на ухе. Но здесь я столкнулся с новыми трудностями. Разумеется, я мог дотянуться до мухи сильным ударом правой, но при этом, также без сомнения, мое левое ухо — и не только оно — испытало бы весьма болезненные ощущения.
Потому тут требовалась продуманная тактика. Я загнал муху в комнату и там закричал на нее по-венгерски, что гарантировало (как и у любого другого живого существа) наступление паралича. Но в данном случае он, к сожалению, не наступил. Лишь примерно через четверть часа этого сотрясания воздуха в качестве компенсации я получил лишь разбитую цветочную вазу, упавший горшок с цветами, обрушившуюся настенную картину и расцветшее левое ухо. Обстоятельства заставили меня принять компромиссное решение. Я вспомнил про свою тетушку Зельму, которая держала в Будапеште парикмахерский салон. В одном углу ее салона в течение всех летних месяцев всегда стояла тарелочка с наколотым сахаром, предназначенная для того, чтобы собирать всех летающих чудовищ. Точно такая же тарелочка стояла сейчас и на моем письменном столе, разбавленная для удобства пищеварения несколькими каплями воды.
Действительно, муха немедленно покинула мое ухо, просвистела в пикирующем полете над тарелкой, подхватила порцию сахарной пудры и вернулась обратно на мое ухо, где начала спокойно употреблять свою добычу. Как только запас был сожран, она раздобыла тем же путем новый, а потом следующий, а потом еще один. После четвертого или пятого пике я вычислил интервал ее полетов и врезал хлопушкой одним точно выверенным ударом. Обломки тарелки и мебели падали еще несколько минут.
Человек с нерешительным характером, возможно, впал бы на моем месте в панику. Но я не таков. Я могу переключить себя на воинственный лад. Муха, москита вульгарис, как знает даже каждый необразованный, всегда летит на свет и полностью избегает темноты. Потому я погасил свет в комнате и открыл обе створки окна, чтобы наверняка убедиться, что солнечный свет выведет на свободу моего летучего мучителя. Для верности я размахивал над головой темным полотенцем, чтобы избежать посещения мухой моего левого уха. Через какое-то время я и сам выпрыгнул в окно, закрыл его спиной и вернулся в дом.
Вы не поверите — комната была полна мухами. После 28 я прекратил считать, поскольку должен был спросить себя, не посчитал ли я случайно одну муху дважды. А мою единственную местную жительницу я признал без труда по тому, как она с громким жужжанием приземлилась на мое левое ухо. Ее жужжание я тоже признал, хотя жужжала вся комната.
В качестве последнего средства я прибег к репелленту. И поскольку все было поставлено на карту, предварительно я изучил инструкцию по эксплуатации:
"
Я сделал все так, как было предписано. Я плотно закрыл окна и двери и опрыскивал всю внутренность дома, пока не устали руки. Затем я посадил, согласно инструкции по эксплуатации, на десять минут на мое ухо свою старую знакомую муху. Приблизительно через пять минут в этой тесной, затхлой, зловонной комнате мной овладело резкое недомогание. Еще через пару минут, поскольку сюда вообще не поступал воздух, я упал на пол от приступа удушья. В последнем усилии я попытался выломать дверь.
Но наконец-то эти десять минут прошли. Мухи открыли окна и вынесли меня наружу.
Бутылочка для кошечки
У каждого из нас есть слабости. Кто-то пьет, в кого-то вселился черт азарта, кто-то — большой любитель девушек или министров финансов. А вот моя жена, самая лучшая из всех жен — большая поклонница кошек.
Правда, кошки, которых она любит — вовсе не принцы благородных кровей из Сиама или Ангоры, а совсем обычные, прямо-таки ординарные маленькие страшилища, бегающие вдоль по улице и жалобным мяуканьем оповещающие, что они брошены. Как только самая лучшая из всех жен находит такое несчастное создание, ее сердце разбивается, слезы льются из глаз, она прижимает крошку к себе, несет ее домой и окружает любовью, заботой и молоком. До следующего утра. На следующее утро ей все это делать лень.
На следующее утро она говорит своему супругу:
— Ты не можешь освободить меня хотя бы от некоторых мелочей? Я же не могу все на свете делать одна. Имей ко мне снисхождение!
Так же было и с Пусси. Она подобрала Пусси накануне на каком-то углу и без колебаний взяла к себе. Дома она немедленно поставила перед Пусси огромную миску со сладким молоком и стала с материнским умилением смотреть, как Пусси будет ее опустошать. Но Пусси ничего подобного делать не стала. Она только лизнула разок молоко и свернулась рядышком в клубок. Приемная мама смотрела на нее в отчаянии. Если Пусси не приемлет молока, значит, она необычайно изголодалась. Следовало срочно что-то предпринять. Но что? Только спустя время, проведя специальное расследование, мы выяснили, что Пусси относилась к большому и счастливому семейству млекопитающих, и, следовательно, могла пить молоко, только высасывая его из бутылки.
— Ну, и хорошо, — сказал я. — У нас же дома есть для нашего второго мальчика, Амира, не меньше восьми стерильных молочных бутылочек, и…
— Как тебе это только в голову могло придти! Молочные бутылки нашего Амира — какой-то кошке? Давай-ка быстренько в аптеку и купи бутылочку с соской для Пусси!
— Ну, этого ты у меня не проси!
— Почему же?
— Потому что я стесняюсь. Взрослый мужчина, к тому же известный писатель, которого знает вся округа, никак не может придти в аптеку и просить бутылочку для кошки.
— Чепуха, — парировала моя супруга. — Давай-ка, иди уже.
И я пошел, но с твердым намерением сохранить в тайне истинное предназначение бутылочки.
— Молочную бутылочку, пожалуйста, — сказал я аптекарю.
— Как дела у маленького Амира? — спросил он.
— Спасибо, хорошо. Он весит уже двенадцать фунтов.
— Великолепно. А какую именно бутылочку вам надо?
— Самую дешевую, — сказал я.
Наступило зловещее молчание. Люди, находившиеся в аптеке — их было пять или шесть — повернулись в мою сторону и стали рассматривать меня враждебно прищуренными глазами.
— Вы только посмотрите на этого болвана, — означали их взгляды. — Хорошо одет, носит очки как интеллигент, ездит на большой машине — но для своего маленького сына покупает самые дешевые бутылочки. Какой стыд!
С лица аптекаря тоже исчезла дружеская улыбка:
— Как вам угодно, — промолвил он жестко. — Я только хотел бы заметить, что эти дешевые бутылки легко бьются.
— Это ничего, — ответил я. — Я их склею.
Аптекарь пожал плечами и принес на выбор кучу молочных бутылок. Это были великолепные образцы продукции мировой молочно-бутылочной индустрии. Лишь с самого края предложенного ассортимента, стыдливо прячась, лежала маленькая, уродливая, жалкая коричневая бутылочка.
Я собрался с силами:
— Дайте мне вот эту, коричневую.
Снова воцарилась тишина, еще более враждебная, чем вначале, которую нарушила одна полноватая дама:
— Меня это не касается, — сказала она, — и я вообще не хочу иметь с вами ничего общего. Но вы должны все это еще раз обдумать. Ребенок — это самое большое сокровище, которое нам только подарил Б-г. Если у вас, господин хороший, так плохо идут дела, что приходится экономить, то экономьте на чем угодно, но только не на вашем маленьком сыне. Для ребенка должно быть все самое лучшее. Уж поверьте многодетной матери!
Я прикинулся, будто ничего не слышал, но справился о цене прочих бутылок. Она колебалась от 5 до 8 израильских фунтов. Коричневая, на которую пал мой выбор, стоила только 35 агорот.
— Мой маленький пацан очень шустрый, — сказал я, немного запинаясь. — Настоящий чертенок. Бьет все, что попадает ему под руку. Так что совершенно бессмысленно покупать ему дорогую бутылку. Он же ее быстро разобьет.
— Ну, почему же? — спросил аптекарь. — Если вы его маленькую головку левой рукой поддержите за шею… видите, вот так… а правой рукой в это время дадите бутылочку с молоком, будет все в порядке. Или это вам кажется не стоящим внимания?
Перед моим мысленным взором появилась Пусси в чистых пеленках, которую я поддерживал своей левой рукой, жадно хватающую бутылочку. Я встряхнул головой, чтобы прогнать видение.
— Да вы, поди, и знать не хотите, как ухаживают за маленькими детьми? — настойчиво продолжала допрашивать толстая многодетная мамаша. — Да, да, молодые супруги нынче… Но вы хотя бы няньку наймите. У вас есть нянька?
— Нет… как вам сказать…
— Я вам раздобуду очень хорошую няньку! — решила толстуха. — То, как вы заботитесь о своем ребенке, обеспечит ему шок на всю жизнь… погодите-ка… у меня как раз с собой телефонный номер. — И моя добровольная помощница достала телефон, чтобы договориться насчет няньки.
Я выглядел смущенным. Входная дверь была всего в трех метрах от меня. Если бы двое посетителей, которые меня, по-видимому, запомнили, не загораживали эту дверь, я мигом был бы уже снаружи и рыдая скрылся бы в тумане. Но было уже слишком поздно.
— Вы должны быть благодарны этой даме, — посоветовал мне аптекарь. — У нее четверо детей, и все в добром здравии. Дайте ей что-нибудь потом: она раздобудет вам превосходную няню, которая выведет маленького Амира из его нервозного состояния.
Я даже не допускал возможности, что мой второй сын Амир — самый нормальный ребенок на всем Ближнем Востоке — находится в каком-то там "состоянии", из которого его надо выводить. Единственное, на что мне оставалось надеяться, это чтобы квалифицированной няни на другом конце телефона не оказалось дома. Она оказалась дома. Жирная мамаша, которая не хотела иметь со мной ничего общего, торжественно сообщила мне, что девушка по имени Мирьям Кушевицкая, дипломированная няня, утром может придти ко мне. "Вам подходит в одиннадцать?" — спросил этот монстр.
— Нет, — ответил я. — В одиннадцать я занят.
— А в час?
— Я фехтую.
— И ваша жена тоже?
— Да, и она тоже.
— Тогда, может быть, в два?
— А в два мы спим.
— В четыре?
— Мы все еще спим. Фехтование утомляет, знаете ли.
— Шесть?
— В шесть мы ожидаем гостей.
— В восемь?
— А в восемь мы идем в музей.
— Вот так всегда получается, когда кому-то бескорыстно хочешь помочь, — рассерженно вскричала бескорыстная помощница и бросила трубку. — И это при том, что пробное посещение не стоило бы вам ни гроша, чего вы, очевидно, в душе опасаетесь. Это просто неслыханно!
На ее губах появилась легкая пена. Остальные присутствующие окружили меня плотным кольцом. Ситуация грозила судом Линча. Откуда-то из-за спин донесся ледяной голос аптекаря:
Поделиться книгой: