Помоги проекту - поделись книгой:
— Лапу! (Цвиньи не шевелится).
Я мог бы привести тут еще целый ряд примеров, но и из этих ясно, что Цвиньи была совершенно не дрессируемой, не воспитуемой и механически слушающей собакой, стало быть, независимым, самостоятельно думающим живым существом.
Жаль только, что она постоянно писала на ковер. Она писала постоянно, и только на ковер. Почему? Понятия не имею. По новейшим изысканиям глубин психологии известно, что злополучные привычки восходят к травматическим происшествиям в детстве, или даже еще раньше. Может быть, Цвиньи появилась на свет где-нибудь на маковом поле, и потому вынуждена писать всякий раз, как увидит красный ковер, за который, между прочим, я отдал целое состояние. В общем, причина так и осталась неизвестна, а пятна остались пятнами.
Но я не хотел мириться с Цвиньиной особой привычкой отправлять свои надобности и стал проводить с ней хорошо продуманную воспитательную работу:
— На ковер мочиться запрещено, — говорил я ей медленно и отчетливо, назидательно поднимая палец. — Запрещено, слышишь? Запрещено! Фу! — И с каждым повторением мой голос становился все строже, а палец все выше. С другой стороны, я осыпал ее всяческими похвалами, ласками и лакомыми кусочками, если она хоть раз по ошибке совершала свое дело на клумбе, которая тогда еще выглядела ухоженной, прежде чем под воздействием быстрорастущих зубов Цвиньи перейти в дикое состояние. Вероятно, Цвиньи вывела из всех моих разнообразных усилий лишь то заключение, что это двуногое, то раздраженное, то ласковое существо, с которым ей приходится иметь дело, очень уж капризное. Кто их разберет, этих людей…
Поскольку Цвиньи оказалась не в состоянии воспринять хотя бы элементарные требования гигиены, мне пришлось использовать новые, более утонченные приемы воспитания. Я применил своего рода повышающую шкалу. Вначале я хотел ее приучить к тому, чтобы она не писала на красный ковер, а только на другие цвета, а затем начать выманивать ее из дома, так чтобы она могла реализовать свои потребности на свободе, например, в соседском саду. С этой целью я прежде всего покрыл наш красный ковер серым и предложил за каждое серое пи-пи колбаску в качестве премии. Через две недели, когда Цвиньи уже приучилась к серому ковру, я снова открыл красный. Цвиньи, которая как раз находилась в саду, с радостным тявканьем бросилась в дом и тут же пописала на красный ковер. Понятно, что собаки всегда остаются верными существами.
Но мой запас педагогических приемов не был исчерпан. Я решил пробудить в сердце Цвиньи любовь к природе, — купил длинный зеленый поводок и ходил с ней каждую ночь в Петах-Тикву. Прекрасная прогулка по прекрасной местности, особенно, при лунном свете. Правда, Цвиньи на протяжении всего пути пыталась вырваться и направиться обратно. Она успокаивалась только у самого дома, и едва я открывал дверь, присаживалась на красном ковре и немедленно делала свое дело.
Со временем я стал спрашивать себя, зачем мне все это надо, и кому это может понравиться. Я пытался обсудить проблему с женой. Она порекомендовала мне французского философа Руссо, который приобрел известность своим тезисом, что все, что от природы, что естественно, то не безобразно. Другим словами: это естественно, что Цвиньи всегда писает только на ковер. Ну, и что прикажете делать с природой, с ее неограниченными возможностями? Однажды утром, когда г-жа Камински в очередной раз пришла с косточкой для собаки, я поделился с ней гигиеническими трудностями Цвиньи и получил от нее следующий совет:
"Это оттого, что вы ее плохо воспитывали. Потому что вы не знаете, как обращаться с собаками. Потому что вы за ней неправильно ухаживали. Вы должны каждый раз, когда она использует красный ковер, вы должны ее каждый раз мордой в него тыкать, и вы должны ее отлупить как следует и вышвырнуть в окно. Вот как надо поступать".
Хотя я и не приветствую телесные наказания, но я так и сделал. Цвиньи зашла, села и помочилась — я ткнул ее туда мордой, шлепнул и выкинул в окно. Процедура повторялась по несколько раз на дню, но я был непоколебим. Это стало целью моей жизни — отучить Цвиньи от ее дурных мочеприседаний. Медленно, очень медленно проявлялись плоды моего терпеливого труда. Все-таки Цвиньи кое-что запоминала и кое-что усваивала. А я не ослаблял своих усилий.
И знаете, хотя она все еще писает на красный ковер, но потом немедленно сама прыгает в окно без малейшей помощи с моей стороны и там, снаружи, ждет моей похвалы и лакомства. Все-таки, хоть маленький, но успех.
В погоне за мышами
Стояла ветреная, во всех отношениях неприятная ночь, когда где-то после двух часов я услышал приглушенный, суетливый шорох в нашем бельевом шкафу. Моя жена, самая лучшая из всех жен, тоже отошла из царства сна и с затаенным дыханием вслушивалась в темноту.
— Мышь, — прошептала она. — Вероятно из сада. Ох, что же делать, что же делать? Господи, Б-же, что же нам делать?
— Пока что ничего, — ответил я с уверенностью мужчины, который в любой ситуации сохраняет достойный вид. — Надеюсь, она как-нибудь выберется из открытых ящиков…
Но она не выбралась из открытых ящиков. Даже наоборот. Утренние лучи осветили следы нашествия грызуна: две растерзанных скатерти.
— Чудовище! — воскликнула моя жена в приступе гнева. — Это чудовище следует уничтожить!
Следующая ночь застала нас за работой. Мы чутко прислушивались, как мышь скребется в деревянную стену — между прочим, излюбленное лакомство каждой мыши — и, дождавшись, внезапно включили свет и прыгнули. Я сжимал в руке веник, в глазах моей супруги полыхал огонь. Я распахнул дверь шкафа. На второй полке, справа внизу, сидело и тряслось маленькое серое существо. Оно дрожало столь сильно, что даже длинные волосы на ее подбородке покачивались то влево, то вправо. И только маленькие, с булавочную головку, черные глазки пытливо всматривались в опасность.
— Ой, гадость, — пискнула самая лучшая из всех жен, боязливо прячась у меня за спиной. — Но посмотри, как боится эта бедная тварь. Ты ведь не посмеешь ее убить, правда? Выкинь ее обратно в сад.
Привыкший исполнять маленькие прихоти моей маленькой жены, я протянул руку, чтобы ухватить мышонка за хвостик. Но мышонок нырнул в простыни. А пока я вышвыривал простыни одну за другой, он спрятался между скатертями, а потом между полотенцами. А потом между салфетками. И когда я опустошил весь бельевой ящик до дна, я увидел маленького мышонка уже под диваном.
— Ах, ты, глупый мышонок, — сказал я вкрадчивым голосом. — Неужели ты не видишь, что я хочу тебе только добра? Что я всего-навсего хочу вынести тебя в сад? Скажи, глупыш! — И я со всей силы бросил в него веник.
После третьей неудачной попытки мы перетащили диван на середину комнаты, но к тому времени мышонок уже давно сидел на книжной полке. Благодаря недюжинной силе моей жены, прошло всего полчаса, прежде чем мы сняли все книги с полок. Но низкое животное явно злоупотребляло нашими усилиями, этот дьявол спрыгнул с полки и спрятался под креслом. И в это мгновение мое дыхание прервал тяжелый удар.
— Эй, ты поосторожней с ним, — предупредила меня самая лучшая из всех жен. — Это же такое нежное крошечное создание!
— Ничего, ничего, — скрипел я в ответ, выползая из-под рухнувших полок и расставляя их друг на друга. — Вот только поймаю эту скотину и отдам ее в лабораторию на опыты над живыми объектами…
Около пяти утра мы доползли до постели в состоянии полного духовного и физического истощения. А мышонок всю ночь грыз изнутри наше кресло… Пронзительный крик вырвал меня из сна рано утром. Жена указывала дрожащим пальцем на наше кресло, в котором красовалась дыра размером с кулак:
— Это уж слишком. Давай вызовем санэпидстанцию!
Я позвонил в один наш известный санитарно-эпидемиологический институт и рассказал историю прошедшей ночи. Руководящий, дважды главный инженер сообщил мне, что его организация не обслуживает столь мелкие случаи, поскольку сражается только с большими популяциями мышей. Рассудив, я счел бессмысленным выводить в собственном шкафу новые многочисленные поколения мышей, поэтому зашел в ближайший скобяной магазин и купил мышеловку. Моя жена, женская душа, хотя и протестовала против "варварского орудия", но позволила убедить себя тем, что эта мышеловка — отечественный продукт, а значит, так и так не будет функционировать. Под тяжестью этого аргумента она даже согласилась предоставить мне маленький кусочек сыра. Мы поставили мышеловку в темном углу, и потому никак не могли уснуть. Каждый скребущий звук в моем письменном столе настораживал нас.
Внезапно вся спальня погрузилась в полную тишину. Жена широко распахнула глаза от ужаса, а я спрыгнул с кровати с громким торжествующим возгласом. Однако, этот торжествующий возглас сразу же перешел в болезненный рев: мышеловка захлопнулась и мой большой палец тут же превратился в какое-то подобие мясного салата. Жена немедленно принялась прикладывать мне горячие и холодные компрессы, явно пытаясь что-то скрыть своими хлопотами. Как оказалось, она все время переживала за жизнь маленького мышонка.
"Что бы ни говорили, — высказалась она, — а каждая мышь — это божье создание, и поступает она так, как велит ей природа". Потом она осторожно взяла мышеловку и растянула на ней пружину. Ну, и что велит природа делать мышонку? Она посылает его в наши рисовые запасы, которые — как следовало из очередного утреннего вскрика моей супруги — теперь уже невозможно было использовать.
— Отнеси мышеловку в ремонт, — только и смогла выдавить она.
В мастерской по ремонту металлоизделий меня поставили в известность, что никаких запчастей к мышеловкам у них на складе нет. Обитатель мастерской посоветовал мне купить новую мышеловку, вытащить из нее пружину и вставить ее в старую мышеловку. Я последовал его совету, снова поставил отремонтированное орудие убийства в углу комнаты и пометил — подобно Гензелю и Гретхен в дремучем лесу — путь от комода к мышеловке маленькими кусочками сыра и ветчины из пластиковой упаковки.
Эта ночь была для нас очень волнительной. Мышонок совсем уж по-домашнему устроился в моем письменном столе и потихоньку грыз там мои важные документы. Когда он раз за разом устраивал себе небольшие перерывы на отдых, мы слышали перестук наших сердец, колотящихся в напряженном ритме. В конце концов, моя жена не выдержала:
— Если это бедное, маленькое существо каким-то образом попадет в твою мышеловку, между нами все кончено, — всхлипнула она. — Все, что ты тут делаешь — жестоко и бесчеловечно. — Она говорила, как наш бессменный президент общества защиты животных из Ашкелона. — Нужно издать закон против мышеловок. На этом зверьке такая милая, шелковая шкурка…
— Но он же не дает нам спать, — возразил я. — Он жрет наши вещи и мои рукописи.
Моя жена, казалось, меня совсем не слушала:
— Может быть, это девочка, — ворковала она, — может быть, у нее потом будут детки…
Однако, постоянная грызня, которая бодро раздавалась из ящика моего письменного стола, не позволяла рассчитывать на предстоящие роды. Короче: уже забрезжило утро, и мы, наконец, заснули, а когда к полудню проснулись, стояла полная тишина. Только в углу комнаты, там, где стояла мышеловка… там мы увидели… в петле… это маленькое… это серенькое…
— Убийца!!!
Это было все, что сказала мне жена. С тех пор мы больше не разговаривали. Но что еще хуже: мы теперь не можем засыпать без ставших уже родными шорохов грызунов. Знакомым напротив жена намекнула: это естественная расплата за мое зверство. Понятное дело — за мышь.
Дрессировка
Франци господствовала в нашем доме полностью. С первым светом утренней зари она прыгала в нашу супружескую кровать, осторожно облизывала нас, а затем начинала жевать все близлежащие предметы. Жертвой ее маленьких, острых зубов пали многочисленные тапки и кроватные покрывала, и даже один транзисторный приемник, кабель и некоторые книги. Только когда она начала грызть северную часть моего письменного стола, я энергично прогнал ее из комнаты. С тех пор она отказывалась походить к столу и днем, и ночью.
— Эфраим, — спросила самая лучшая из всех жен, — ты уверен, что мы правильно дрессируем нашу собаку?
По правде, у меня тоже были на этот счет сомнения. Франци проводила большую часть своего свободного времени в нашем кресле или на нашей кровати, встречая каждого чужака, появлявшегося на пороге, дружелюбным помахиванием хвоста, лаяла же она только тогда, когда моя жена садилась к роялю. Более того, она, поскольку наши дети постоянно пичкали ее пирожными и шоколадом, все меньше напоминала собой маленького мордастенького гномика, и все больше — неповоротливого бегемота. А то, что для нее было привычным делом писать именно на ковер, а не в какое-нибудь иное место, подразумевалось само собой. То есть она, действительно, была несколько избалована.
— Полагаю, что нам следует определить ее на какие-нибудь воспитательные курсы, — ответил я на вышеупомянутый вопрос моей жены.
Это я сказал благодаря немецкому сторожевому псу Цулу, обитавшему на нашей улице и ежедневно дважды проходящему мимо нашего дома с Драгомиром, известным дипломированным дрессировщиком собак.
— К ноге! — кричал Драгомир. — На место! Лежать! Стоять!
И большое, тупое животное подчинялось команде, садилось, ложилось и прыгало, как приказано. Все это мы неоднократно наблюдали из окна нашего дома.
— Она превратится из благородного животного в машину, — голос жены наполнился глубоким отвращением.
— В бездушного робота, — подтвердил я, и наши полные любви взгляды обратились к Франци, которая как раз терзала подушку, расшитую драгоценными брюссельскими кружевами, рассыпая ее содержимое по ковру. Вероятно, она не хотела больше писать просто на ковер.
— Сходи, поговори с Драгомиром, — промолвила моя супруга, покачивая головой.
Драгомир, представительный мужчина средних лет, понимал язык животных, как некогда царь Соломон, когда бывал в форме. Правда, с людьми дело обстояло хуже. Он жил в нашей стране всего лишь тридцать лет и потому мог бегло говорить лишь на своем родном хорватском.
— Что это? — спросил он при виде Франци. — Откуда вы это взяли?
— Это не имеет никакого значения, — ответил я со всей имеющейся в запасе сдержанностью.
Драгомир приподнял Франци и вытаращил глаза из орбит.
— Как вы кормите эту собаку?
Я проинформировал его, что Франци четырежды в день получает свой любимый суп и один раз — либо ростбиф с вермишелью, либо ирландское рагу, затем крем-брюле, вафли и турецкий мед.
— Плохо и неправильно, — прорвало Драгомира. — Собака только один раз в день должна получать пищу, один раз — и все! Куда собака делает?
Я не сразу понял, что он имеет в виду. Драгомир выразился более понятно:
— Где писает? Где какает?
— Дома, всегда дома, — с болью пожаловался я. — Только не в саду. Не помогли ни битье, ни уговоры.
— Собака всегда делает там, где пошло с первого раза, — пояснил мне дипломированный тренер. — И как много она до сих пор делала в доме?
— Примерно пятьсот раз.
— Мать моя! Да вам нужно продать собаку! — И Драгомир открыл мне потрясающий факт, что Франци благодаря нашим педагогическим изысканиям, рассматривает сад как наше жилье, а дом — как туалет.
— Но я должен кое-что добавить, маэстро! — пролепетал я. — Мы заплатим вам любую сумму.
Государственный тренер сразу согласился.
— Хорошо, — решил он. — Только прежде нам придется привязать собаку. Я захвачу с собой цепь.
На следующее утро Драгомир появился с невообразимой якорной цепью, прикрепил один конец к черенку метлы, которую он притащил из дальнего угла сада, а на второй конец посадил Франци.
— Ну, вот! Здесь собака должна находиться все время. Раз в день принесите ей немного еды. Только никто не должен подходить к ней.
— Но как бедная Франци такое выдержит? — запротестовал я, громко поддержанный женой и сыном. — Ей нужна компания… Ей нужна любовь… Франци будет плакать…
— И пусть себе плачет, — безжалостно настаивал Драгомир. — Я говорю вам, что делать, вы делаете, что я говорю. А иначе — какой смысл. Тогда уж лучше продайте собаку поскорее.
— Нет-нет, все что угодно, но только не это, — застенал я от имени всей семьи. — Мы будем следовать всем вашим указаниям. Сколько вы хотите за курс?
— Сто пятьдесят без первоначального взноса, — ответил Драгомир, продемонстрировав прекрасный иврит.
Франци начала поскуливать. Уже во второй половине дня весь дом утопал в слезах. Дети бросали душераздирающие взгляды на Франци, на одинокую, голодающую, скованную Франци. Ренана не могла этого долго вынести и улеглась, рыдая, рядом с ней. Амир, протягивая ко мне в отчаянии свои детские ручонки, умолял отвязать бедное животное. Моя жена положила всему этому конец.
— Еще четверть часа, — заявила она мне. — Еще десять минут. Еще пять минут…
— Вот и прекрасно. Пять минут…
Громко лая, Франци ворвалась в дом, прыгала на нас всех, без конца заботливо суетилась, провела ночь в детской комнате и, насытившись пирожными, шоколадом и тапочками, уснула в кроватке Амира.
Утром зазвонил телефон. Это был Драгомир.
— Как собака ночевала?
— Все в самом лучше порядке, — ответил я.
— Лаяла сильно?
— Да, но вполне терпимо, — и я попытался помешать Франци, сидящей у меня на коленях и собиравшейся насладиться моей оправой для очков.
Драгомир настойчиво внушал мне, что в первый период дрессуры следует особенно точно соблюдать все его предписания. Как раз сейчас самое важное — это железная дисциплина.
— Полностью с вами согласен, — поддакнул я. — Можете на меня положиться. Раз уж я столько денег трачу на дрессировку, хотелось бы и результаты увидеть. Я же не настолько бестолковый.
С этим я и повесил трубку, предусмотрительно вырвав шнур из зубов Франци.
В середине дня в комнату ворвался бледный от ужаса Амир.
— Драгомир идет, — кричал бдительный ребенок. — Тревога!
Мы спихнули Франци с рояля, выбежали с ней в сад и крепко привязали к корабельной цепи. Когда Драгомир вошел, мы мирно сидели вокруг обеденного стола.
— Где собака? — грубо спросил государственный тренер.
— А где же ей быть? Конечно, там, где и положено. В саду. На цепи.
— Вот это правильно и хорошо, — одобрительно кивнул Драгомир. — Не расслабляйтесь.
Франци действительно оставалась в саду до конца нашего пиршества. Только к десерту Амир привел ее в дом и угостил частью торта и фруктами. Франци была счастлива, только немного недоумевала. Она и на следующей неделе никак не могла взять в толк, почему ее с такой поспешностью сажают на цепь, когда появляется тот посторонний человек, чей язык никто не понимает, и почему после его ухода Франци снова возвращают в ее туалет. Но в целом происходящее ее устраивало. Время от времени мы предоставляли Драгомиру подробные отчеты о прогрессе, достигнутом в процессе дрессировки, просили его советов по разным поводам, спрашивали, не построить ли нам для Франци сарай ("Никакого смысла, на улице достаточно тепло"), и дали ему однажды, во вторник, когда Франци сгрызла нашу самую красивую скатерть, добровольный аванс в пятьдесят фунтов.
Но на следующие выходные Драгомир совершил одну из самых трагических ошибок: он пришел к нам в дом без предупреждения. Причина состояла в том, что Цулу укусил за ногу почтальона, и Драгомир, присутствовавший при этом, выслушал немало искренних слов о своей овчарке. Драгомир имел достаточное представление о географии, чтобы использовать открытую дверь, и проник в неохраняемую детскую комнату, где и застиг Амира с Франци, лежащих в обнимку перед телевизором и трескающих поп-корн.
— Это что, сад? — завопил он. — Это привязанная собака?
— Не злитесь, дядя, — извинялся Амир. — Мы же не знали, что вы придете.
Ренана начала хныкать, Франци лаять, Драгомир ругаться еще сильнее, я помчался туда и тоже стал орать, моя жена стояла рядом с недобро сжатыми губами и ждала, когда наступит тишина.
— Что вам надо? — спросил я, когда только увидел Драгомира.
— Мне надо?!
— Ну и что? А я подотру. Я же не вы.
— Вот именно, — сказал Драгомир.
— А ну-ка, убирайтесь! — сказала самая лучшая из всех жен…
Поделиться книгой: