С большим трудом он распределил вес неустойчивого тела на обе ноги. Расслабил руку. Предоставил ей действовать. Охватившее его безразличие было абсолютным. Оно усмирило боль, оторвало ее от нервов и отбросило за пределы сознания. Оно сделало игрока почти здоровым — ненадолго, но этого было достаточно для финишного рывка.

Маленький взрыв в мышцах… Ствол — на линию огня… Оставалось всего одно мгновение до выстрела…

Валету показалось, что таким стремительным он не был ни разу в жизни — даже когда пребывал в своей наилучшей форме.

Но если он двигался на пределе человеческих возможностей, то Заблуда стрелял сверхъестественно быстро.

(Умник Жирняга мог долго и нудно трепаться о так называемом «сенсорном запаздывании». Оно означает, что ни одно существо в принципе не способно реагировать в тот самый момент, когда раздражитель воздействует на его органы чувств. Неизбежно повисает крохотная пауза длительностью в сотые доли секунды. «Между помыслом и поступком падает тень…»[1] Это издержки нервной системы, а также способа восприятия. Временная завеса абсолютно непреодолима. Люди живут в прошлом, отделенном от настоящего почти незаметным промежутком. Однако «размер» этого промежутка — «ширина тени» — иногда решает все.

Например, для самого Жирняги запаздывание составляло огромную величину в половину секунды. То есть он был безнадежен. Валет в этом смысле приближался к совершенству. Вероятно, кто-нибудь сумел бы превзойти его, но лишь на ничтожнейшую малость, которая уже не дает преимущества. Существовал порог, установленный природой и свойствами времени для простых смертных. Игрок находился у порога.

Однако Гришка, похоже, ничего не знал об этом.)

…Самого движения Валет не уловил. Силуэт Начальника изменился мгновенно. На темном фоне промелькнули тусклые молнии. Вороненые стволы отрыгнули свинец…

И незримая смерть, посланная ангелом из обеих рук, вошла в Валета. Порциями. Всего их было восемь — почти слитный залп из двух автоматических пушек, превративший грудь и живот игрока в нечто похожее на непрожаренный бифштекс с кровью.

Его отбросило назад. На несколько метров. Он все-таки выстрелил, но это было всего лишь результатом судорожного сокращения мышц, и попал он в небо. Это был его последний бессознательный плевок в самого большого Начальника, так бездарно распорядившегося его молодой жизнью.

Боль вернулась снова — совсем ненадолго. Валет ощутил, каково это — проиграть все. Если бы он видел себя со стороны, то принял бы за марионетку, задергавшуюся на нитках. Цена ей была грош в базарный день.

Однако он ничего не мог видеть, потому что сдох раньше, чем мать-земля притянула его, прижала к своему грязному черному лону, готовому разверзнуться и принять в себя блудную двуногую тварь. Теперь уже навсегда.

* * *

Заблуда спрятал пистолеты и поманил пальцем хозяина «Олхозника», прятавшегося в хате поблизости и наблюдавшего за происходящим через окно. Тот повиновался незамедлительно, хотя чувствовал себя виноватым. Очень виноватым — ведь в гостинице погибло несколько людей Начальника. Это обстоятельство беспокоило его гораздо сильнее, чем сгоревший дом.

Гришка потрепал его по щеке, и у хозяина перестали трястись поджилки. Потом до него дошло, что это могла быть и шутка. Заблуда был известным специалистом по черному юмору.

— Что ж ты, говнюк, раньше не предупредил? — ласково спросил Гришка.

Старик молчал. Он ни бельмеса не соображал. В его желудке ворочался холодный слизистый ком, словно там сидела жаба, отложившая икру.

— Ты знаешь, как я не люблю бездомных, — продолжал Заблуда. — Придется продать тебя Ферзю.

У хозяина подкосились ноги. Тем временем один из помощников Начальника подозвал извозчика. Другой склонился над Валетом и приподнял стволом рваную ткань рукава. Обнажилось вспухшее белесое клеймо.

— Беглый, падла, — сообщил помощник с легким разочарованием, определив таким образом статус похорон.

Старик упал на колени и попытался лобызнуть руку Начальника. Гришка харкнул в мертвеца и бросил через плечо, забираясь в пролетку:

— Убери этот мусор, придурок!

Теперь уже бывший хозяин гостиницы смотрел ему вслед, пока пролетка не скрылась из вида. Старика тошнило при одной только мысли о том, что его ожидало. Но ослушаться он не посмел. Он даже придумал самый быстрый способ выполнить приказ. Поднатужившись и испуская запах поноса, он потащил труп Валета в сторону догорающих развалин.

Таким образом похоронная контора Швыдкого была избавлена от лишних хлопот.

27. «ЗАГОВОРЩИКИ, МАТЬ ВАШУ!»

Заметив «лендровер» Ферзя возле дома ведьмы, Начальник насторожился гораздо больше, чем тогда, когда наткнулся на труп Гнуса с вырванным сердцем. Он был, черт подери, реалист и знал, чем отличаются похождения маньяка от происков по-настоящему опасного врага. Помещик относился к последней категории и вряд ли явился к ведьме на сеанс массажа.

Два охранника Ферзя торчали на веранде, а еще трое шлялись вокруг дома. При виде этих прекрасно выдрессированных сторожевых псов Гришке впервые пришло в голову, что у Ферзя, вероятно, тоже появилась «проблема» и убийства начали происходить за пределами города. Он решил потревожить своего человечка в поместье — зажрался, скотина, а может, ведет двойную игру… Подозрения, сомнения, бессонница, отсутствие интересных сексуальных партнеров и потеря девяти стрелков не улучшали настроения Начальника.

— Погуляйте пока здесь! — приказал он своим помощникам, вооруженным карабинами Симонова, и поднялся на веранду. Люди помещика расступились, пропуская его. Это была территория города, а местные законы знали все.

В коридоре перед дверью кабинета чуткое Гришкино ухо уловило обрывок разговора.

— …Я могу дать тебе четверых, — предложил Ферзь.

— Согласна, — со смехом ответила Полина. — Но тогда мне придется оставить их там.

— Кто же…

Начальник толкнул дверь ногой. Ферзь сидел, развалившись в кресле, и покуривал папиросу с коноплей. На пациента он был похож не больше, чем стекло на бычий пузырь. Ведьма восседала за столом; перед нею стояли телефонный аппарат, стакан и четырехгранный штоф с «Особой мухоморной». И даже сморчок-священник был здесь — съежился в углу на неудобном стуле и старательно отводил глазки в сторону.

«Заговорщики, мать вашу!» — подумал Гришка с пока еще легким раздражением. Ему не нравился гребаный священник, не нравилась дважды гребаная ведьма, не нравился трижды гребаный Ферзь. Однако больше всего ему не нравились эти трое, собравшиеся вместе. И еще — предмет, лежавший на столе рядом со стаканом.

Но Ферзь не дал Начальнику разглядеть ЭТО как следует. Он был мастером дешевых комедий, которые устраивал не потому, что кого-то боялся, а исключительно ради любви к искусству. В общем, веселый был человек.

— Григорий! — просипел он так радостно, будто увидел родного сынулю. — Добро пожаловать к нашему шалашу!

Помещик даже встал с кресла, чтобы прижать Начальника к сердцу. Во время крепкого объятия Гришка представил себе, как удобно, приятно и здорово было бы разрядить обойму в придвинувшееся к нему обширное брюхо…

Когда туша Ферзя перестала заслонять свет, нехорошего предмета на столе уже не было. Взгляд Заблуды заскользил по полкам в поисках книги.

— По пятьдесят за встречу? — предложил помещик.

Григорий покачал головой. Вряд ли он стал бы пить ведьмино дерьмо, даже если бы подыхал, отравившись крысиным мясом. Он увидел все, что хотел, и всех, кого хотел. Оставалось найти повод для обыска. Гришка взвесил шансы. Не окажись здесь Ферзь со своими деревенскими орлами, все было бы намного проще.

— У вас какая-то проблема, Начальник? — вежливо осведомилась ведьма. Ее счастье, что она произнесла это без тени иронии. На сморщенной мордочке и в самом деле была написана готовность помочь.

«Это у тебя проблема, старая кошелка!» — подумал Гришка, хотя следовало признать, что она избавила его от триппера за один памятный сеанс. Как он ненавидел ее за то ОДОЛЖЕНИЕ! Да, пора было разгонять эту теплую компашку.

— А ты что здесь делаешь? — Гришка повернулся к священнику. — Тоже трипак подхватил?

Священник уставился на него, словно озлобленная мышь из норы. И молчал. Находчивостью он никогда не отличался. Остроумные и, главное, БЕЗОПАСНЫЕ ответы он придумывал с большим опозданием. Если вообще придумывал.

— Вали отсюда, попик! — небрежно бросил Заблуда и стал соображать, как спровадить из кабинета Ферзя.

— Але! — сказал тот резко изменившимся тоном. — Расслабься, Начальник. Это я попа пригласил. Надо Дусю похоронить.

Григорий был достаточно умен, чтобы не спрашивать, кто такая Дуся. Почти наверняка это была борзая из громадной своры помещика, околевшая от старости или при неудачных родах.

— Ты еще здесь? — Заблуда покосился на опустевший стул, намереваясь познакомить костлявый зад попа со своим сапогом.

Но его вмешательство не понадобилось. Жалобно заскрипели половицы. Священник вышел на цыпочках и плотно прикрыл за собой дверь.

— У меня процедуры, Начальник, — сказал Ферзь с улыбкой. Улыбка была такой, что Гришка понял: это без пяти минут война. Жизнь снова становилась интересной.

— Я подожду.

— Это ОЧЕНЬ долгие процедуры. Ты не дождешься.

Что-то здесь было не так. Ферзь чересчур оборзел.

Гришка поднял голову. Щель в перекрытии оказалась достаточно широкой, и стволы дробовика были направлены прямо в лоб Начальнику.

— Подожди снаружи, — посоветовал помещик.

Теперь настал Гришкин черед улыбнуться. Ох как ему было весело, как хорошо! Куда веселее, чем воевать с полуживым придурком в «Олхознике». Большая война — большой приз. Кончилось время пасти овец. Пора было приниматься за волков.

— Как скажешь. Я еще вернусь, — пообещал он, вспомнив любимую фразу ходячей металлической хохмы из «Терминатора».

Судя по всему, Ферзь тоже видел этот фильм.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИДИ К МАМОЧКЕ!

28. «МЫ МОГЛИ БЫ НАЙТИ КЛИЕНТА ПОЛЕГЧЕ»

Мутант не был разочарован, когда узнал, что труп Валета не доставили по назначению. Конечно, кладбище — самое подходящее место для операции расчленения, но сойдет и любое другое. Меньше всего шестипалый беспокоился о том, что ему могут помешать. К этому времени он досконально знал расклад сил. Судя по всему, он переоценил клиента и недооценил человеческую тупость — неизбежный элемент случайности, без которой было бы скучно жить…

Он отправился к развалинам гостиницы и увидел то, что осталось от головы игрока. С тем же успехом мутант мог предъявить к опознанию обгоревший бюст некоего Ильича, установленный перед зданием управы в незапамятные времена. Он решил, что в этом городе ему больше нечего делать.

История с премией немедленно канула в прошлое. Шестипалый в одностороннем порядке разорвал сделку с волчанским губернатором и забыл о ней. У него появилась глобальная цель.

* * *

Когда начался дождь, дурачок выполз из телефонной будки, которая формально считалась его домом, и отправился побродить по ночному городу, чтобы согреться и полюбоваться блеском влажной земли. Ноги сами принесли его к сгоревшей гостинице. Здесь все успело остыть, а угли — размокнуть.

Около полуночи он видел, как по пепелищу слонялись два здоровенных молчаливых жлоба. Жлобы молчали вынужденно — у них были отрезаны языки. Отыскав полуобгоревший труп Валета, они взгромоздили мертвеца на инвалидное кресло и покатили его по пустынной улице. Оси были хорошо смазаны, и кресло двигалось совершенно бесшумно.

Дурачок постарался, чтобы его не заметили. С расстояния трех шагов он напоминал корявый пень, а с десяти вообще был не виден.

Когда те двое прикатили кресло к дому ведьмы и стали сгружать труп, из-под разорванной пулями брезентовой куртки вывалилась неповрежденная видеокассета. Немой поднял ее, пожал плечами и засунул обратно. После чего оба носильщика, рисковавшие своими жизнями, оставили труп на заднем дворе и удалились в направлении южной окраины.

Они возвращались в поместье. На лбу каждого был вытатуирован трехзначный номер. Это были рабы Ферзя в служебной командировке.

* * *

Священник задыхался от чрезмерных усилий и ощущал во рту кислый привкус страха. Тащить труп игрока через болота оказалось удовольствием ниже среднего. Особенно вдвоем с ведьмой, которая по такому случаю преобразилась в дебелую корову ростом под метр девяносто с мощным крупом, обтянутым неизносимой юбкой «левис», и двумя спелыми арбузами под кофточкой. Не то чтобы священник был взволнован, однако предпочел бы нечто более знакомое, по крайней мере внешне.

Сначала ему навязали эту авантюру, втоптав его в грязь и напугав до смерти; потом он понял, что и сам уже не может и не хочет отказываться. Сопротивляться наваждению? Преодолевать искушение? С какой стати? Бояться, ненавидеть и продолжать терпеть — вот было худшее из искушений!

Он не находил себе убежища и в церкви — с тех самых пор, как «рот» начал медленно пожирать иконы. Священник превращался в неврастеника. Он шарахался от собственной тени. За ночь ему многократно снилось чавканье, жуткий хруст дерева в темноте или, наоборот, мертвая тишина и пятна коросты на золотом фоне…

Теперь священник не чувствовал себя ни героем, ни спасителем той части населения Ина, которая, по его мнению, нуждалась в спасении. Он даже не определился, а угодно ли Господу то, что он делает. Просто прежняя жизнь стала невыносимой, и еще неизвестно, как Пастырь отнесется к наглой выходке попа, забывшего о смирении.

…Они выступили в четыре часа утра и с рассветом были уже за пределами города. Труп Валета снова усадили в инвалидное кресло и кое-как дотолкали его до заболоченной низины. Дальше начались трудности. Колеса увязали в топкой почве и сплетениях длинной травы. Кресло пришлось спрятать в кустарнике и соорудить носилки из двух длинных палок и куска брезента. Спустя еще час священник ощущал себя последней развалиной — и это при том, что на плечи «старушки» ложилось три четверти груза.

А места вокруг были — гнилее не придумаешь. Брести приходилось по колено в воде. Влага подбиралась к гениталиям священника. Те хоть и атрофировались от многолетнего бездействия, но на холод еще реагировали… Над двумя теплокровными созданиями тучами роились насекомые. Комары прилипали к лицу и ладоням. Трупу было хорошо — он остыл, и его никто не трогал.

Когда совсем рассвело, священник старался не смотреть на то, что осталось от лица игрока. Оно было будто слеплено из углей и почерневших костей. Волосы сгорели. В полупустых глазницах с ночи скопилась дождевая вода. Уши превратились в рваные тряпочки. А еще этот мертвый парень все время улыбался — по той элементарной причине, что у него не было губ. В общем, священник был даже доволен тем, что не позавтракал.

Вскоре их накрыл густой туман. Попу стало ясно, что без помощи ведьмы он вряд ли сумеет выбраться отсюда. Западными болотами в Ине пугали детишек поглупее. Те, что поумнее, боялись сами. Впрочем, это касалось не только детишек…

Раньше священник полагал, что в городе не нашлось бы ни одного идиота, который добровольно приблизился бы к гиблой трясине на сотню метров. Ну а теперь выяснилось, что таких идиотов было целых двое. Священник очутился здесь впервые и никогда не читал «Собаку Баскервилей». Значит, его страх был настоящим и инспирирован чем-то большим, чем просто фантазия. И ко всему — черный урод перед глазами…

Когда священнику начало казаться, что у него вот-вот отвалятся руки, он остановился и выругался:

— Хренов игрок! Мы могли бы найти клиента полегче. И покрасивее.

Ведьма повернула к нему пышущее здоровьем и абсолютно незнакомое лицо. Оно было лунообразным и отмеченным печатью первозданной глупости. А голос у Полины стал громким, как Иерихонская труба.

— Не скули! Этот лучше всех. Он уделал Штырька и восьмерых людей Начальника. Сечешь фишку?

Носилки медленно погружались в жижу, пока священник разминал покрасневшие и распухшие от комариных укусов пальцы.

— Долго еще?

— Ну, мужик, ты меня убиваешь! Мы еще и трети не прошли.

— Я не дойду, — сказал священник убежденно. Это была убежденность безнадежности.

— Значит, сдохнешь в болоте. — Ведьма говорила вполне равнодушно.

— По-любому сдохну. Зачем ты привела меня сюда, стерва?! — Священник перестал ей верить. «Истина» засияла перед ним и ослепила его. Оказавшись во «тьме», он подумал, что сам замуровал себя в склепе из кирпичиков колдовства, скрепленных цементом проклятия.

— Пошел ты!.. — Полина зачерпнула сложенными ладонями болотной воды и стала пить ее. Священника чуть не вывернуло, но если бы он досмотрел сценку до конца, то увидел бы, что вся грязевая взвесь осталась на пальцах ведьмы.

Священник трясся и лихорадочно вспоминал. Он вспоминал разговор с Ферзем («Эй, попик, ты ведь хочешь, чтоб все изменилось в этом треклятом городе?»), разговор с ведьмой («Только он сможет справиться с ними… Грязная работа, но здесь не осталось НИЧЕГО чистого. Вообще ничего. Соглашайся, дурак, — такого случая больше не будет!»), разговор с юродивым, очутившимся вчера возле его хижины («Дядя, слепи мне ангела-хранителя! — Из чего слепить? — Из дерьма…»).

Пока священник барахтался в воспоминаниях, голова Валета скрылась под водой. «Как я мог?! Как я мог согласиться на ТАКОЕ?!» — вопил священник про себя, хватаясь за носилки, которые ведьма уже потащила в глубь болот — к округлым островкам, темнеющим в тумане. Он и сам казался себе сгустком тумана — холодного, мутного, зловонного, омерзительно липкого, обреченного плыть над трясиной и исчезнуть без следа с появлением солнца.

29. СЕСТРА САША И СЕСТРА ДАША

Валет был мертв, а серия таинственных убийств в Ине продолжалась.

На этот раз жертвами маньяка оказались две монахини-лесбиянки из женского монастыря секты Великой Церкви Сайентологии, носившей скромное, но изящное название «Исследовательницы глубокого космоса». Монахини разбрелись по своим кельям после вечернего чтения глав из «Дианетики» Преподобного Хаббарда, и две из них только-только приступили к исследованию глубочайшего космоса внутри друг друга, когда произошло самое яркое событие в их серой жизни — смерть.

…Сестра Саша Ксенофобная вскрыла своим розовым язычком еще более розовую раковину сестры Даши, проникла глубже… и неожиданно наткнулась на моллюска. Вернее, так ей показалось в первую секунду. «Моллюск» был упругим, покрытым слизью, которую Саша приняла за смазку, и заполнял собою всю каверну.

Монахиня обрадовалась, вообразив что это новая сексуальная игра — сюрприз от Даши, и еще активнее заработала языком. «Моллюск» проснулся.

Когда сестра Саша испуганно замычала, было уже поздно. Кто-то крепко держал ее за язык и продолжал его заглатывать. Мычание понизилось на два тона, когда «моллюск» добрался до женских губ и вцепился в щеки, которые начали рваться. Щупальце, похожее на желеобразную сосиску, провалилось в Сашину глотку и порцией ледяного коктейля опускалось по пищеводу. Монахиня сжала зубы, перекусила щупальце, а заодно и собственный язык, но «моллюск» уже впился в ее десны, небо, носоглотку и тянул, тянул, вибрируя, словно натянутая басовая струна.

Сестра Даша стремительно взбиралась на вершину кайфа. Раньше она и не подозревала в своей подружке подобных талантов. Так глубоко та еще никогда не феллировала. «О, дорогая! Ты понимаешь, где надо ласкать!» Тонкие чувства, толстые ощущения… «Разве сравнится с тобой какой-нибудь грубый эгоистичный мужик?!.»

Сестра Саша, издававшая непрерывный стон боли, попыталась помочь себе руками, но в результате лишилась их. Руки тоже были втянуты в огромную расширяющуюся дыру.