О родах сестра Даша знала лишь понаслышке, однако с болью ей пришлось познакомиться лично. Кости ее таза размягчились за несколько секунд. Она посмотрела вниз и вскрикнула от ужаса.

К тому моменту голова любовницы целиком находилась в ней, и снаружи оставалась шея с торчавшими во все стороны клочьями волос. Кроме того, Даша услышала мучительный стон ВНУТРИ себя. Впечатление было непередаваемым…

Медленно нараставшая боль еще не соответствовала чудовищному состоянию двух тел, одно из которых раздирало другое пополам.

Кровь струилась по плечам сестры Саши, хрустевшим, словно крылышки свежезажаренного цыпленка. Сестра Даша уже не могла кричать — голова подружки уперлась в ее легкие и сплющила их. Два ротика жадно чавкали внутри, превращая внутренности в кашицу, выдавливаемую через все отверстия. Хуже всего было то, что обе монахини продолжали жить, не дыша…

В дыре исчезли мешочки грудей; ребра, пробившие кожу; живот с провалившимся пупом; треугольник темных волос. Дошла очередь до широченных Сашиных бедер. На кровати сидело нечто расплывшееся, человекообразное, с выпученными глазами и… четырьмя ногами. Из ушей, носа и рта существа сочился лилово-фиолетовый зловонный фарш, а из пор — горячий жир.

Жир застывал, пропитывая простыни; в нем плавал кентавр, издохший от слоновьей болезни…

* * *

Свеча погасла. ОНО осталось сидеть в темноте, а кто-то выскользнул из кельи, воспользовавшись этой темнотой, взобрался на круглую крышу монастыря, выстроенного в стиле «постмодерн», и притаился там черной птицей кошмара, нацелившегося в сторону города. Возвращаться «домой» было рано. Ночь еще только начиналась.

30. ЧЕРНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

К полудню они вышли к большому острову среди болот. Священник был вынужден признать, что пока с ним играют по-честному. Правда, в ближайшем будущем его могли честно принести в жертву. Не то чтобы ему очень хотелось жить, а вот досмотреть, чем закончится спектакль «Взбунтовавшийся поп», он был бы не против.

Туман рассеялся. Появилась надежда увидеть солнце. Появилась и угасла. Стояла гнетущая тишина, которую лишь подчеркивал комариный зуд. От запаха болотных газов казалось, что повсюду разбросаны тухлые яйца. Но класть яйца тут было некому. По пути священник видел глупую птицу, трепетавшую в трясине. В отличие от нее ему посчастливилось выбраться на твердую землю.

Осока застыла, будто нарисованная мокрой кистью. Возле острова стояло на приколе насквозь проржавевшее судно на воздушной подушке с гордой надписью на рубке «Нестор Махно». Священник не имел ни малейшего понятия о том, кем был этот Махно.

На острове росли кусты и деревья, а также имелись остатки причала и асфальтовых дорожек. Вдоль берега торчали полузатопленные сараи. На стальной мачте дохлой летучей мышью висели лохмотья флага. В общем, вокруг был мирный пейзажик, разве что слегка отдающий нафталином и гнильцой. Труп Валета выглядел тут инородным предметом — явная и грубая смерть среди медленного угасания.

Ведьма решила отдохнуть на растрескавшейся каменной скамейке. Священник упал рядом. Ему хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать. Желательно забыться и заснуть. Спрятать лицо между пышных бедер Полины, забраться в ее лоно, свернуться там, точно зародыш в питательном растворе, и смотреть младенческие сны…

Он так размечтался о недостижимом покое, что заулыбался, и лицо его вдруг стало детским и еще более беззащитным. Ужасно беззащитным… Он сморгнул слезы.

В это мгновение Полина снова приняла облик седовласой старушенции. Самого момента превращения священнику не довелось наблюдать ни разу. Богопротивные ведьмины фокусы наверняка были связаны с его собственной способностью видеть и осязать.

Бабулька схватила его за щеку двумя пальцами и сильно потрясла:

— Вставай, мужик! Теперь уже совсем близко.

— И часто ты сюда ходишь? — спросил священник, чтобы потянуть время.

— Как только встречаю дурака вроде тебя.

Он употребил выражение, которое использовал один из героев «истерна» «Живой, невредимый и потный». Священник слышал его в шестилетнем возрасте и запомнил на всю жизнь.

Ведьма захихикала.

— Может, покажешь мне ЭТО прямо сейчас, дорогуша?

Священник со стоном вцепился в носилки. Под ногами был асфальт, раздробленный в щебень жизнелюбивой травой, но идти стало значительно легче — будто шагать по яичной скорлупе.

Вскоре священник понял, что они находятся в заброшенном парке. Бронзовый бюст какого-то мужика с большими ушами поблескивал в кустах ядовитой зеленью патины. Мимо проплыл щит, целиком посвященный некоему Славе, фамилия которого начиналась с «Труду».

И наконец священник увидел здание лаборатории — если верить слухам, это было мистическое место, почти ад на земле, врата жути, приоткрытые двери кошмара…

Ни фига подобного! Здание как здание — огромное, подслеповатое, иссеченное жалюзи, облепленное бородавками кондиционеров, беременное пристроенным к фасаду серебристым ангаром, развесившее уши спутниковых антенн. Оно не было даже черным, как утверждали легенды, — скорее пятнистым, облезшим, полинялым. А вот трава вокруг него действительно почернела, будто была сожжена огнем или кислотой. Все было мертвым, неподвижным, молчаливым, готовым рассыпаться в пыль…

Священника одолел поэтический сплин. Угораздило же его прищуриться и окинуть окрестности рассеянным взором! Он чуть не выронил носилки с Валетом, которому было, впрочем, все равно.

К зданию лаборатории подкатывал «близнец». Идентифицировать его не составляло труда. Он был как две капли воды похож на «мерседес» Ведьмы, только с колесами, стеклами, целыми фарами и качающейся из стороны в сторону щеткой стеклоочистителя.

«Мерседес» остановился возле главного входа в лабораторию. Священник посмотрел на то, что вылезло через водительскую дверь, и зажмурился. Это место ему сразу же разонравилось.

Когда он открыл глаза, не было ни автомобиля, ни страшного водителя. Почерневшая трава перед входом так и осталась непримятой. Священник убедился в этом, пока прокладывал своими сапогами дорожку к огромной двери из непрозрачного стекла. Ведьма не проявляла никаких признаков усталости, будто протопать несколько часов по болоту было для нее плевым делом.

Справа от двери висела черная доска с золотыми буквами. На доске было написано:

МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ РИВАЙВЛА

ЛАБОРАТОРИЯ НЕКРОМЕХАНИКИ

Несмотря на сырость, позолота неплохо сохранилась, черный глянец тоже. Таким образом, сотню лет назад о секретности и речи не было. Сочинители хреновы! Сказочники, мать их!.. Когда-то это место было доступно, как сейчас — самый дешевый публичный дом в Ине. Священника это несколько озадачило. Что тогда он здесь делает?

Полина без труда распахнула дверь, и они внесли труп игрока в просторный холл, сдавшийся на милость природы. За годы запустения ветры намели сюда земляные плеши, на которых проросли вездесущие сорняки. Дикий виноград заплел окна и искорежил жалюзи. Плесень карабкалась по стенам, сожрала изоляцию, свисала с кресел, похожих на троны водяного…

На глаза священнику попались несколько телефонов, два телевизора и три черные пасти — открытые лифтовые шахты. Посреди холла пол был провален, и тут образовался пруд с мутной водой. В глубине коридоров притаился сумрак.

Ведьма велела положить игрока на сухое место, после чего отправилась к конторке охранника и извлекла из-под нее свечу, наверняка приготовленную заранее. Щелкнула зажигалкой «данхилл». Когда фитиль загорелся, сразу стало уютнее. Привычнее, что ли. Конечно, это была всего лишь иллюзия…

Полина поманила священника за собой. В боковом коридоре поп увидел несколько кресел-каталок — близнецов того, что было спрятано в кустах на городской окраине. Старушка выросла в его глазах до размеров неустрашимого и весьма предусмотрительного монстра. Интересно, кого она приводила сюда раньше? Уж не Ферзя ли? А заодно и Гришку… Может быть, здесь получают наглость, силу и терпение? Хорошо, если безвозмездно. Каждому — по потребностям… Во всяком случае, то, что священник считал чуть ли не подвигом, явно было для ведьмы рутинной работой.

В течение следующих двадцати минут он занимался практическим изучением различных типов лабиринтов и катанием кресла по сгнившему линолеуму и выщербленному мрамору. Худшими из препятствий были лестницы. Их он запомнил надолго. Ведьма в основном руководила, изображая из себя крутого следопыта. Ее пренебрежение к опасности отчасти передалось и священнику. Он боялся, однако не до потери пульса. Он даже пытался разобраться в поэтажной схеме эвакуации при пожаре и запомнить указатели на стенах, но вскоре запутался окончательно. «Грузовые лифты», «Столовая для персонала» (помещение было просторнее и чище любого городского кабака), «Столовая для спецконтингента» (ряды белых кормушек, похожих на авангардные писсуары), «Актовый зал» (видимо, нечто вроде массажного кабинета. Очень удобно. Чем они здесь вообще занимались, черт возьми?!), «Рефрижераторная», «Сектор утилизации отходов» (крематорий?), «Силовая подстанция» (кажется, то, что нужно), «Не влезай, убьет!» (спасибо за предупреждение!)…

Через одно из грязных стекол священник увидел панораму южной оконечности острова с высоты третьего этажа. В отдалении чернел силуэт вертолета, а чуть правее выстроились цепочкой железнодорожные платформы. Водонапорная башня торчала гигантским фаллосом; ажурная антенна радиотелескопа, раскрытая, будто цветок, составляла с ним двуполую пару. Натюрморт в духе Сальвадора Дали. Священник видел пару его картин в популярном фильме.

От взыгравшего потока ассоциаций священника отвлек голос Полины.

— Тебе сюда, — сказала она, указывая на дверь в конце коридора.

— А ты?

— Я не пойду. Теперь это ТВОЕ дело, понял? Встретимся снаружи. Утром двинем обратно. — Она зевнула, открыв маленькую, но зубастую пасть. — Хочу выспаться как следует.

Священник в общем-то не собирался покушаться на ее сон. Его решимость стремительно таяла. Он презирал себя. Вшивый мечтатель! Он не был создан для борьбы. Значит, только для того, чтобы всю жизнь получать оплеухи?

— Смелее, мужик, — подстегнула его ведьма. — Кресло не забудь. Если спросят, откуда ты взялся, скажешь, что пришел со мной.

И заковыляла прочь.

31. СВИНАРЬ

Человечек Начальника был далеко не на первых ролях во вражеском стане, однако занимал и не самое последнее место. Как раз такое, чтобы находиться в курсе всех важных событий и не слишком высовываться, рискуя своей шкуркой. В течение нескольких лет он подбрасывал Заблуде-младшему полезную информацию, оставаясь вне подозрений.

Гришку это не очень-то радовало. Он сделал вполне логичный вывод, что и среди его людей, вероятно, есть Иуда. Наверняка есть. Приходилось мириться с этим «фактором», поддерживавшим шаткое равновесие сил. Впрочем, Григорий лелеял слабую надежду на то, что игрок, перещелкавший его людей, невольно произвел чистку рядов.

Информатора звали Семен Щетина. Свои пятьдесят он прожил бобылем и жалел об этом крайне редко — чем старше становился, тем реже. Он заведовал свинофермой, располагавшейся на территории поместья. Под его началом было около десятка батраков и более пятидесяти взрослых свиней. Хозяйство приличное, хлопотное, но Семен считал, что ему повезло. Он жрал мясо дважды в день, и вряд ли ему грозила смерть от голода. Скорее от пули. Или от туго затянутой веревочной петли. Но лучше всего было бы умереть от старости…

Ферма постепенно расширялась, а подопечные Семена жирели и приносили здоровый приплод. Секрет высоких достижений в животноводстве был прост — Щетина питал к свиньям неподдельный интерес. Наблюдая за ними долгие годы и досконально изучив их поведение, он не переставал удивляться тому, до чего же эти твари похожи на людей. Особенно когда проголодаются… Его уверенность в физиологическом сходстве двух видов возросла еще больше после одной поучительной беседы, которая состоялась в кабаке. Какой-то пьяный в дымину интеллигент — случайный собутыльник — поведал Семену о том, что в старину неизлечимо больным людям пересаживали внутренние органы свиней. И, судя по всему, успешно.

Щетина тоже был, мягко говоря, нетрезв. Тем ярче оказалось впечатление от услышанного. Он был сражен наповал. Каково это — жить со свиным сердцем? Или легкими? Или почками? Или печенью? Или… Дальше Семен в своих фантазиях не заходил. Ему становилось не по себе. Слишком уж часто видел он эти самые внутренние органы, когда на ферме резали хрюшек. Зрелище не для любителя животных, к коим он причислял и себя. Кровь, пар, кишки, предсмертные судороги… Бр-р-р!..

В общем, мысль о пересадке крепко засела в голове у Щетины — тем более что самостоятельных идей у него отродясь не водилось. Он был не прочь провести некоторые предварительные опыты. Конечно, с разрешения Ферзя. Тот сперва поднял его на смех, но затем переговорил с Полиной и внезапно изменил точку зрения.

Получив хозяйское благословение, Семен рьяно взялся за дело. Он отобрал лучших поросят и внебрачных крестьянских детишек, которых в поместье хватало с избытком. Он оборудовал при свиноферме операционную. Выкупив у старьевщика набор хирургических инструментов, он заточил и начистил их до устрашающего блеска. В развалинах городской библиотеки он отыскал книжонку по трансплантации и чудом сохранившиеся анатомические атласы. Вооружившись всем этим, а главное, неугасимым энтузиазмом, Щетина принялся экспериментировать. Занимался он своими экспериментами по ночам, в свободное от основной работы время. Неудивительно, что вскоре ферма приобрела дурную славу.

Задача оказалась сложнее, чем он думал. Угробив с полдесятка малолетних подопытных, доморощенный хирург сделал паузу, чтобы переосмыслить проблему. Жертвы упорно отказывались дышать поросячьими легкими или переваривать пищу поросячьими желудками. Заодно выяснилось, что и нитки для операций нужны какие-то особенные, а Семен зашивал «пациентов» обыкновенными, льняными… Он был так поглощен своими изысканиями, что чуть не прозевал конспиративную встречу с Заблудой-младшим.

Они встречались в условленное время (обычно в новолуние) и в заранее оговоренных местах (порой довольно экзотических). Семен побаивался Начальника, но служил не за страх, а за совесть. У него были идеалы. Веселая и разгульная городская жизнь импонировала ему гораздо больше, чем скучная и однообразная деревенская, заполненная вдобавок отупляющим трудом. (Кстати, немаловажную роль при вербовке сыграло то, что Начальник вполне мог запретить Щетине появляться в городе — если бы они вдруг не договорились. Поскольку они договорились, свинарь по-прежнему расслаблялся, шляясь по кабакам, — однако не так часто, как ему хотелось бы).

Щетина мечтал о том дне, когда Гришка шлепнет Ферзя и установит в поместье свои порядки. При новом режиме Семен рассчитывал возглавить «коллективное хозяйство». Или, на худой конец, ветеринарную клинику. Его заслуги перед Начальником города Ина были весомыми.

Он жил в коттедже, стоявшем в двух сотнях шагов от главной усадьбы и совсем рядом со свинофермой. После того, как прошел слушок о непотребствах, творившихся в операционной, местные стали огибать Семена десятой дорогой. Бабы его возненавидели, а детишки панически боялись. Он не очень сильно огорчался и не слишком долго переживал по этому поводу. Учитывая его секретную миссию, находиться в изоляции и внушать малограмотным соседям суеверный страх было даже полезно.

Когда от одиночества становилось совсем невмоготу, Семен пользовал молоденьких свинок. Те оставляли приятное впечатление (если, конечно, забыть об ароматах) и не требовали дополнительных затрат на ухаживание. Умное словечко «зоофил», которое иногда употреблял помещик, Семена не обижало. Ради торжества идеалов можно было стерпеть многое…

* * *

Очередную встречу Григорий назначил на старой ветряной мельнице, служившей своего рода неофициальным разделительным пунктом между владениями Начальника и Ферзя. Сама мельница давно пришла в негодность и считалась нейтральной территорией.

Прежде сюда частенько забредали смешанные парочки, чтобы попытаться стереть грань между городом и деревней или по крайней мере уменьшить зазоры. Это удавалось им до тех пор, пока не случилась крупная ссора из-за одной скороспелой деревенской Лолиты и мельница не украсилась десятком трупов цветущего возраста. До полномасштабной войны дело не дошло, но идиллия безвозвратно канула в прошлое.

Щетине выбор Начальника нравился. В случае чего Семен всегда мог сослаться на то, что ездил на мельницу пообщаться с какой-нибудь неразборчивой городской бабенкой. Иметь алиби было жизненно важно. Свинарь неоднократно видел, что случалось с теми, у кого этого самого алиби не оказывалось. Ферзь не упускал возможности потренировать свою свору.

Поэтому Семен тщательно подготовился к встрече, стараясь не упустить из виду ни единой мелочи. Он даже положил в карман пару презервативов, изготовленных кустарным способом, надел новую рубашку и оросил себя сомнительными благовониями, чтобы заглушить неистребимый свиной запах.

Он решил прогуляться до мельницы пешком. Бояться ему было некого, кроме патрулей, а их маршруты Семен изучил с точностью до десяти метров и пяти минут.

Вечер выдался ветреный, и задолго до того, как Щетина приблизился к ободранным мельничным крыльям, он услышал душераздирающий скрип ржавой оси, далеко разносившийся по окрестностям, — еще одна причина, чтобы в плохую погоду это место никому не казалось приятным. Заблуде с его железным характером было, конечно, плевать, а вот свинарь не на шутку разнервничался…

Семен пошел на звук, раздвигая руками мертвые конопляные стебли и стараясь не свалиться в многочисленные мелкие овражки, избороздившие землю, как морщины — стариковскую рожу. Кое-кто утверждал, что это остатки окопов.

Луны не было. Все еще невидимые крылья перемешивали влажную темноту…

Щетине вдруг почудилось, что его засасывает в гигантскую мясорубку.

Ветер настойчиво подталкивал в спину. Скрип незаметно превратился в однообразный крик, будто где-то рядом страдало тупое животное, попавшее в трясину.

Семена охватила паника. Двигаться вперед и возвращаться домой было одинаково страшно. Единственное, на что он мог рассчитывать, это на пистолеты Заблуды-младшего. Сам свинарь боялся оружия — особенно той ответственности, которая возникает, когда его достаешь… Он побежал в сторону мельницы, однако попасть под защиту огневой мощи Начальника так и не успел.

Черный смерч налетел сзади. Семена оторвало от земли, и все ориентиры сгинули в мглистом тумане. Свинаря с бешеной скоростью завертело вокруг оси, проходящей через макушку и мошонку. В глазах у него померкло. Его стошнило, и он изверг из себя остатки полупереваренного ужина. Они слабо фосфоресцировали, летая по спиральным траекториям; снизу это было похоже на фейерверк или карнавал светлячков… Затем Щетина почувствовал запах эфира, которым и сам часто пользовался, усыпляя голозадых ребятишек, и погрузился в удивительно мирный сон.

Вначале сон был очень глубоким; позже Семену приснились свиньи. Множество свиней, однако не на ферме, а в операционной. Впрочем, не совсем свиньи — скорее всевозможные гибриды. С руками, ногами и прочими «излишествами». Похоже, кто-то интересовался пересадкой органов и конечностей не меньше свинаря (но с гораздо большим успехом). Собственный «близнец» Семена, болтавшийся поблизости, выглядел настолько странно, что хозяин его даже не сразу признал.

Это было одно из тех сновидений, после которых совершаются эпохальные открытия и раздаются крики «браво!», «эврика!» и прочие знаменитые восклицания. Щетина увидел операции по трансплантации во всех подробностях.

Однако воспользоваться полученными знаниями ему не довелось.

* * *

Начальник спокойно покуривал, пряча самокрутку в кулаке. Жуткий скрип мельничной оси и весьма вероятное наличие призраков не повлияли на его душевное равновесие. Он сидел на березовом пеньке в двадцати шагах от мельницы и, как всегда, был готов к любым неожиданностям. Например, к тому, что Щетина приведет с собой людей помещика. Чем еще можно было объяснить его опоздание? Сам Гришка был пунктуальным человеком, и ему очень не нравилось, когда другие опаздывали. Это означало, что в воспитательных целях он врежет Щетине под дых. Если же тот придет не один, то умрут все. Заблуда-младший умел сводить сложные и запутанные вещи к простым и понятным.

Он решил дать свинарю лишних полчаса — очень уж хотелось выведать, что там затевает старая сволочь Ферзь. Поэтому Начальник стал свидетелем необычного атмосферного явления. Внезапный порыв ветра сорвал шляпу с его макушки и забросил куда-то вверх. Подняв голову, Гришка увидел нечто, напоминавшее огромную крестообразную тень, вращавшуюся на фоне тяжелых облаков. Или попросту рваное полотнище, которое пронеслось мимо мельницы. В общем, Начальник не успел разобрать, тварь ли это, обман зрения или тряпье, сорванное с огородного пугала. Как выразился бы Жирняга, «НЛО». В любом случае, размеры черной каверны были впечатляющими. В ее середине мерцали искры, похожие на звезды…

Когда стало ясно, что Щетина уже не появится, Григорий мысленно записал себе штрафное очко. На всякий случай. Лучше переоценить, чем недооценить противника. Можно было не сомневаться, что свинарь расколется еще до того, как его начнут медленно поджаривать на костре или загонять иголки под ногти. Вероятно, мальчики Ферзя сейчас этим и занимаются…

Но если бы Начальник города Ина знал, что будет дальше, он не зацикливался бы на пустяках.

* * *

Придя в себя, Семен сразу же почувствовал: что-то не так! Он испытал целую гамму странных, непередаваемых ощущений. У него было чудовищно тяжелое, разбитое, желеобразное тело — и в то же самое время тела как бы не было. Нервы висели в пустоте, будто провода, протянутые во все стороны и прикрепленные изнутри к раздувшейся оболочке; по ним мчались сигналы боли. Кожа дико зудела. Кто-то грубо пощипывал окраины его бесформенной туши.

Открыв глаза, он увидел справа от себя голый розовый свиной зад с вопросительным знаком хвостика, деликатно прикрывавшим анальное отверстие. Чуть левее находилось разбитое корыто. Еще левее — рыло в отрубях. Запах стоял нестрепимый. Вокруг клубились мухи, сердито жужжали и норовили сесть на веки. Щетина поморгал. Даже это простое упражнение далось ему нелегко. Лицевые мускулы работали из рук вон плохо.

Значит, он лежал в свинарнике. Хорошо, что не на кладбище. Это был, вне всяких сомнений, его свинарник, знакомый заведующему до мелочей…

Шея болела так, словно на ней застегнули раскаленный докрасна металлический ошейник. С невероятным трудом Семен опустил голову ниже. При этом что-то захрустело у него на затылке.

Он увидел грязно-розовую плоть и загаженный пол. На полу толкались поросята, дрались за вакантные места у сосков огромной брюхатой свиньи и повизгивали точь-в-точь как невинно убиваемые детишки во время хирургических экспериментов без наркоза.

До Щетины не сразу дошло, что и брюхо, и соски, и молочные железы, и копытца принадлежат теперь ему — вместе со всеми свиными потрохами. Правда, от него самого осталась одна голова — так что еще неизвестно было, кто кому принадлежал!..

Он долго не мог поверить в это, а когда поверил, то завыл от ЖИВОТНОГО ужаса. Потом он увидел две пары сапог за деревянным ограждением и услышал низкий хохот Ферзя. Раскаты здорового, жизнерадостного смеха длились не меньше минуты. Ужас Семена сменился чисто человеческой предсмертной тоской.

— Доигрался, дебил? — спросил помещик, вдоволь насмеявшись. — Кто ж это тебя так, а? Хоть бы хряку твою тупую башку пришили!..

Щетина честно пытался, но обнаружил, что не может издать ни одного членораздельного звука. В глотке будто застряла сосиска. Жирная тяжелая муха врезалась ему в правый глаз и сорвалась в штопор.

— Извини, — сказал помещик и зевнул, потеряв интерес к бывшему свинарю. — Сам понимаешь, времена сейчас не те, чтобы народ пугать.

Он дал знак человеку, стоявшему рядом. Батрак подошел к кормящей «свиноматке». Щетина увидел одним глазом топор у него в руках и тонко заскулил.

Батрак перекрестился. Топор взлетел.

Хруст; мгновенная вспышка боли; черный колодец. Для головы заведующего свинофермой все было кончено. Ее зарыли на помойке. А его туша оказалась рекордной по количеству сала.

Что же касается копченых окороков, которые особо любил Ферзь, то их могло бы хватить на несколько месяцев.

32. БОЛЬШАЯ МАМА

Священник смотрел вслед удаляющейся ведьме так пристально, словно пытался просверлить взглядом ее затылок и разгадать тайнопись ее извилин. У него самого в голове была редкая кашица. Хотелось материться; попа сдерживали лишь необычность и мрачная торжественность обстановки.

Полина свернула за угол; некоторое время было слышно раздражающее шарканье ее подошв. Потом и эти звуки пропали. Священник остался один на один с неведомым «благодетелем».

«Если спросят… Спросят?!» Это было что-то новенькое! Впрочем, никто не потрудился объяснить священнику правила игры. Он согласился сыграть с завязанными глазами — и теперь мог обижаться только на самого себя.