Непредвиденные обстоятельства

Но вот женщина — красивая, нежная и молодая, пусть даже и не так уж красивая, и Костя, уже сидя за столом, держа ручку с исписанным «рондо», все не мог сообразить, о чем он только что собирался писать, — Вы или пишите, или же место освобождайте, — сердито сказала пожилая женщина в платке, занявшая очередь за ним. — А мечтать тут нечего.

Когда он вышел наружу, женщина на костылях стояла возле почтамта с мужчиной, который, как видно, только подошел к ней.

Костя услышал, как он сказал:

— Знаешь, у меня хорошая новость: завод свободен, и мы спокойно посидим дома.

— А я была, как и собиралась, в военкомат насчет. Потом заходила в университет. Сказали, что я могу подавать документы,— Голос у нее звучал хрипловато.

Костя не мог остановиться и дослушать их разговор и заторопился к техникум, чтобы успеть да закрытия студенческой столовой съесть дежурные щи из квашеной капусты и полтарелки какого-нибудь гороховой ила овсяной каши.

Муж и жена, судя по всему. Познакомились до войны, возможно, учились в одном классе, как Костя с Маринкой, а скорее, по возрасту, в институте. И когда с ней случилось несчастье, он разыскал ее, привез в Алма-Ату. А почему же она была там, а он здесь? На каком-нибудь заводе?

Он продолжал думать о них двоих и вечером, когда все ребята отправились в техникумовский кинозал, смотреть «Два бойца». А он остался в общежитии, лежал на койке, упершись взглядом в темное окно. С ним все чаще стало случаться — он встречал разных людей и старался представить себе их жизнь.

Бот сегодня вечером они дома. Наверное, в комнатке негде повернуться, как у них в Неесаловке. Он и она. И совершенно не важно, что он не знает, как их зовут. У мужчины было очень утомленное лицо. Если он на заводе, то сутками не выходит из цеха. Когда после такой нагрузки — и вдруг свободный вечер, наступает реакция.

Костя ясно увидел, как мужчина, сидевший на скрипучей табуретке, положил на язык таблетку и запил из стакана.

«Вот проклятая башка, словно раскалывается, — сказал он и сжал пальцами виски. — Но теперь, верно, я смогу уснуть».

«Ложись, конечно, ты устал», — сказала она, Одеяло ка постели было откинуто. Он разделся и лег, придвинувшись к стене. Вскоре послышалось его ровное дыхание.

А что же она?.. Днем она заходила в университет и теперь захотела заглянуть в учебник — все ли забыла или кое-что помнит? Но ей не читалось. За стеной часы пробили одиннадцать, и женщина поднялась. Щелкнул выключатель. Или нет — электричество бывает редко. Она задула лампу. Но так или иначе она обязательно должна была погасить свет, прежде чем начать раздеваться. Разделась в полной темноте и легла с краю, осторожно, стараясь не разбудить.

А он?.. Он пошевелился и спросил:

«Ты уже легла? А который час?»

«Двенадцатый, начало».

«Как темно,— сказал он.— И даже в темноте чувствуется, что тесно».

Костя не понимал, откуда берутся эти слова, но он уже не мог прервать их разговор и продолжал к нему прислушиваться.

«Мне сегодня обещали в военкомате комнату побольше».

«Мне на заводе тоже обещали. Как темно... А я очень ясно представляю твое лицо».

«Ты очень меня любишь?»

«Очень».

«Смешной!— услышал Костя ее чуть хрипловатый голос.—Разве можно любить очень или не очень? Можно просто любить или не любить».

«Ну, я просто люблю тебя».

«И ничего, что...»

Это ее мучило, не могло не мучить, и время от времени она заговаривала с ним — не впрямую, вот так, обрывая фразу на полуслове.

«Я кому сказал, раз и навсегда, чтоб не сметь об этом!—тихо произнес он, но его тон не соответствовал строгим словам.— Разве ты сама не знаешь? Разве ты не успела почувствовать за этот месяц?»

«Успела. Знаю. Но повтори еще раз».

«Я не знаю, что тебе сказать. Ты — моя, и ты — это ты».

«Помнишь, как смешно все у нас получилось?»

А как же это у них получилось?.. Левка Ольшевский однажды, в самом начале восьмого класса, учил кататься на велосипеде Таню Островерхову. Она еще плохо правила и наверняка свернулась бы в кювет, но Левка успел подхватить ее. И вдруг поцеловал. Он тогда был в нее влюблен, из-за нее, собственно, и перевелся в их школу.

«Я-то тебя поцеловал,— сказал с упреком мужчина.— А ты? Ты зачем съездила меня по морде, вырвалась и убежала?»

«Откуда я теперь знаю? Должно быть, застеснялась. Но ведь потом... потом я к тебе первая подошла. Я ведь уже решила ту задачу, а тебе сказала, что она у меня никак не получается... Как давно это было!»

«Знаешь, я все отлично понял. Неужели я был тогда дипломантом, а ты — важной и степенной первокурсницей?»

«Ну, положим, не очень степенной. Кстати, где тот велосипед? Ты писал мне, что взял его с собой, когда завод эвакуировался, и на работу ездишь на велосипеде».

«Я его продал».

Она приподнялась на локте.

«Когда получил письмо из госпиталя, от нашего главврача?»

«Да, тогда».

Она снова опустила голову на подушку. Прерывистым голосом женщина сказала:

«Милый, не было дня там, на фронте, чтобы я не вспоминала тебя, не думала о тебе...»

Он почувствовал на затылке ее горячую ладонь.

...Утро пришло к ним в комнату, и втиснутые в нее предметы встали по своим местам. Самодельный шкаф был распахнут, и вещи на распорках казались безголовыми страшилищами. Они недовольно засуетились, когда мужчина доставал оттуда ватный костюм — телогрейку и брюки.

Женщина проснулась.

«Ты уже уходишь?»

«Собираюсь».

«Я сейчас встану, разогрею тебе завтрак».

«Лежи, я все сделаю».

«Как ты не понимаешь — мне хочется самой разогреть тебе завтрак».

Она одевалась, а он курил и смотрел в окно, как наступает медленный зимний рассвет. Как будто густые чернила в бутылке постепенно разбавляют водой. Окурок он выбросил в форточку. «Ты сегодня поздно?»— спросила она. «Да. Сегодня встреча с военпредом. Показываем ему товар лицом».

«Я буду тебя ждать».

«Лучше не жди, а ложись. Я возьму ключ». «Нет, мне все равно надо заниматься. Я все решительно забыла. А никаких скидок я не хочу. Я там все расшибу, если увижу, что они собираются делать мне какие-нибудь бездарные скидки».

Она была уже в халате и, не опираясь на костыль, а хватаясь за спинку кровати с шишечками, за стол, шагнула к полке с продуктами.

«Ты не забудь, сегодня — в мастерскую,— напомнил он.— Я звонил вчера, сказали, что протез готов к примерке».

А может быть, он избегал этих слов — протез, костыль, палка... Нет, нарочно не избегал, чтобы она привыкла и перестала воспринимать их как нечто непоправимое, трагическое. Ко всему ведь, в конце концов, привыкаешь. Эти слова должны были стать для нее такими же обычными, как табуретка, кровать или стол, шкаф.

Но женщина еще не привыкла.

«Обязательно зайду». Она отвернулась, и губы у нее задрожали.

«Не надо,— сказал он, целуя ее.— Ты всегда думай, что могло быть гораздо хуже, я мог бы потерять тебя, если бы ваш главврач не написал, где ты и почему не хочешь мне писать. И я тогда сразу бросился в Новосибирск, за тобой. И вот мы вместе. И я теперь самый счастливый человек на свете. А ты?» «Я тоже...»

Он объяснял ей так, как будто она сама этого не знала. Он подождал, не захочет ли ока что-нибудь сказать, и Костя тоже подождал. Но женщина молчала. «А ты подумай, как мне приходится,— продолжал мужчина.— Торчать здесь к делать эти бесконечные расчеты, проверять анализы к черт знает что еше! Торчать здесь, где даже нет необходимости в затемнении, а ты — была там...»

«Но ты же не виноват в этом. Ты же не прятался, не устраивал себе броню, как некоторые. Ты делал броню. Я видела ее там... И продолжаешь ее делать».

Нет, нет, остановил сам себя Костя, она как-то иначе сказала. Об этом же, но иначе. А просто:

«Но ты же не прятался»,

«Я понимаю,— ответил он.— Но мне от этого не легче, что я понимаю*.

Ему пора было уже уходить, и он не мог уйти. А когда ушел, женщина видела в окне его мелькнувшие нот. Он скрылся, ко женщина продолжала стоять и представляла, как он переходит через улицу, уставлен-ную c голыми, сонными деревьями, как идет по тротуару и снег скрипит под его валенками, а впереди он видит сизые горы.

Костя из знал, что дальше делать с этой женщиной и как у них все сложится, будут ли они счастливы друг с другом. Это был тот случай, когда ничего нельзя предугадать заранее. А вообще-то — бывают такие, что можно?.. Он все еще не расстался с этими двумя, случайно встреченными у главного почтамта, и ему хотелось, чтобы концовка была счастливой. А ведь — при желании — все это можно было бы вывести по-другому. Что не он, а она, ока тяготится их отношениями. И на почтамт пришла написать человеку, тому старшему лейтенанту, которого близко знала на фронте и с которым у нее куда больше общего, потому что оба видели и пережили что-то такое, о чем и не подозревает тот, кто хоть и делает необходимую для победы работу, но делает ее в глубоком тылу, где даже нет необходимости занавешивать по вечерам окна. Тот, кто не лежал во время вражеского артобстрела, казавшись самому себе непомерно большим, кто не видел ползущий из-за ласа неотвратимый танк,— а все снаряды расстреляны, вое до одного, а новых не подвезли.

Костя уже устал думать об этом, но остановиться не мог и потому был рад, что в коридоре послышался топот ног, раздались голоса ребят. Они ворвались в комнату и наполнили ее шумом и смехом и, как всегда, затеяли свою возню. Костя не принимал в ней участия, только молча отшвыривал подушки, когда они случайно попадали в него. И отшвыривал довольно метко.

Дней через пять он пошел на почту и снова встретил эту женщину. Она была уже на протезе, а свою шинель переделала в пальто, пришив на воротник искусственный мех от ушанки. Она шла с палкой — неуверенно, боясь. поскользнуться.

Костя отвернулся.

Ему было неловко. Как будто его открыто уличили в недостойном подглядывании за чужой жизнью.

Он вошел в зал и направился к знакомому окошечку, еще не подозревая, что среди- адресованные ему писем больше никогда не будет тех, надписанных косым, летящим почерком, которые он не всегда ждал с таким нетерпением.

БЕЗВЕСТНЫЙ РАТНИК

— Так-так,— сказал майор.— Ну, поглядим.

Он взял карту военно-медицинского освидетельствования, там каждый врач из комиссии написал короткое заключение о состоянии здоровья Радоева Константина, 1924 года рождения.

Костя — голый, в одних очках — стоял перед столом, покрытым серым солдатским сукном.. В боковом флигеле школьного здания, где велись военкоматские медосмотры, было не жарко. Наверное, он со стороны походил на ощипанного гуся. А тут накануне в тех-никумовском общежитии топили баню, и теперь чистые волосы рассыпались, лезли в глаза, щекотали уши, и он поминутно откидывал волосы назад. Он думал, что это невероятно глупо — ожидать решения судьбы в таком нелепом, беспомощном виде.

— Непонятный ты, Радоев, человек,— вздохнул майор, продолжая изучать записи.— Вот, читаю одним глазом: статья тридцать первая, годен к нестроевой службе. Добро? Отправить на курсы шифровальщиков-переводчиков? Есть у нас такие, и как раз требуется туда набор.

— Так точно! Я же немецким владею,— сказал Костя обрадованно и переступил с ноги на ногу.

— А ты не лезь поперед батьки! Другим глазом смотрю — девяносто восьмая статья определяет зрение, как нам это известно. Пункт "д". К службе в армии негоден, но для физического труда годен. Одна статья Другую ну начисто отвергает. В трудармию, скажем, тебя призвать тоже не приходится.

— Товарищ майор, а может быть...

— Что "а может быть"»? Что «товарищ майор»? Сам нарушаешь приказ по расписанию болезней! И еще требуешь чего-то, бумажки подаешь — так, мол, и так, беспромедлительно отправьте в действующую армию.

— Я не требую... Хоть на курсы шифровальщиков, товарищ майор,— продолжал Костя свое, уже понимая всю бесцельность этого разговора.

— Хоть... Я тебя отправлю, а там своя медкомиссия, мандатная комиссия, свои умники. Умников-то всюду хватает... И они тебя пошлют подальше. Обратно пошлют по месту призыва. А твой проезд в оба конца и расходы по довольствию — на шею товарищу майору! Да? Отказать. Согласно того-то и того-то. Несоответствие, одним словом. Не маленький. Все, Радоев.

И майор отложил в сторону заключение, пришпилив к нему булавкой Костин рапорт — листок в клетку.

Костя одевался в большой комнате, с которой начинался его сегодняшний путь по врачам. Разложенная на подоконниках, на скамьях и просто по углам у стен одежда придавала комнате вид предбанника. Только в предбаннике обычно теплее.

Сразу за калиткой школьного двора Костя попал в людской водоворот. Улица вела к базару, и одни шли но ней вниз, другие — уже наверх, но их авоськи и сумки не очень-то распирало от покупок. А третьи покорно топтались на месте, потому что не сразу удавалось им сбыть с рук разную мелочь, вроде сапожной щетки, соломенной хлебницы или начищенной до блеска солонки из фраже. Зато с первого взгляда угадывались продавцы посолиднее, те, что могли предложить кусок мыла или катушку ниток, частый гребень, или спички, или телогрейку, накинутую поверх поношенного пальто.

Сквозь неясный шум доносился настойчивый голос. Невидимый одессит красноречиво предлагал прохожим радикальное средство от «поту ног»,— непонятно, правда, кому это средство может понадобиться в необычно суровую для Алма-Аты зиму.

Какая-то женщина, должно быть, молодая, тащила мимо Кости в гору салазки. На них было увязано несколько крючковатых палок саксаула. А сверху сидел кто-то закутанный, одни глаза блестели. Пацан лет трех или девчонка — не разберешь.

Салазки зацепились за камень, и он шагнул — помочь их отцепить. Но встретился глазами с женщиной — и второго шага уже не сделал. Так на него смотрели иногда те, у кого муж, или отец, или брат воевали где-то там, очень далеко от Алма-Аты.

Он резко повернулся и пошел наверх, через парк. Голые, черные деревья с нападавшим на их сучья снегом стояли здесь по стойке «смирно». В снегу были протоптаны узкие тропинки. Если навстречу попадался прохожий, то кому-то одному приходилось сворачивать в, сторону.

Улица вела его вверх и вверх. Наконец пройдя мостик у Головного арыка, Костя сверкнул влево и кинозал учебный корпус техникума. В общежитии, в комнате, где стояло семнадцать коек, сейчас пустых, он снял пальто и только хотел сесть, как раздался вкрадчивый стук в дверь.

— Да, входи, Маша,— сказал он.

Маша скользнула в комнату, плотно прикрыв за собой дверь, и обвила его руками за шею, вся прижалась к нету м застыла, ожидая, когда он ее поцелует. Костя поцеловал к осторожно освободился, присел на свою койку.

— А я не могла на лекциях, я ушла,— сказала Маша.— Что? Ну что они тебе сказали? Не томи! Костя махнул рукой.

— Трус он. Трус и дерьмо этот военкоматский майор,— сказал он, сворачивая самокрутку.— Боится. Если меня врачи с курсов погонят обратно, то деньги за мой проезд сдерут с него. Приказ, кажется, есть такой, новый.

Маша слушала, кутаясь в платок, и испуганно смотрела на Костю. Она села рядом и голову прислонила к его плечу,

— Что ж ты поделаешь, раз такой приказ,— сказала она, взяла его руку, приложила к своей груди.— Ты слышишь, как оно бьется? Око чувствовало, оно знало, что ты останешься.

Костина рука ничего не услышала, — .Подожди,— сказал он и стряхнул пепел в старую консервную банку.

Маша примолкла.

Костя взглянул на нее и подумал, как она в эти полтора месяца входит в аудиторию, каким победным взглядом обводит девушек. Девушек, которым остается хихикать с пятнадцатилетними, с четырнадцатилетними мальчишками, а те стали самоуверенными и держат себя по-взрослому. По вечерам в комнате, где девушки не могут увидеть их, пацаны становятся пацанами — начинают шумно возиться и кидаться подушками.

— Ты иди,— сказал он Маше.— Сейчас ребята начнут возвращаться с лекция.

— А вечером где мы свидимся?