Помоги проекту - поделись книгой:
После практики гардемарины проходили аттестацию, где им ставилась оценка, а их было три: «знает», «часть знает», «не знает», по изученным ими специальностям: штурманская, констапельская, солдатские экзерциции, матросская работа, корабельное управление.
Отпуск предоставлялся с 15 июля по 15 августа и в основном только после первого и последнего года обучения, притом только тем, кто не уходил в плавание.
Война со Швецией требовала больших расходов, и деньги на содержание академии отпускались нерегулярно. Помещения были тесными и редко отапливались. Многие ученики проживали в мазанках, нанятых для академического общежития, а часть из них расселялась по частным домам Адмиралтейского острова. В январе 1716 года, проверяя академию, Апраксин приказал часть учеников откомандировать учиться в Московскую навигацкую школу и оставить
В последующие годы принимаются в академию только имущие дворяне в количестве 300 человек. Доступ в нее мелкопоместному шляхетству почти закрывается. Но не всегда набиралось установленное количество; вот тогда брали малодворных дворян и солдатских детей.
Выполняя приказ Апраксина, в феврале 1716 года 67 учеников Морской академии отправили учиться в Московскую навигацкую школу. В число откомандированных попал и Семен Челюскин. За матерью его было всего три двора.
По нелепой судьбе того времени Челюскин, о котором в последующих веках скажут много добрых слов как о талантливом исследователе Севера, вынужден был покинуть Морскую академию.
Об этом отважном моряке до сих пор было известно довольно мало. Последние архивные исследования автора позволяют рассказать о жизни Челюскина более подробно.
Семен Иванович Челюскин родился в селе Борищево, Перемышельского уезда Калужского наместничества, в семье мелкопоместного дворянина, стряпчего Ивана Родионовича Челюскина.[17] Владельцами села, стоявшего на берегу речки Квани, впадающей в реку Оку, были четверо дворян из рода Челюскиных. Во владении стряпчего Ивана Челюскина находился лишь «господский дом» с небольшой усадьбой и три крестьянских двора с проживающими в них восемью крестьянами.
Умер Иван Челюскин рано, оставив после себя вдову и двух сыновей: старшего — Герасима и младшего Семена, будущего мореплавателя. Пока не найдены документы, свидетельствующие о дате рождения Семена Челюскина. Судя по тому, что
В 1716 году часть учеников академии перевели в Москву, и в это же время во многие губернии направили указ о наборе недорослей в Московскую школу. Это было вызвано необходимостью укомплектовать школу, так как за 1715–1716 годы из Москвы в академию убыло 305 человек. Поэтому разосланный указ предписывал до марта 1716 года детям «малопоместных, за кем меньше десяти дворов, быть в учении в Москве в математической школе». [18]
23 февраля из Калужской провинции прибыла группа недорослей и среди них Василий Прончищев. Уже на следующий день Леонтий Филиппович Магницкий познакомился со многими новыми учениками, и в том числе — с четырнадцатилетним Василием. Он остался доволен подготовкой мальчика, но был удивлен, что тот не изъявил желания учиться в этой школе, а просил отправить его в Петербургскую академию, где учились трое двоюродных братьев.
Магницкий разъяснил Василию, что в этом году в академию никого не велено отсылать, а что касается выплаты «кормовых денег», он будет ходатайствовать.
В Петербург была отослана составленная писарем «челобитная» с припиской Магницкого, что Василий Прончищев успешно осваивает «начала арифметики» и скоро приступит «во окончание арифметики», а по «скаске ево» дворов за ним нет, а «есть за отцом его», а сколько дворов, не знает. В мае пришел ответ «для ведома учителю Леонтию Магницкому» кормовых денег Василию Прончищеву «не давать для того, что за ним и за отцом его крестьянских дворов он не означил, а как он о крестьянских дворах скажет и ему тогда жалованье будет».[19]
Трудно было на первых порах Василию Прончищеву — отказали в школьном жалованье и, к тому же, он попал всписок учеников, которые не поставлены на квартиры; «своих же дворов у них нет и поставить их негде». Однако Магницкий помог одаренному юноше, и Василий вскоре спокойно занимался в классе, где учился Семен Челюскин. Узнав, что оба из Калужского наместничества, они стали товарищами и потом по общим интересам и стремлениям связали свою жизнь единой судьбой — судьбой первых исследователей Таймыра.
Учился Василий Прончищев старательно, успешно закончил арифметику и геометрию. Третий предмет Московской школы тригонометрию— ему здесь не пришлось изучать. Осенью 1717 года Василия Прончищева и еще двоих из его класса, Петра Чаплина и Степана Малыгина, направили учиться в Морскую академию. Теперь, спустя более полутора лет, у него уже не было прежнего стремления ехать в Петербург, так как в Москве оставались товарищи и любимый учитель Леонтий Филиппович, принявший отцовское участие в судьбе мальчика. Учеба Василия Прончищева в академии началась с изучения тригонометрии. [20]
Шли годы учебы. В одной группе учились Дмитрий и Харйтон Лаптевы, Алексей Чириков, Василий Прончищев, Степан Малыгин, Алексей Нагаев, Степан Муравьев. Занимались дружно, помогали друг другу, вместе мечтали о морских вояжах и подолгу засиживались за книгами, читая вслух описания неизвестных стран, необычных животных, странных людей и их непонятных обычаев. Так хотелось все это увидеть!
Просматривая географию Гюбнера с ее интересными гравюрами, они всегда обращали внимание на мудрые афоризмы, придуманные русским переводчиком и помещенные на заглавных листах. Так, на титульном листе, где изображался Атлант, державший земной шар, было написано:
«Несу всех носящо, стар сый толь тяжкое бремя».
«Се зря из всяк учися — не трать всуе свое время».
В свободное время воспитанники академии шли смотреть молодую столицу, которая с каждым годом украшалась новыми величественными зданиями и сооружениями. При этом они часто посещали пристани, где стояли иностранные корабли и корабли молодого русского флота, вид их восхищал будущих моряков.
Большой интерес для юношей представляли так называемые «зверовые дворы», а их было два: на Троицкой площади и Хамовой улице, где находились различные звери и птицы, и в том числе слон, доставленный из Персии.
Прогулка по Петербургу обычно заканчивалась осмотром кунсткамеры, где были выставлены диковинные экспонаты: скелет человека громадного роста, собрание минералов, анатомические препараты, археологические находки. Здесь же находился знаменитый глобус, подаренный Петру Первому и привезенный из Киля.
Дружба учеников академии — будущих участников экспедиции — скреплялась не именитостью и богатством, как у многих их товарищей по учебе, а единой любовью к профессии моряка и стремлением к знаниям, полезным для отечественного флота.
Условия жизни учеников и даже преподавателей Морской академии были нелегкими. Часто задерживалась выдача денежного содержания, не хватало средств на питание, одежду.
Директор академии Матвеев в сентябре 1717 года докладывал адмиралу Апраксину: «На содержание академических всяких расходов денег у меня в приходе никаких нет, не токмо вновь прибылых гардемаринов, ни настоящих содержать оных нечем». А из разночинцев, которые математической науке обучаются, продолжает далее Матвеев, «сорок два человека во учение не ходят затем, что стали наги и босы». [21]
Особенно туго приходилось ученикам, принадлежавшим к мелкопоместному дворянству: родители их зачастую не могли оказать достаточную материальную помощь.
Уже на первом году учебы Харитон Лаптев и Семен Челюскин вынуждены были просить назначить им денежное жалование и предоставить жилье за счет академии.
Однако невзгоды они переносили стойко, и эта замечательная черта характера Дмитрия Лаптева, Харитона Лаптева, Василия Прончищева и Семена Челюскина в дальнейшем помогла им преодолеть трудности северных походов и заметно отличала их от многих товарищей по экспедиции.
Наступила весна 1718 г. За прошедшие два с половиной года большинство учеников академии первого набора изучили общие предметы и приступили к освоению «навигацких наук».
Весной направлялись на корабли только те ученики, которые уже начали изучать «навигацкие науки». Когда ученик приступал к практике на кораблях, то с этого года и считалась его служба во флоте.
23 апреля 1718 года в торжественной обстановке зачитали приказ о присвоении звания «гардемарина» ученикам, которые «определены в нынешнюю компанию» на корабли, и о назначении лучших учеников «для обучения других гардемаринов». [22]
На корабль «Мальбурх» назначили одиннадцать гардемаринов и трех для их обучения, в том числе Харитона Лаптева. На корабль «Москва» — девять гардемаринов и четырех для их обучения, в том числе Дмитрия Лаптева. Оба корабля входили в Котлинскую эскадру. На шняву «Диана», входящую в Ревельскую эскадру, направили гардемарина Василия Прончищева. [23]
Это было самое большое учение. Всего на кораблях находилось триста двадцать четыре ученика и гардемарина академии. Эскадры в течение трех месяцев производили маневры в водах Балтийского моря, Финского и Рижского заливов, а Ревельская эскадра заходила и в Копенгаген.
С апреля 1716 года гардемаринами называли тех учеников академии, кто был определен для прохождения морской практики, а в конце 1716 года было установлено уже официальное звание и сама должность гардемарина во флоте.
Гардемарины на кораблях ставились в строевом отношении в положение морских солдат, однако, в отличие от простых солдат и матросов, гардемарина требовалось обучать на корабле «навигации, артиллерии и прочего, что офицеру принадлежит будет», как указывалось в морском уставе.
С 1718 по 1724 год гардемарины систематически проходили летнюю морскую практику. Эти семь лет для Лаптевых и Прончищева были не из легких. Жизнь на корабле проходила со многими лишениями, но юные моряки были не случайными людьми во флоте и с упорством преодолевали все препятствия на пути к выбранной профессии.
В эти годы немало дней они провели на верфях, доках и в «чертежных амбарах» Адмиралтейства, где участвовали в проектировании кораблей и в их строительстве.
День спуска корабля на воду всегда обставлялся торжественно и редко обходился без участия Петра Первого. Зачастую он сам командовал этим событием. На это торжество часто приглашали гардемаринов академии. Так было и в один из майских дней 1723 года. [24]
Война со Швецией продолжалась, требовались деньги, вооружение, обученные солдаты и специалисты флота.
Уже с 1719 года начали отправлять в действующий военный флот гардемаринов академии, и поэтому, когда утром 3 сентября 1721 года в академию прибыл Апраксин, все подумали, что будет очередная «экзаменация» гардемаринов для назначения их на корабли, «но оказалось, что командующий флотом привез особо радостное сообщение: 30 августа заключен вечный мир с «короною шведскою» и война, продолжавшаяся двадцать один год, закончена.
Апраксин отменил занятия и приказал готовиться к торжественному параду в честь Победы.
В 1721 году в основном закончился период учебы учеников первого набора Морской академии. Большинство, в том числе Харитон Лаптев и Василий Прончищев, окончили академию в звании гардемаринов.
В первые годы по учреждении гардемаринства определенных сроков пребывания в этом звании до производства в очередной чин мичмана установлено не было, но морским уставом было оговорено, что мичман не может быть моложе двадцати лет и что кандидат в мичманы должен прослужить на флоте не менее семи лет.
Производство гардемаринов непосредственно в унтер-лейтенанты было редким, а в лейтенанты просто исключением.
На «экзаменациях» гардемаринов часто присутствовал Петр Первый, и он очень придирчиво относился к решению о присвоении очередного чина, считая, что лучше отправить во флот с тем же чипом хотя бы еще на год или более.
В 1721 году состоялось самое многочисленное при Петре Первом производство гардемаринов. Указом от 2 марта «пожалованы в нижеобъявлеиные чины»: 40 человек — в унтер-лейтенанты, в том числе Степан Малыгин и Алексей Чириков, и 129 человек — в мичманы; среди них были Дмитрий Лаптев, Алексей Нагаев, Семен Лаптев и Петр Головин. [25]
По представлению Адмиралтейств-коллегий 1 мая 1723 года Дмитрию Лаптеву и Алексею Нагаеву за лучшие успехи в морских науках досрочно присвоили унтер-лейтенанта, а с 1726 года Дмитрий Лаптев уже назначается командиром корабля. [26] Василию Прончищеву и Харитону Лаптеву 24 мая 1726 года был присвоен чин мичмана. В этом чине они служили на кораблях Балтийского флота и с 1730 года командовали судами, приписанными к Петербургскому адмиралтейству.[27]
В это же время Семен Челюскин, будучи подштурманом, проводил на кораблях практику с гардемаринами по описи отдельных участков прибрежных районов Финского залива.
Великая экспедиция
География привлекала к себе пристальное внимание Петра Первого на протяжении всего его царствования. В обострении интереса Петра Первого к этой науке главную роль играла необходимость решения важных государственных проблем, связанных прежде всего с поисками новых торговых путей, использованием природных ресурсов России, а также с планами приобретения «новых землиц» и охраной территории государства.
Уже в начале своего царствования Петр Первый с большим любопытством относился к «отпискам» сибирских воевод Тобольска, Енисейска и Якутска, где они сообщали о географическом положении своих воеводств. При чтении их чувствовалось, как обширна Россия и как еще мало известно о ее богатствах и географическом положении отдельных районов. Особенно это относилось к северу и востоку Сибири.
Когда разбирались вопросы политики, торговли или государственных границ обширнейшей империи России, протянувшейся от берегов Балтийского моря до Тихого океана, требовались карты, но их зачастую не было, а карты, так называемые «чертежи», составленные по различным «распросным речам» и донесениям воевод, не имели масштаба, градусной сетки и уже никого не удовлетворяли. Руководствоваться этими «чертежами» было трудно, а иногда и невозможно, были необходимы более точные карты. Вот поэтому уже в 1715 году открыли в Морской академии специальный класс для подготовки геодезистов.
Класс этот был невелик, всего тридцать человек, и все моряки-гардемарины знали будущих картографов. Они вместе проходили практику, выполняя съемку побережья Финского залива. Карты нужны были срочно; уже в 1717 году Петр Первый повелевает ежегодно направлять учеников-геодезистов в разные губернии «для определения долготы и широты мест и сочинения ландкарт» [28] с целью составления первой точной карты страны.
С этого года ученики академии часто провожали своих товарищей-геодезистов в далекие малоизвестные края.
В конце 1718 года на границу с Китаем были направлены геодезисты Михаил Игнатьев и Федор Валуев.
Особое задание, которое требовалось держать в тайне, получили геодезисты Иван Евреинов и Федор Лужин. Они выехали из Петербурга в январе 1719 года, имея указ, подписанный лично Петром, где повелевалось обследовать Курильские острова и Камчатку. Им же поручалось узнать, «сошлась ли Америка с Азиею… и все на карте исправно поставить» [29].
Для описи и составления карты Сибири в этом же 1719 году отправили двух геодезистов: Петра Чичагова и Ивана Захарова, позднее — Михаила Гвоздева, Егора Чекина и Григория Путилова, а в 1724 году туда послали Петра Скобельцына, Ивана Свистунова, Дмитрия Баскакова, Василия Шатилова. [30]
Одновременно в губернии европейской России послали партию геодезистов и среди них в Воронежскую — Никифора Чекина. В 1727 году съемочные работы производили уже 70 геодезистов в самых различных провинциях России. В 1734 году некоторых из них откомандировали в распоряжение Беринга. [31]
Развитие географических знаний петровского времени тесно связано с расширением внутренних и внешних торговых связей. Петр Первый придавал особое значение развитию торговли, считая ее главным государственным делом. Стремясь усилить торговлю России с другими странами, Петр всемерно поощрял торговое судоходство на Балтийском море.
В 1724 году в Петербург пришло уже около двухсот иностранных кораблей, а в Ригу еще больше. Немало из них разгружалось в Ревеле и Нарве.
Русские торговые корабли из этих же балтийских портов отправлялись не только в близлежащие прибалтийские страны — Скандинавию, Польшу, германские государства, но и более далекие страны, например в Англию и даже в Венецию.
Но все это было на западе России, а вот на востоке, на Тихом океане, торговля с другими странами еще и не начиналась, хотя уже знали, что где-то там, недалеко от восточных берегов Сибири, лежат Америка, Япония, а южнее Китай и Индия. Надо было искать морской путь в эти страны, чтобы начать взаимовыгодные торговые отношения.
Таким путем мог быть путь через Северный Ледовитый океан, то есть северный морской путь. Он имел уже давнюю историю в связи с проблемой поиска пролива между Азией и Америкой. Наличие такого пролива дало бы возможность установить морской путь из Европы в Азию и Америку. Разрешение этой большой географической задачи интересовало многих ученых, государственных деятелей, купцов и мореплавателей.
Мнение о возможности прохода из Европы в страны Азии северо-восточным путем было высказано еще в 1525 году русским послом в Риме Дмитрием Герасимовым. Беседуя с итальянским литератором Павлом Иовием, Герасимов рассказал ему о Московском государстве.
Пользуясь сведениями русского посланника, Павел Иовий написал целую книгу. В ней довольно подробно сообщил о географическом положении Московского государства и привел соображения Герасимова о том, что если на корабле выйти из Северной Двины в море и держаться правого берега, то весьма вероятно, что можно добраться до Китая.
Интересна и другая история: еще задолго до того, как европейцы проникли в район Аляски, на итальянских картах Азии, а затем и других государств на месте нынешнего Берингова пролива был нанесен пролив, названный в 1362 году Анианским. Проходили столетия, но никто не давал ясного ответа, что это за пролив? Почему он так назван? Кто его открыл? Существует ли он реально? Не вымысел ли это автора карты?
Вопросы эти занимали многих. Тем более были еще карты, где никакого пролива не было показано и Северная Америка вплотную соединялась с Азией.
Ученые Амстердама и Парижа, стремившиеся выбраться из лабиринта догадок, слухов и вымыслов, обращались к Петру Первому с просьбой содействовать получению достоверных сведений о проливе «Аниан». Такая просьба казалась вполне уместной, так как Анианский пролив находится у берегов русских владений.
С подобными вопросами и предложениями обращались к царю-мореплавателю и его соотечественники.
В 1713 и 1714 годах сын сибирского воеводы стольник Федор Степанович Салтыков, еще в 1697 году сопровождавший Петра Первого в поездке по Голландии, будучи в заграничной командировке, прислал царю из Лондона, где он жил тогда, свои знаменитые предложения по исследованию севера России: «Пропозиции» и «Изъявления прибыточных государству».
Ранее Салтыков работал корабельным мастером и совершал длительные служебные поездки по Сибири, что давало возможность близко общаться с простым народом.
Основываясь на рассказах поморов и сибирских мореходов, Федор Салтыков предлагал проложить постоянный морской путь от устья Северной Двины до Амура, Китая и Японии. Сначала он советует на Двине, Оби, Лене и других сибирских реках, «також и на Амурском устье» построить небольшие подвижные суда и на них отправиться для подробных исследований вдоль всей будущей великой дороги; начинать исследование прежде всего с гидрографии: узнать особенности рек, впадающих в море, найти места для устройства пристаней и определить «якорные земли», установить, какой всюду климат, и сделать описание людей, зверей, природы и богатств вновь открытых стран.
Подчеркивая всю важность для России северного морского пути, автор указывает: «И ежели оный проход до Китайских и до Японских берегов сыщется свободный, в том будет вашему государству великое богатство и прибыль…» [32]
Далее Салтыков предлагает построить у острова Вайгач и в некоторых других местах Сибири крепости «для взимания пошлины», чтобы можно было посылать купеческие суда в Ост-Индию, отчего будет прибыль государству и этим путем «ближе будет купечествовать туды, нежели из прочих государств».
Салтыков полагает, что, несмотря на мнение многих о невозможности проходить из-за льдов некоторые места, в летние месяцы даже в самых холодных местах «чинить плавание» можно, и подчеркивает, что пробу эту «невозможно никому так удобно чинить, как Вашему Величеству».
На эту же тему разговаривал с Петром Первым известный гидрограф Федор Иванович Соймонов. Беседа эта произошла в 1722 году на борту корабля, на котором Соймонов производил обследование Каспийского моря. Петр Первый похвалил удачно найденную хорошую гавань, где в это время стоял на якоре корабль. При этом царь высказал мысль, что «это и все на свете новые места трудами обыскателей находятся и открываются». [33]
Воспользовавшись случаем, Федор Соймонов высказал уверенность в возможности плавания Северным Ледовитым океаном в Японию и Китай. «А как Вашему Величеству известно, — говорил Соймонов, — сибирские восточные места и особенно Камчатка от всех тех мест и Японских Филиппинских островов до самой Америки… уповательно, от Камчатки не в дальнем расстоянии найтится может, и поэтому многое б способнее и безубыточнее российским мореплавателям до тех мест доходить возможно было против того, сколько ныне европейцы почти целые полукруга обходить принуждены.»
При этой беседе, отмечает Соймонов в своих воспоминаниях о встрече с Петром Первым, записанных в 1728 году, он «все мои слова прилежно все слушать изволил» и поспешно ответил, что все это знает, но этому делу быть «не ныне».
Петр Первый с его огромным влечением к мореплаванию и познанию географии хорошо представлял себе значение северного морского пути для разрешения старой загадки; соприкасается ли Азия с Америкой?
Этой проблемой царь-мореплаватель интересовался много лет. Он не раз говорил, что намерен послать людей для составления точной карты России и начать исследования, чтобы определить, могут ли корабли проходить мимо Новой Земли в «Татарское море» на восток от реки Оби к берегам Китая, Японии и прочих мест.
Об этих мыслях Петра Первого рассказывает в своей книге капитан Джон Перри, бывший с 1698 по 1715 год на службе в России. Если бы оказалось, что «означенное море» действительно удобно для плавания судов, то в таком случае, говорил Петр Первый, открылся бы путь для перевозки груза и товаров и «европейские корабли совершали бы незатруднительные плавания и получали бы товары из Китая и Японии, не имея надобности переезжать равноденственник» (экватор). [34]
Автор книги отметил, что все эти намерения Петр Первый думал осуществить, как только наступит мир.
И вот война наконец закончилась. Началась мирная жизнь России. Заметно росла столица, где возводились прекрасные архитектурные сооружения. Строились новые заводы на Урале.
Немалое развитие получили искусство и наука. В 1724 году Петр Первый утвердил устав Академии наук и подписал ряд указов о собирании и охране древних рукописей, летописей и археологических памятников. Начали выполняться и другие большие дела, которые раньше откладывались.
В конце 1724 года, как свидетельствует в своих воспоминаниях А. К. Нартов, Петр Первый «вспомнил… то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию». [35] Он срочно затребовал от секретаря Сената и географа Ивана Кирилова карты Сибири. Рассмотрев карты, составленные русскими и иностранными картографами, Петр Первый понял, что они не дают ответа на вопрос о положении Америки относительно восточных берегов России.
Кирилов предложил, пользуясь картами В. Куприянова, С. Ремезова, И. Евреинова, картами европейских картографов, а также чертежом, подаренным богдыханом Кан-си, попробовать составить сводную карту.
Ввиду срочности вопроса эту работу Кирилов закончил в несколько дней. Петр Первый внимательно рассмотрел вновь изготовленную карту. Карта Кирилова понравилась ему своей убедительной наглядностью. На листе была начерчена большая часть северо-восточного побережья России. На востоке от Камчатки и Чукотской земли никаких островов и материка не было, только далеко на севере от Чукотки имелась часть какой-то земли, а побережье Ледовитого океана было показано пунктирной линией. Карта свидетельствовала о том, что вопрос о проливе между Азией и Америкой до сих пор окончательно не решен. Необходимо было начать исследование всего побережья севера России, о чем и говорила пунктирная линия карты, но прежде всего надо было убедиться в наличии пролива.
Эти проблемы могла решить только специальная экспедиция.
Решительный в своих действиях, Петр Первый приказал Адмиралтейству коллегии без промедления начать готовить экспедицию и отправить ее на Камчатку, откуда она должна будет выйти в плавание для решения вопроса о проливе и достижения берегов Америки.
Шел декабрь 1724 года. В это время Петр Первый болел и поэтому общее руководство по подготовке экспедиции поручил ближайшему помощнику генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину.
Как только стало известно о готовящейся Камчатской экспедиции, многие из молодых офицеров флота изъявили желание участвовать в ней. Среди просителей немало было выпускников первого набора академии, в том числе и братья Лаптевы, однако выбрали только двоих: унтер-лейтенанта Алексея Ильича Чирикова и гардемарина Петра Аврамовича Чаплина. Было предложено назначить начальником экспедиции капитана, побывавшего в дальнем океанском плавании. Таким оказался датчанин Витус Беринг; к 1724 году он прослужил в русском флоте двадцать лет. К этому времени ему было уже сорок три года.
При назначении в экспедицию А. И. Чирикова вне очереди произвели в лейтенанты.
Взят был в экспедицию и второй лейтенант, тоже датчанин, Мартын Шпанберг. Кроме этого, в экспедицию назначили тринадцать матросов, несколько опытных плотников, конопатчиков, учеников парусного дела, кузнеца, подмастерья мачтового дела и ученика, умевшего строить боты, — Федора Козлова.
Перед отправлением в экспедицию Беринг получил инструкцию, составленную самим Петром. Перед экспедицией он ста-, вил такие, задачи: на Камчатке сделать один или два палубных бота, на которых идти на север и достоверно узнать, соединяются ли берега Азии с Америкой или отделены проливом, чтобы убедиться, можно ли пройти через Ледовитое море в Китай и Индию. Предлагалось также обследовать те места, положить их на карту и по возможности проведать, корабли каких государств посещают эти берега. [36]
Утром 24 января 1725 года товарищи по службе и учебе, близкие друзья, многие офицеры флота и служащие Адмиралтейства провожали участников экспедиции. В добрых пожеланиях успехов и счастливого пути чувствовалась гордость за своих товарищей, на долю которых выпала завидная честь: первыми начать изучение дальних окраин России. Из этих первых двое были лучшими воспитанниками Морской академии — Чириков и Чаплин.
Назначение Алексея Чирикова, одного из способнейших моряков петровского военного флота, в эту экспедицию вполне понятно. О нем написано немало работ как о выдающемся мореплавателе и ученом. [37]
А вот о Петре Чаплине мы очень мало знаем, но и его назначение в эту первую научную экспедицию не было случайным. Как мелкопоместный дворянин, за отцом которого числилось три двора, 13 января 1715 года он был определен на учебу в Московскую навигацкую школу. [38] Имея хорошую домашнюю подготовку, уже через три месяца Чаплин закончил арифметику, которой разрешалось заниматься в течение года, и приступил к изучению геометрии.
Учился Чаплин в одной группе с Семеном Челюскиным и Василием Прончищевым. Много у них было общего, помощь из дома, как и они, он получал редко. Как уже говорилось, в школе деньги выдавались неаккуратно и приходилось отказывать себе в самом необходимом и зачастую в буквальном смысле бедствовать. Школа не могла всех обеспечить казенной квартирой, и Чаплин, как и Прончищев, попал в список учеников, «не поставленных на квартиры», пришлось ему искать частное жилье. [39]
Однако материальные затруднения не помешали Петру Чаплину быть первым по успеваемости в своей группе. На втором году учебы он обогнал всех на один предмет. Когда его сверстники изучали геометрию, он уже заканчивал тригонометрию. И как только осенью 1717 года из Петербурга пришло очередное указание послать в академию лучших учеников, Петр Чаплин был включен в этот список.
Учеба в академии началась с освоения науки навигации; в апреле 1718 года в реестре гардемаринов академии Петр Чаплин числился в, навигации плоской».[40] За период с 1718 по 1724 год он двадцать пять месяцев проходил практику на различных кораблях Балтийского флота.
Поделиться книгой: