Помоги проекту - поделись книгой:
- Слуги аллаха всегда будут преуспевать больше нашего, - уставившись в шахматные фигуры, спокойно говорил об ишане Хазарский. - Меня всегда поражал их фанатизм. Они не упускают ни одной минуты, не поступаются ничем ради религии. Джадиды в этом отношении менее фанатичны. Но, наверное, так оно и должно быть. Религия обращена руками к небу, а истинное, разумное просвещение простирает руки к народу. К тому же ишаны и муллы повелевают, а джадиды взывают и просят. Истинное просвещение несовместимо с насилием.
- Н-да, господин Хазарский, это, конечно, так, - тупо и рассеянно, совершенно не вдумываясь в суть беседы, соглашался пристав, поправляя пенсне.
- Так-то оно так. - Начальник уезда взял ферзем коня, бросил на ковер и, удовлетворенно разгладив седеющую бородку, тверже повторил: - Так-то оно так, да что-то я не вижу особой заботы к новометодному обучению с вашей стороны, Султан-бек.
- Стараемся, господин начальник, Бахарскую русско-туземную школу посещают уже не меньше двадцати детей.
- Не знаю, не знаю, - недовольно возразил Хазарский. - Вчера я зашел в школу и там застал всего восемь учеников. Впрочем, ничего удивительного нет в том, что ваша новометодная школа пустует. Вам бы, Султан-бек, следовало съездить в Артык и посмотреть, как ведет занятия Татьяна Текинская! У нее в школе лучше, чем дома: на столе глобус, на стенах красочные наглядные пособия... Или возьмем Мухаммедкули Атабаева. В Мерве у него нет отбоя от учеников. Между прочим, он, как и я, считает главными противниками просвещения ишанов и мулл, которые идут на все, лишь бы изолировать туркменских детей от русских. Вы же, Султан-бек, не можете заполнить детьми один-единственный класс, а Мухаммедкули жалуется мне на недостаток мест в его школе.
- Хов, господин полковник, я разве учитель? - удивленно возразил Султанов. - Я все понимаю, не лыком шит, как говорят русские. Я тоже окончил военную академию и соображаю - что к чему. Но в Мерве и Артыке в учителях сидят высокообразованные люди, а у меня в Бахаре учит детей дочь фельдшера, ремингтонистка.
- Это вы о Ларисе Евгеньевне? - удивленно спросил доселе молчавший Лесовский, и с некоторой обидой в голосе возразил: - Я бы не сказал, что она малообразована. Архангельская весьма и весьма начитана, знает немало стихов наизусть. Да и вообще, суждения этой барышни о жизни довольно зрелы.
Начальник уезда и пристав, видя, с какой запальчивостью Лесовский защищает дочь фельдшера, многозначительно переглянулись, и Хазарский лукаво пошутил:
- Я вижу, Николай Иваныч, вы не теряете зря время. Мы тут с приставом живем не один год, но таких точных сведений о дочери фельдшера не знаем. Смотрите, Султан-бек, как бы этот молодой человек не увел у вас из-под носа вашу ремингтонистку!
Султанов засмеялся, но за стеклышками пенсне в глазах у него появились такие хищные огоньки, что Лесовского передернуло от нахлынувшей ревности. Это не ускользнуло от внимательных глаз Хазарского, и он тотчас погасил свою шутку.
- Да, господа, образование в наше время - главное. И вся суть в том, где и на каком уровне получил тот или иной из нас образование: Бухарское медресе - одно, Петербургский горный институт или военная академия - другое. Только не сочтите меня за русофила- я далек от того, чтобы насаждать на земле туркмен все русское. Но, увы, образование и наука должны к нам идти через Россию и Западную Европу. Азия и весь Восток отстают от передовой европейской культуры только потому, что не могут сбросить с себя или выбросить из головы отжившие догмы ислама. Наш Хорезм породил человека, который дал миру алгебру, но, увы, господа, вряд ли вы отыщите сейчас в Хорезме хоть одного человека, который мог бы решать алгебраические задачи. Алгебра движет умы передовой общественности Европы и Америки, Восток же дремлет под куполами медресе, отставших на целое тысячелетие от европейских университетов. Передовое учение пробуждает высшее сознание у общества, а наше... - Хазарский брезгливо махнул рукой.
- Господин полковник, - самодовольно заулыбался Султанов. - Вы оставили свою пешку, и я беру ее. К тому же я не согласен с вашей последней фразой. Передовое учение преподносит нам то одну, то другую революцию. Но неужели у бунтарей, а не у нас высшее сознание?
- Я имел в виду чистую науку, а вы говорите о политике. - Хазарский сделал очередной ход и прибавил к сказанному: - Если забираться глубже в существо вопроса, то я должен вам сказать, Султан-бек, что лидеры бунтарей как раз и отличаются незаурядными умами. Кант, Гегель, Маркс, Лавров, Бакунин... кто там у них еще... Это прежде всего ученые-философы, а, следовательно, они и несут в черные бунтарские массы передовые мысли. Они не отделяют общую грамотность от политической, но... - Начальник уезда поднял над доской «офицера», покрутил фигуру в пальцах, объявил «шах» и, наблюдая за противником, вернулся к неоконченной фразе: - но чтобы разбудить бунтарскую чернь, привести ее к стадии высшего развития - социалистам, марксистам и прочим «истам» потребуется не одно столетие. Мы немного опережаем их в своей программе.
- Вы кадет? - поинтересовался Лесовский.
- Я, прежде всего, либерал. А вы, смею вас спросить?
- Я не состою ни в какой партии.
- Почему?
- Не привелось, знаете. Но я всегда поддерживаю народные программы
- Значит, вы - либерал. - Хазарский разменялся на доске «офицерами». - Да и служите вы в земстве. Вся земская интеллигенция стоит за общинное землевладение. Сейчас, сию минуту, вы находитесь как раз на общинной земле.
Длинное лошадиное лицо Султан-бека расплылось в ехидной улыбке - слишком забавным ему показалось рассуждение начальника уезда.
- Господин Хазар-хан, - растянув губы, произнес он, - если вы защищаете общинное земледелие, то почему стоите на стороне самого ярого феодала, Теке-хана? Не противоречат ли ваши действия либеральной программе?!
- По-моему, Султан-бек, у вас набралось слишком много ума! - сердито оборвал пристава начальник уезда.
- Да, конечно, - не дрогнув, согласился Султанов и откровенно рассмеялся. - Знаете, Хазар-хан, что говорится в туркменской притче: «Спросим у муравья: «А почему у тебя такая тоненькая, как у девушки, талия?» - «Заткнись!» - сердито ответил муравей.
- Наглец... Скажи у меня еще хоть слово! - Начальник уезда перевернул шахматную доску, сбросив фигуры, и поднялся с ковра. - Научились болтать! Да что вы понимаете в либерализме?! Вы - тупой исполнитель чужой воли! Пять лет назад вы надевали на всех подряд столыпинские галстуки! Вы душили буржуазную революцию, а теперь задумали заигрывать с ней!
- Господин полковник, я исполняю вашу волю. - Султан-бек, побледнев, встал и развел руками. - Вы сказали: «Поедем, поможем Теке-хану», поэтому я здесь.
С совершенно испорченным настроением начальник уезда вышел из кибитки. Хотел было направиться к скакуну, ибо отпала всякая охота садиться за дастархан, но Мамедяр, увидев офицеров, заспешил к ним
- Господа, все готово, заходите в эту кибитку! - он указал на белую юрту, стоявшую напротив, и властно распорядился; - Халил, Бабакули, полейте господам на руки!
Слуги бросились к кумганам, предлагая услуги уездному начальнику, приставу, русскому гостю. Помыв pyки они вновь сели на ковер, за уставленную блюдами скатерть. Вскоре подоспели Теке-хан с ишаном, и трапеза началась.
Начальник уезда, помня о насмешке Султан-бека, незаметно выходил из неловкого положения, угождая старшине аула:
- Мамедяр, ты хороший человек. Голова у тебя, как у настоящего хозяина общины... Шашлык тоже прекрасный...
Султанов хмуро дул на горячие кусочки мяса. Остальные единодушно поддерживали в похвалах Хазарского. Мамедяр, млея от удовольствия, торопливо благодарил:
- Спасибо, ваше высокоблагородие. Я никогда не забуду этот день. Вы оказали мне большую честь. Если прикажете, мы зарежем еще одного барашка!
- Спасибо, спасибо, больше ничего не надо. Главное, помните и не забывайте о нас. Подати, налоги, в первую очередь, остальное, как говорят русские, приложится...
После обеда гости покинули аул.
Мамедяр долго смотрел им вслед и не мог понять, почему под могильной плитой Ораз-Баба-ходжи оказался колодец?
VII
Заросли подожгли со стороны ханского кяриза, чтобы змеи и все прочие твари бежали от огня через древнее кладбище, минуя колодцы кяриза и человеческое жилье. Белесый дым, подхватываемый ветром из пустыни, стелился по холмам, скапливался на отрогах, и, поднимаясь, смешивался с облаками.
Пока полыхало пламя, пожирая растительность, джигиты из аула Теке-хана с лопатами и ржавыми старыми саблями стояли у кяризных колодцев - на случай, если поползут сюда змеи. Лесовский тоже был здесь - разъезжал на коне, наблюдая за пожаром. Но как только ближняя сплошная стена кустарников сгорела и огонь понесся, пожирая все на своем пути, к горам, инженер решил, что ему самое время съездить в Бахар и навестить Ларису Евгеньевну. Он давно томился, отыскивая возможность расстаться на время с делами и посвятить вечерок встрече с ней.
Знакомой дорогой мимо аула гапланцев прорысил он на коне. С дороги увидел людское скопище на склоне. Люди, подпрыгивая, словно в каком-то ритуальном танце, колотили палками и кольями по тазам и чашкам, при этом выкрикивая что-то угрожающее. Лесовский без труда догадался, что Мамедяр таким образом отпугивает от своего селения змей. Подъезжая к Бахару, слева в ущелье, Лесовский вновь увидел еще один пожар. Этот, пожалуй, был грандиознее, и горели не ежевичные кусты, а, судя по всему, деревья. «Да это же, действительно, пожар! - испуганно подумал инженер. - Загорелся лес на склонах... Неужели огонь с кяриза переметнулся на такое расстояние?!» Лесовский подумал, что надо, не мешкая, сообщить приставу, хотя, конечно, люди давно уже знают о пожаре, - не спичка же горит.
Минуя барак фельдшера, инженер проехал к приставству и слез с коня у крыльца. В приставской конторе было тихо, никто не шумел и не суетился, только стучали клавиши «Ремингтона». Несомненно, это печатала Лариса Евгеньевна. Лесовский, одергивая на ходу китель и поправляя фуражку, поспешил к ней. Она не заметила; как он вошел, и продолжала сосредоточен но вглядываться в строки заложенной в каретку страницы,
- Мое почтение, мадмуазель! - Лесовский озорно прищелкнул каблуками, стараясь удивить или насмешить своим внезапным появлением Архангельскую.
Она не вздрогнула, не улыбнулась, лишь устало повела бровью и протянула ему левую руку для поцелуя. Он припал губами к ее запястью, а затем поцеловал в щеку. Лариса Евгеньевна, недовольная, отстранилась.
- Николай Иваныч, да вы что? Мы же в учреждении.
- Пардон. - Он опять хотел повести разговор в шутливом тоне, но понял, что это сейчас ни к чему, и тотчас удивленно спросил: - Вы знаете о том, что на склонах горит лес?
- Какой лес? - сначала не поняла она, но тут же догадалась. - А, вы об арче, что ли? Ну так это наш пристав Султанов старается. Купил лес у Теке-хана и теперь все время торчит возле угольных ям. Лес в ямах горит, а, кажется, словно бы склоны гор горят.
- Помилуйте, Лариса Евгеньевна, но зачем пристав жжет арчу? - еще больше удивился Лесовский.
- Как зачем! Уголь же из арчи хороший получается. Султанов согнал в свои ямы всех персов с хлопкоочистительного завода, пригрозил им, если каждый не отработает на него столько-то дней, то пусть уходят за горы. Персы сжигают арчу, уголь грузят в арбы, везут на станцию, складывают на платформы. Я уже несколько дней печатаю накладные, с указанием расчетного счета Султанова в асхабадском Госбанке.
- Боже мой, да что он, спятил, что ли, жечь лес!
Это же зеленые легкие знойной Туркмении. Если оголятся горы, то они будут нагреваться солнцем, как и песок пустыни. Тогда дышать вовсе нечем будет!
- Хозяин - барин, - неторопливо постукивая клавишами, поддерживала беседу Архангельская. - Султанову жить в Бахаре, может быть, год, может, два, потом куда-нибудь уедет, а лесу стоять века. Вот и торопится господин подполковник спилить и сжечь арчу до своего отъезда. Арча на корню - никакой пользы, а тем паче денег ему не дает, а сжег ее на уголь - денежки чистоганом. Да и боятся они все чего-то. - Архангельская заложила в каретку новую страницу. - Папа говорит, опять набегает грозная волна революции, вот и спешат господа все свои богатства перевести в золото. С золотым кошельком можно в Европу удрать, лес же с собой не прихватишь.
- Боже мой, какое хищничество! Просто уму непостижимо, до чего ж изворотливы капиталисты.
- Т-сс... - Лариса Евгеньевна поднесла указательный палец к губам. - Приехал Султанов... На крыльцо поднимается.
Пристав вошел широкой походкой преуспевающего дельца. Лесовскому показалось, что в глазах своих он принес отражение костра - так азартно они светились.
- Ах, это вы, Николай Иваныч! - неискренне выразил он радость. - А я думал опять Хазар-хан. Оказывается, наш уважаемый земский инженер к Ларисе Евгеньевне пожаловал. Но где же ваш букет? Почему без цветов? Лариса Евгеньевна, я бы на вашем месте прочь отправлял всех кавалеров, которые являются без цветов. Пойдите, Николай Иваныч, к персу Закирджану, он разводит розы и приготовляет из них розовую воду- голаб. Попросите от моего имени, пусть нарежет букет.
- Спасибо, господин пристав, но я постараюсь дарить цветы Ларисе от своего имени, - с легкой обидой парировал Лесовский.
- До чего же молодежь невоспитанна! - словно не слыша слов инженера, продолжал паясничать Султанов. - Жаль, что мне не тридцать лет! Будь, Лариса Евгеньевна, я вашим кавалером, я подарил бы вам сталелитейный завод!
- Вы слишком щедры, господин Султанов. - Лариса бросила эту фразу, даже не повернув в сторону пристава головы, и он скептически усмехнулся.
- Постарайтесь, барышня, в служебное время печатать только мои документы! Вы злоупотребляете служебным временем.
- Постараюсь, - сухо пообещала она и прекратила работу, выжидая, пока Султанов удалится в свой кабинет. Когда он прикрыл за собой дверь, съязвила:- Как же! Теперь он лесопромышленник. А вы всего лишь - Лесовский! - Она рассмеялась от собственной остроты и встала. - Пойдемте, Николай Иваныч. К вашей работе я еще не приступала, сами видите, какая у меня занятость. Пристав мне вздохнуть спокойно не дает. То ему одно отпечатай, то другое. А теперь, когда он арчовым угольком заболел да понял, какие баснословные прибыли уголь ему сулит, то и вовсе от машинки не отходит. Сам мне признался: «Это не простые бумажки в «Ремингтоне» шелестят, это будущие ассигнации!» Поскорее бы избавиться от его накладных... В следующий раз приедете, обязательно ваша дефектная ведомость будет готова. Не обижайтесь на меня...
- Ну что вы, Лариса, как можно на вас обижаться! Я же все понимаю. Не ради удовольствия, ради службы вы для него стараетесь. - Лесовский взял Ларису Евгеньевну под руку, помог ей спуститься с крыльца.
Лесовский, отвязав уздечку от дерева, повел коня в поводу. Лариса шла рядом. Беседуя, они подошли к дому. Николай Иваныч первым вошел во двор, чувствуя себя здесь человеком своим. Он уже уверился в своей мечте: «Пройдет месяц-другой, буду сюда ездить с кяриза не в гости, а домой!» И сейчас, оглядывая двор, спросил:
- Что-то Евгения Павловича не видно? Наверно, все еще в околотке...
Фельдшер был дома. Услышав во дворе голоса, вышел на крыльцо.
- Ну-ну, Николай Иваныч, признаться, соскучился по вас, - заговорил он охотно. - Тут ведь у нас и поговорить по душам не с кем. Одни приходят и на боли жалуются, другие чего-то требуют. Начальник уезда недавно заезжал. Важный такой барин-мусульманин, в белой фуражке. Вошел в мой околоток - раскудахтался, прямо как петух. Это ему не нравится, это не так. Почему стены не побелены? Почему простыни в заплатках? А я ему смету под нос сунул: «Нате, мол, глядите. На какие шиши мне побелкой заниматься и простыни накрахмаленные покупать? На свои собственные?! Да у меня своих прорех хватает!»
- Ах, папа, ну какие еще прорехи! - упрекнула отца Лариса Евгеньевна.
- Прорехи самые обыкновенные, самые мирские, самые плотские, - с обидой пояснил фельдшер. - И стесняться их не надо. Они у каждого середнячка, вроде нас. Ты думаешь, у Николая Иваныча их нет? Тоже, небось, мается.
- Ну, что ты, папа! - Лариса Евгеньевна возражающе улыбнулась и, подойдя сзади, положила ладони на плечи Лесовского. - Николай Иваныч собирается домик покупать. Хан текинский хорошо ему платит. Правда, Николай Иваныч?
- Ну, разумеется, правда. Мы с Ларисой по всем пунктам обговорили покупку. Весной можно-с осуществить... Должен вам сказать, Евгений Павлович, что это не так просто... Как говорится...
Лесовский смутился и замешкался. Лариса обняла его за плечи, рассмеялась.
- О боже, да говорите же! Ну, словом, папа, мы с Николаем Иванычем любим друг друга... Мы решили к весне пожениться.
- Н-да, - многозначительно протянул фельдшер и, засопев, вскинул подбородок. - Не ожидал... Врасплох, так сказать... Но если это серьезно...
- Серьезно, - тихо, но внушительно подтвердил инженер. - Я люблю вашу дочь. Ее нельзя не любить- это божественное создание. - Он взял ее руку и поднес к губам.
Лариса растроганно прижалась к нему и, отстранившись, решительно заговорила:
- Все будет хорошо, папа. Я не боюсь неудач. Мы не маленькие. И потом, я же не только ремингтонистка, но и учительница. Между прочим, Николай Иваныч, я послезавтра еду в Асхабад, в магазин Федорова за наглядными пособиями. Сегодня заведующий сказал. Говорит, был у него сам начальник уезда, и остался недоволен. Вам, говорит, госпожа Архангельская, придется побывать в столице.
- Лариса Евгеньевна, вы могли бы остановиться у меня в номере. Я дам вам ключ и записку для дежурной, - предложил Лесовский.
- Да что вы, Николай Иваныч, я ведь только на день еду! Утром прибуду в Асхабад, закуплю все, что требуется, а вечером возвращусь в Бахар. Так что, обойдусь. Не сердитесь за мой отказ. - Она лукаво улыбнулась. - И вообще не сердитесь.
- Между прочим, во вчерашней газете «Асхабад» опять поместили статейку Полуяна об учении Маркса, - с радостью и с какой-то опаской сообщил фельдшер. - Не читали, Николай Иваныч?
- Нет, не привелось.
- Вот полюбуйтесь и непременно почитайте. - Архангельский взял газету с этажерки и подал инженеру.
Лариса вздохнула, насупилась, но тотчас отобрала газету у Лесовского и направилась в свою комнату.
- Николай Иваныч, пойдемте ко мне, там и почитаем.
VIII
Подполковник Султанов второй день находился в Асхабаде - приехал с отчетом в штаб, в мусульманский отдел, которым управлял полковник Ораз Сердар.
Штаб располагался в терракотового цвета одноэтажном доме, с часовыми на крыльце. Перед входом возвышался гранитный столп, в виде Александрийского, но гораздо меньших размеров, и без ангела. Верх столпа венчался лаврами и двуглавым орлом. Словом, монумент был не слишком величественен, но и он красноречиво заявлял всякому, что здесь, в этом кирпичном доме, пребывает сам командующий Закаспийского края. Впрочем, этот державный столп и здание штаба были бы мало приметными, если бы не военный собор Михаила Архистратига, возвышающийся на самой площади. Эта с пятью золотыми куполами церковь видна была издали и привлекала к себе не только желтыми сверкающими маковицами, но и мощным колокольным звоном. Обыватели, офицеры и солдаты, приближаясь к Скобелевской площади, тотчас напускали на себя почтительное благоговение - столь впечатляющ был весь ансамбль центральной части города, окруженный высоченными карагачами. Возле собора и штаба всегда стояли кареты всех мастей самых высокопоставленных господ. На самом почетном, в специально отведенном месте, стояла и черная коляска подполковника Ораз Сердара. Второй день по ней пристав Султанов определял - у себя ли Ораз Сердар или в отъезде.
Султанов устроился в первоклассной гостинице «Гранд-Отель», рядом со Скобелевской площадью, причем одно окно его номера выходило прямо на боковую часть здания штаба. Отсюда он наблюдал, как подъезжали и уезжали экипажи, как шагали солдаты сибирского полка; направляясь на молебен в собор. Отсюда хорошо был виден черный, лакированный автомобиль «Руссо-Балт». Он стоял во дворе и выезжал на нем сам командующий генерал-лейтенант Шостак. Утром, наведя туалет, Султанов приоткрывал дверь на балкончик, наблюдая за штабным домом и площадью, и, как только появлялась черная коляска подполковника Ораз Сердара, тотчас надевал китель, еще раз смотрел в зеркало, закрывал на ключ номер и спешил к своему патрону. Так было вчера, с этого начался его деловой день и сегодня, с той лишь разницей, что вчера Султанов являл собой воплощение уверенности и спокойствия, а сегодня заметно нервничал.
Войдя в отдел, он поздоровался со штабными офицерами, перекинулся малозначительными фразами о здоровье, о самочувствии и попросил секретаршу доложить о нем господину подполковнику. Ему пришлось немного подождать, пока Ораз Сердар соизволит принять его, но вот на стене в приемной звякнул колокольчик. Секретарша кивнула Султанову. Он снял фуражку и вошел.
- Господин подполковник, честь имею.
- Ладно, хорошо. Садитесь. - В глазах Ораз Сердара кипела обида, и губы как-то капризно кривились, словно Султан-бек нанес ему своим появлением оскорбление.
Султанов сел к столу и нетерпеливо забарабанил пальцами по зеленой суконной скатерти.
- У вас что, живот болит? - грубо спросил Ораз Сердар, садясь за стол, в кресло.
- С чего вы взяли, господин подполковник? - Султанов снял пенсне и начал протирать стеклышки платочком.
- С того взял, что ерзаете, как маймун. Совесть, видно, не чиста, вот и ерзаете.
- Господин подполковник, я не подозреваю за собой никакого греха, - Султанов разогнулся и откинулся на спинку кресла. - А то, что немножко нервничаю, это оттого, что с утренним поездом из Бахара приехал мой человек. Он придет к открытию в книжный магазин Федорова за товаром. Я же перенес этот товар в свой гостиничный номер. Мне непременно надо ровно в десять быть у Федорова и встретить своего бахарского...
- Ладно, Султан-бек, не петляйте зайцем. - Ораз Сердар махнул рукой. - Вчера, сдавая свой отчет, божились мне, что в Бахарском уезде все благополучно, как в раю. Но вы не сказали ни слова о том, как поживает Теке-хан. Вы знаете, что это мой давний недруг, и намеренно скрыли кое-что. Вчера вечером мои люди сообщили мне о всяких грязных делишках. Во-первых.,. - Ораз Сердар, распаляясь, встал из кресла. - Вы, Султан-бек, не указали в графе о происшествиях смерть одного заключенного, которого укусила змея. Об этом весь Бахар знает, а вы сделали вид, что ничего не случилось.
- Господин подполковник, с этим все нормально, как полагается. Все справки налицо, все отправлено тюремному начальству. В отчете я просто забыл указать этот инцидент. - Султанов с достоинством воздел на нос пенсне.
- Ага, значит, забыли! - Ораз Сердар вышел из-за стола и приблизился вплотную к Султанову. - Вы не только про это забыли, вы не указали, что Теке-хан без ведома генерал-лейтенанта Шостака, с помощью каких-то тайных сделок, заполучил арестованных. Об этом следовало и в отчете указать, и специально подать рапорт на имя командующего.
- Помилуйте, Ораз-джан!
- Кто-кто?! - взревел начальник отдела. - Это ты меня Ораз-джаном называешь? А ну, встать! Встать по стойке «смирно», господин пристав!
Султанов вытянулся в струнку и боязливо стал следить за пальцем Ораз Сердара, которым он размахивал возле самого носа пристава.
- Ты думаешь. Султан-бек, я живу в глухой пустыне, и ничего не вижу, не знаю? Я сегодня же доложу о твоих делишках генерал-лейтенанту. За сколько ты купил у Теке-хана арчу - я тоже знаю. Ты так торопишься, Султан-бек, поскорее превратить деревья в уголь, что допускаешь грубые ошибки. Я получил депешу из Мерва: твой уголек, погруженный на одну из платформ, в дороге загорелся. С трудом удалось железнодорожникам уберечь от огня другие вагоны. Я вынужден доложить о твоей покупке леса и о хищнической рубке его генералу.
Поделиться книгой: