Удивительная женщина

— Нет, я считаю вас просто матерью! К сожалению, опыта отцовства у меня нет.

— С ними нужно быть достаточно твердой, поскольку приходится самой устанавливать все правила и принимать решения… и естественно, совершать ошибки. — Она неосознанно взбивала волосы, укладывая их красивыми прядями вокруг лица. — Иногда по ночам меня мучает мысль, а не слишком ли я строга с ними? Не многого ли требую от них? Они ведь еще совсем маленькие мальчики! А я вечером отослала их спать, сопевших и надувшихся…

Дилан прервал ее:

— Возможно, вы слишком строги к себе как к матери?

Эбби уставилась на него, а потом снова взялась за чай.

— Я же ответственна за них!

В тоне, которым была произнесена эта фраза, Дилан почувствовал неподдельную ответственность. Он решил прекратить этот разговор, оставив ее в покое. Что бы он ни думал о ней, он знал, что Эбби предана своим детям.

— Послушайте, Эбби! Я не очень хорошо разбираюсь в детях, но мне кажется, что они нормальные мальчишки, хорошо приспособленные к жизни. Может быть, вам следует поздравить себя, а не утирать слезы платочком!

— А я и не плачу!

— Уверен, вы в любую минуту найдете повод посыпать голову пеплом!

Эбби собиралась рассердиться, но вдруг почувствовала облегчение. Вина куда-то исчезла.

— Спасибо! — Эбби обхватила чашку, грея ладони. — Время от времени мне, наверное, нужна моральная поддержка.

— Никаких проблем! Не могу смотреть, как женщина, надувшись, сидит перед чашкой чая!

Эбби засмеялась, но Дилан не мог понять, кому из них действительно полегчало.

— Я никогда не дуюсь, но по части ощущения вины — тут я чемпион! Были времена, когда Бен учился только на двойки, а я даже не слушала свою мать, которая кричала мне, что мальчик вовсе не дурак и не собирается убивать меня своими отметками!

— А поговорить об этом с мужем было нельзя?

— Это было бы совершенно бесполезно! — Эбби осеклась, но было уже поздно, она устала и чувствовала себя беспомощной. — Я сварю вам кофе, — начала она и поднялась.

— Не хочу утруждать вас, — ответил Дилан, взяв ее за руку. Хотя контакт был достаточно легким, он позволил задержать ее возле себя.

Она почувствовала невероятное, почти невозможное желание оказаться в его объятиях. Ей очень хотелось, чтобы он прижал ее к себе и не задавал никаких вопросов. Но он всегда будет спрашивать, а она не всегда сможет ответить ему. Поэтому она взяла себя в руки и отодвинулась от него.

— Я не хочу сейчас отвечать на ваши вопросы.

— Вы никогда не рассказывали, каким отцом был Чак. Почему?

— Вы меня об этом не спрашивали.

— Ну, вот теперь я спрашиваю!

— Я уже сказала вам, что не хочу сейчас давать интервью! Уже поздно. Я устала.

— И вы лжете! — Он сжал ее руку и почувствовал, как заколотилось ее сердце.

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

Дилан по горло был сыт ее уклончивыми ответами. Любование ее лицом не поможет выяснить правду.

— Каждый раз, когда я задаю вам некоторые вопросы, вы даете мне заранее продуманные, словно отрепетированные ответы! Почему? Почему вы упорно ретушируете образ Чака Рокуэлла?

Его пальцы, сжимавшие ее руку, причиняли ей меньше боли, чем вопросы, ответы на которые она заранее продумала, чтобы ввести его в заблуждение ради собственной безопасности и безопасности детей.

— Он был моим мужем! Такой ответ вас устроит?

В ее голосе он услышал дрожь.

— Нет! — Он уже сформулировал для себя версию и теперь ее озвучит! — Если ваш брак по всем статьям удовлетворял Дженис Рокуэлл, Она была бы счастлива! Чак был ее единственным сыном, и после его гибели кто-то должен был унаследовать все имущество семьи.

Второй раз за время их знакомства он увидел, как побледнело ее лицо, но сейчас эта бледность была вызвана не страхом, а гневом. Взрыв этого гнева он почувствовал собственными пальцами. Этого он и добивался. Ему хотелось пробить брешь в ее самообладании и добраться до правды. И до нее.

— Отпустите меня! — Ее голос явственно дрожал.

Позади них в камине треснуло полено, выбросив пучок искр за экран. Оба этого не заметили.

— Сначала я хочу получить ответ!

— По-моему, вы его уже получили!

— И вы хотите, чтобы я поверил в эту ложь?

— Я никого не ругаю, как вы думаете!

И это была самая большая ложь, которую Эбби прекрасно понимала. Она лишь заботилась о детях и себе, и его обвинения оскорбили ее. Но что толку убеждать его и нарываться на новые оскорбления?

— Хорошо! Я вам расскажу все, что вы хотели услышать, и делайте с этим что угодно. Да, я хотела эксплуатировать свой брак, нажиться на известности и репутации своего умершего мужа. Дженис Рокуэлл прочтет вашу книгу, и я хочу убедиться, что она останется довольна ею. Я хочу, чтобы она прочла, что наш брак с Чаком был прочным и дружным. А грязь, которую вы накопаете, будет исходить не от меня! Вы удовлетворены?

Дилан отпустил ее руку. В течение секунды она подтвердила все, что он думал о ней, и опровергла все, что он начинал чувствовать.

— Да, я удовлетворен.

— Прекрасно! Если у вас остались вопросы, задайте их завтра.

Дилан смотрел ей вслед, размышляя, как еще долго ему придется работать, чтобы отделить ложь от правды.

Обычно Эбби просыпалась легко, и первая половина чашки утреннего кофе приводила ее в бодрое состояние. Сегодня она задержалась в постели. Все тело ломило, в висках пульсировало. Приписав свое недомогание беспокойной ночи, она вяло погрузилась в домашние хлопоты.

Мальчики весело завтракали в кухне. Вечерняя ссора была уже забыта, ребята не отличались злопамятством. После того как Эбби проводила детей в школу, она решила побаловать себя еще чашечкой кофе, чтобы окончательно войти в норму и заняться обычными домашними делами.

Она надела пальто и вышла во двор. Светило яркое солнце, в воздухе пахло весной, но Эбби дрожала. Она даже пожалела, что пренебрегла теплым свитером. Наверное, простудилась, решила она, почувствовав боль в затылке. Но времени на болезни у нее не было. Почти на автопилоте она собрала в корзину свежие яйца и пошла в конюшню.

Нужно было убрать стойла, накормить и вычистить лошадей. Впервые за долгое время она почувствовала отвращение к работе. Она беспрестанно убирала за другими, решала неотложные проблемы. Когда же у нее появится время на себя? Время на то, чтобы свернуться калачиком с книжечкой и так провести весь день.

Книга… Почти засмеявшись над собой, она ухватила поводья. Некогда думать о книгах… особенно об этой. Она забыла, что ей можно причинить боль. Как давно она не соприкасалась с кем-то, кто мог…

Прижав пальцы к глазам, Эбби оборвала себя. Она не могла назвать свои отношения с Диланом затруднительными. Бизнес и только бизнес, выгодный для них обоих, — вот что это такое. Для нее не имело, не могло иметь значения то, что он считает ее авантюристкой. Эбби полагала, что это еще самое мягкое слово, которым он ее называет. Если она пойдет на поводу у своих задетых чувств и выгонит его, это ей ничего не даст. И вообще, она подписала бумаги и обязана его принимать.

И когда настанет конец ее обязательствам? Эбби вывела первых двух лошадей в загон, отпустила их и вернулась в конюшню. Она имела обязательства перед Чаком, перед детьми.

Теперь из-за них она снова связана обязательствами, пусть и косвенными, перед Чаком. Так что пусть Дилан Кросби думает о ней что хочет, раз он пишет книгу.

Усталая, она приложила руку к боку мерина. Его тело было прохладным и дружелюбным. Господи, как ей нужен друг! Может ли она ясно мыслить, если в голове стучит? И все же надо. Вчерашний взрыв ярости, должно быть, дорого ей обойдется. Если Дилан будет думать о ней самое плохое, не отразится ли это на тоне книги? Черт, какое ему дело до причин, по которым ему поручили писать эту книгу? Каковы бы ни были эти причины, ему за нее заплатят. Ее мотивы не имеют ничего общего с историей жизни Чака. И все же ни в коем случае их нельзя сбрасывать со счетов.

Она снова вышла и вернулась за остальными лошадьми. Может быть, когда она приберет конюшню, ее голова прояснится. Тогда она поймет, как правильно вести себя с Диланом.

Она вспомнила то утро, когда солнце ярко освещало ее лицо и он держал ее. Хотел ее. Она до сих пор помнила его взгляд, вкус его губ, когда они прикоснулись к ее губам. На мгновение, на одно короткое мгновение она имела слабость пожелать, чтобы он оказался тем человеком, на которого она могла бы положиться, которому могла бы доверять. Это было глупо. Еще до того, как они встретились, она знала, что он просто профессионал, выполняющий свою работу. Как и она.

К тому времени, как она закончила убирать первое стойло, ее лицо было покрыто потом. Она взяла вилы, чтобы приняться за второе, и они показались ей тяжелее, чем обычно.

— Мне кажется, вы могли бы нанять себе пару работников.

Дилан стоял в дверях, солнце светило ему в спину, лицо оставалось в тени. Эбби прекратила работу и искоса посмотрела на него:

— Правда? Я подумаю.

Он взял вилы, но лишь оперся на них.

— Эбби, почему бы вам не прекратить этот маскарад… ну, я имею в виду упорно исполняемую вами роль домохозяйки, которая работает от зари до зари, чтобы содержать семью?

Она снова принялась за работу.

— Я пытаюсь произвести на вас впечатление.

— Не трудитесь. Книга будет не о вас, а о Чаке Рокуэлле.

— Прекрасно. Вот только уберу этот навоз и перестану.

Итак, у нее имеются коготки. Его пальцы сжимали потрепанную деревянную рукоятку, пока он нарочно не отпустил вилы. Ему хотелось достучаться до нее, но приходилось сохранять самообладание.

— Послушайте, если мы не придем к согласию, книга не получится. Поскольку мы оба хотим, чтобы она продвигалась, давайте прекратим игру.

— О'кей. — Нуждаясь в короткой передышке, она остановилась и оперлась на вилы. — Чего вы хотите, Дилан?

— Правды или наибольшего приближения к правде. Вы были женой Рокуэлла на протяжении четырех лет. Это означает, что некоторые стороны его жизни вам известны лучше, чем кому-либо. Именно о них я и хочу от вас услышать. Вам платят за то, чтобы вы мне о них рассказали.

— Я сказала вам, что буду говорить только при включенном диктофоне, только так! — Она вернулась в стойло. — А сейчас мне нужно закончить свою работу.

— Да бросьте валять дурака! — Он схватил ее за отвороты пальто и вытащил из стойла. Ее вилы выпали из рук, стукнув о бетон. — Верните всех, кто обычно работает на вас, а сами уделите внимание мне. Я устал понапрасну тратить время!

— Вы имеете в виду мой штат прислуги? Жаль, но я всем дала месячный отпуск! Если вы хотите работать, тащите сюда всю вашу аппаратуру! Мое же дело навести порядок в конюшне!

— Кто вы, черт возьми? — спросил он, встряхнув ее. И с удивлением увидел, как подогнулись ее колени. Поддержав ее, он властно прижал ее к стенке стойла. — Что с вами?

— Ничего. — Она попыталась оттолкнуть его руки, но покачнулась. — Я не привыкла, чтобы меня хватали за грудки!

— В подземке вас толкают гораздо сильнее! — пробурчал он. Ему стало стыдно за свою грубость, и он отпустил ее.

— Подземка вам знакома больше, чем мне, — огрызнулась Эбби и нагнулась за вилами. Голова закружилась, и она была вынуждена опереться на перила стойла.

— Проклятие! — Дилан схватил ее за плечи. — Слушайте, если вы больны…

— Я не больна и вообще никогда не болею! Просто немного утомилась!

Взглянув на ее лицо, он заметил неестественную бледность. Сдернув перчатки, он приложил руку к ее лбу.

— Да вы же горите!

— У меня только небольшая температура! — ответила она немного визгливым голосом, впадая в легкую панику. Ей именно сейчас так требовалась поддержка, пусть даже от постороннего человека. — Оставьте меня в покое, мне нужно закончить работу!

— Я не могу смотреть, как вы мучаетесь! — воскликнул Дилан, хватая ее за руки.

Ирландский характер Эбби очень редко прорывался в слепом гневе. Это было привилегией ее родных. При всех жизненных трудностях и конфликтах она сохраняла спокойствие. Но сейчас она взорвалась и с невероятной силой выдернула руку и пихнула Дилана в грудь, вытолкнув его из стойла.

— Мне наплевать, на что вы можете или не можете смотреть! Мне все равно, что вы обо мне думаете! Контракт, который я подписала, не дает вам права вмешиваться в мою личную жизнь! Я сообщу, когда у меня найдется время для ответов на ваши вопросы! Считаете ли вы, что я перед вами разыгрываю спектакль или просто валяю дурака, мне все равно! У меня есть работа, которую я обязана выполнить! А теперь идите вы к черту!

Задыхаясь, она повернулась, схватила ручки тачки и приподняла ее, но тут же бессильно опустила обратно.

— Вы взяли слишком много. — Дилан уже был сыт по горло и ею, и собой, но что делать, ради книги придется терпеть! Сейчас он понимал, что леди нужно срочно уложить в постель. На сей раз, когда он взял ее за руки, она уже только сделала робкую попытку освободиться от него.

— Уберите от меня ваши руки!

— Детка, я всю неделю делал все возможное, чтобы держать их подальше от вас! — засмеялся он. Когда она споткнулась, он, выругавшись, поднял ее на руки. — На сей раз нам обоим придется потерпеть присутствие друг друга!

— Вы меня понесете? — дрожа, спросила она и уронила голову на его плечо. — Но я же еще не закончила!

— Угу. Что еще?

— Яйца!

— Я вернусь за ними, когда уложу вас в постель!

— В постель? — ужаснулась она. Сквозь меркнущее сознание она все же поняла, что они уже на крыльце. — Я не могу ложиться спать! Еще не закончено с лошадьми, а сегодня мистер Йоргенсен приедет с покупателем жеребенка. Тот хочет посмотреть на будущую маму. Мне обязательно нужно продать этого жеребенка!

— Уверен, мистер Йоргенсен не приедет за жеребенком, если узнает, что у вас грипп!

— Грипп? У меня нет никакого гриппа, просто немного знобит!

— У вас грипп! — Дилан положил ее на постель и начал стаскивать грязные ботинки. — Думаю, через несколько дней вы уже будете на ногах!

— Не глупите! — С большим усилием она приподнялась на локтях. — Мне только нужно выпить несколько таблеток аспирина!

— Вы сами разденетесь или вам помочь?

— Я не буду раздеваться, — спокойно ответила она, хотя сейчас единственным ее желанием было желание уснуть.