Удивительная женщина

Дилан все равно сделал какую-то запись.

— И с тех пор вы увлеклись гонками? Довольно странный способ проведения медового месяца.

В некотором смысле все эти несколько лет были медовым месяцем. С другой стороны, медового месяца не было вовсе, не было времени, когда бы они уединились, чтобы притереться и узнать друг друга.

— Я и раньше путешествовала. — Она пожала плечами. — Я и родилась в пути, в буквальном смысле слова. Папа снял маму с поезда, идущего на Дулут[3], и отвез в больницу за двадцать минут до нашего рождения. Десять дней спустя мы снова отправились в путь. Пока я не поселилась здесь, я никогда не жила в одном месте более шести месяцев подряд. То одни гонки, то другие.

— Но международные соревнования вас возбуждали больше?

— В некотором смысле. Но там ради нескольких минут в свете прожекторов проливается много пота.

— Почему вы вышли за него замуж?

Она посмотрела на него. Ее глаза были достаточно спокойны, но ему показалось, что улыбнулась она довольно печально:

— Он казался рыцарем на белом коне. Я всегда верила в сказки.

Глава 4

Она не была с ним честна. Дилану не требовался детектор лжи, чтобы понять, что она все время увиливает от правды. Причем увиливает спокойно, глядя ему прямо в глаза. Только едва заметные изменения голоса, кратчайшие запинки давали знать, что она лжет.

Дилан ничего не имел против лжи. Фактически, в своей работе он привык сталкиваться с нею. Причины лжи бывали самые разные — самосохранение, смущение, желание получше выглядеть в глазах публики. Люди хотели подать себя в наилучшем свете, а уж его делом было найти темные пятна. Ложь или, вернее, причина лжи часто говорила ему больше, чем прямая правда. Как репортер, он твердо усвоил, что историю надо основывать на факте, подтвержденном факте, а право суждения предоставить читателю. Иногда в книге прорывалось его мнение, а вот чувства — редко.

Проблема с Эбби заключалась в том, что он никак не мог понять, что ею движет. Зачем лгать, когда правдой можно увеличить продажу книги? Сенсационность больше способствует читательскому спросу, нежели внушительный слой глянца. Она еще не созрела до того состояния, чтобы описывать свой брак в идиллических тонах, но ей, безусловно, удалось ловко миновать проблемные моменты.

А таковых было предостаточно.

Сидя в одиночестве за столом в своей комнате при свете настольной лампы, Дилан вынул из диктофона дискету. Взглянув на часы, он увидел, что уже за полночь. Все обитатели дома уже давно спали в своих кроватях, но он никогда не придерживался определенного раз и навсегда распорядка дня. Он мог работать как днем, так и ночью, сам устанавливая себе границы времени работы и отдыха. Часы работы не имели для него значения, ему был важен результат.

Вокруг стояла полная тишина, лишь слышался шум ветра за окном. Он был один, но в доме были еще трое симпатичных ему людей.

Он вспомнил, как после выговора матери очаровательные Крис с Беном со слезами ушли спать. Накормить собаку из лучшего маминого фарфора было не самой остроумной идеей, которая могла прийти им в голову. Она никогда не поднимала на них руку и даже не кричала, но от ее интонации и неодобрения мальчики повесили носы. Ловкий прием. Хотя это его забавляло, Дилан старался не сосредотачиваться на этом вопросе. Его ждала работа и женщина, загадку которой ему предстояло разгадать.

Он уже интервьюировал нескольких человек относительно Чака Рокуэлла. Мнения о нем и чувства к нему разнились, но равнодушных среди собеседников Дилана не было: люди или обожали Рокуэлла, или ненавидели его.

Вот, к примеру, Гровер П. Стенхольц. Богатый адвокат из Чикаго, любящий лошадей и связанный личными отношениями с семьей Рокуэлл, он с самого начала ставил на Чака. В течение десяти лет он выполнял при Рокуэлле роль отца, наставника и банкира. Он видел, как молодой водитель из амбициозного новичка превратился в одного из самых знаменитых автогонщиков. Только за год до его гибели Стенхольц перестал оказывать финансовую поддержку своему прославленному протеже.

Дилан быстро отыскал интересующий его фрагмент.

«— Рокуэлл был победителем, дельцом и другом», — доносился низкий и отчетливый голос Гровера. Дилан машинально приглушил звук, чтобы случайно не разбудить ребят, спящих в соседних комнатах.

«— Почему, когда он выиграл международные соревнования, вы перестали ставить на него?»

Последовало долгое молчание, затем какой-то шуршащий звук. Дилан вспомнил, что Стенхольц вынул сигару и долго ее разворачивал.

«— Как я уже объяснял, мой интерес к Чаку не был чисто финансовым. Меня связывала близкая дружба с его отцом и матерью. — Опять молчание, Стенхольц закурил сигару. — Чак с самого начала уже был победителем. Это ощущалось в его взгляде. Красавец, он питал невероятную любовь и уважение к спорту. Он был… особенным.

— В каком смысле?

— Он стремился к вершине. Ставил я на него или ему приходилось выискивать деньги на гонки, он стремился к вершине.

— А он не мог воспользоваться деньгами Рокуэллов?

— Для гонок? — Голос Стенхольца звучал хрипло. — Деньги Чака находились под надежной опекой. Дженис обожала этого мальчика. Она бы никогда не дала ему денег на то, чтобы он ездил со скоростью сто пятьдесят миль в час. Поверьте мне, она поносила меня за то, что я это делаю, но мальчик был упрям. — Вздох, задумчивый, полный сожаления. — Такие люди, Как Чак, появляются не каждый день. Гонки требуют некоторого высокомерия и некоторой скромности. Они требуют здравого смысла и презрения к опасности. Такое вот равновесие. Он был предан своей профессии и мечтал сделать себе имя. Я всегда спрашивал себя, не в том ли заключалась проблема, что он за слишком короткий срок одержал слишком много побед. Чак начал считать себя непобедимым. И неприкасаемым.

— Неприкасаемым?

Опять пауза, колебание, затем тихий вздох.

— Что бы он ни делал и как бы он это ни делал, все было правильно только потому, что это делал он. Если вы понимаете, что я хочу сказать, он забыл, что он человек. Чак Рокуэлл находился в острых разногласиях с самим собой. Если бы он не разбился в Детройте, он бы мог разбиться где угодно. Я счел, что, если перестану оказывать ему поддержку, это заставит его задуматься.

— Что вы имеете в виду «в острых разногласиях с самим собой»?

— Чак ездил на собственном моторе. Рано или поздно он бы сгорел.

— Наркотики?

— Я не могу это комментировать, — ответил собеседник сухим, бесстрастным голосом адвоката.

— Мистер Стенхольц, ходили слухи, что в течение некоторого времени перед своей гибелью Рокуэлл принимал кокаин!

— Если вы хотите найти доказательства этого, вам придется поискать в другом месте! В Чаке не умер замечательный человек, но все же что-то в нем было! Я это помню».

Недовольный, Дилан остановил запись. Другие источники, отказавшиеся говорить при включенном диктофоне, ясно рассказывали ему, что у Чака развилась опасная зависимость от наркотиков. Но во время своей последней гонки он был чист. При вскрытии это было выяснено совершенно определенно. Однако выявились и другие интересные моменты.

Следующая дискета была помечена как «Бруэр».

Лори Бруэр была сестрой человека, который спонсировал Чака весь предыдущий год. Она была разведенной бывшей моделью, очень любила рисковых мужчин и за входные билеты на гонки предпочитала расплачиваться натурой.

Во время роковой гонки в Детройте жены Рокуэлла среди зрителей не было. Но его любовница была.

Дилан вставил дискету и включил диктофон.

«— Чак был самым захватывающим, динамичным человеком из всех, кого я знала! — Голос Лори выдавал сдержанную чувственность южанки. — Чак Рокуэлл был настоящей звездой, быстрой и горячей! Он знал себе цену! Мне нравится это человеческое свойство.

— Миссис Бруэр, вы почти год были постоянной спутницей Чака.

— Любовницей! — поправила она. — И не стыжусь этого! Он был таким же страстным любовником, как и гонщиком! Ничего не делал наполовину! — Она рассмеялась теплым, сладким смехом. — Как, впрочем, и я!

— Вас не смущало, что он был женат?

— Нет! Я была с ним, а ее не было! Да и какой это брак, если люди видятся друг с другом три-четыре раза в год?

— Юридически они были женаты!

Дилан вспомнил, как при этом замечании она лишь добродушно пожала плечами.

— Так или иначе, он все равно собирался развестись с ней! Проблема была лишь в том, что она имела право полновластно распоряжаться его банковским счетом. Но адвокаты обещали урегулировать этот вопрос».

Дилан выключил диктофон. Во время бесед с Эбби он никогда не слышал от нее слова о разводе. Возможно, Чак просто обманывал Лори, но вряд ли такая женщина позволила обманывать себя столь длительное время. Если делу о разводе был дан ход, Эбби наверняка делала все, чтобы препятствовать процессу.

Дилан пока не расспрашивал об этом Эбби и не упоминал о Лори. Он понимал, что эти вопросы оттолкнут ее от него. Значит, пока эту тему нужно пропустить. Только терпеливая работа с Эбби поможет ему добиться от нее нужных сведений!

Он отложил дискеты с рассказами гонщиков, механиков, многих женщин и выбрал ту, на которой стояла отметка «Эбби». Его не смущало, что из всех дискет только эта была помечена именем. Он перестал думать о ней как о миссис Рокуэлл. Эту дискету он случайно закатил сегодня утром в угол гостиной. Эбби отправилась в прачечную, а он уже много лет не видел, как женщины выполняют эту незаметную, довольно длительную и утомительную работу. На дискете была записана какая-то незамысловатая песенка пятидесятых годов с обязательными тру-ля-ля и о-хо-хо.

Войдя в прачечную, Дилан увидел, что ее волосы собраны в «конский хвостик», элегантно подчеркивающий ее изящные скулы. Эбби была во фланелевой рубашке огромного размера, в толстых носках и раздолбанных башмаках. Сзади нее в печке полыхал огонь. Она выглядела настолько довольной и умиротворенной, что ему не захотелось тревожить ее. Но работа для него — прежде всего! Дилан снова включил диктофон.

«— Гонки как-то вредили вашему браку?

— Не забывайте, Чак уже был гонщиком, когда я стала его женой. — После медово-приторного голоска Лори Бруэр голос Эбби звучал спокойно и сдержанно. — Гонки были частью моей семейной жизни.

— Значит, вам нравилось присутствовать на гонках в качестве зрителя?

Она сделала долгую паузу, подыскивая верные слова.

— В некотором смысле, думаю, Чак бывал в наилучшей форме, когда сидел за рулем. Он был потрясающе, почти невероятно компетентным. Уверенным, — добавила она, глядя куда-то за спину Дилана, словно заглядывая в свое прошлое. — Настолько уверенным в себе, что мне никогда в голову не приходило, что он может проиграть гонки и тем более потерять контроль.

— Но после первых восьми-девяти месяцев вы перестали сопровождать мужа.

— Я ждала появления Бена. — Она чуть заметно улыбнулась, вынимая из корзины маленький поношенный свитер. — Мне стало трудно скакать из города в город, с гонок на гонки. Чак был… — Тут, заметил Дилан, ее тон несколько изменился. — Он был очень понимающим. Вскоре мы купили этот дом. Купили, имея в виду некую пристань. Мы с Чаком полагали, что Бену, а затем и Крису нужна некоторая стабильность.

— Трудно представить такого человека, как Чак Рокуэлл, в такой глуши. Но он ведь не остепенился, правда?

Она очень аккуратно сложила ярко-красную хлопчатобумажную фуфайку.

— Чаку нужна была пристань, как и любому другому. Но ему также нужны были гонки.

Мы сочетали одно с другим».

Увертки, подумал Дилан, останавливая запись. Полуправда и откровенная ложь. Что за игру она ведет? И зачем? Он уже довольно хорошо ее знал и был уверен, что она не глупа. Наверняка она знала об изменах мужа, особенно о его отношениях с Лори Бруэр. Защищает его? Казалось маловероятным, что она могла защищать человека, который ее обманывал, обманывал неприкрыто, прилюдно, даже не пытаясь это скрывать.

Была ли она женщиной, довольствующейся ролью второго плана и поддерживающей тепло семейного очага? Или у нее были далекоидущие планы?

И что за человек был Чак Рокуэлл? Эгоистичный автогонщик, щедрый любовник или понимающий муж и отец? Дилану с трудом верилось, что в человеке могут сочетаться три эти ипостаси. Только Эбби могла дать ему ответы, в которых он так нуждался.

Проведя рукой по волосам, он отодвинулся от стола. Ему хотелось кое-что записать на бумаге. Сделав это, он, может быть, увидит все в какой-то перспективе. Дилан посмотрел на свой ноутбук и на записи. Надо выпить кофе, решил он. Ночь предстоит долгая.

В коридоре горел тусклый свет. Он машинально взглянул на дверь спальни Эбби. Дверь была приоткрыта, и в комнате темно. Ему захотелось подойти и открыть дверь чуть шире, чтобы увидеть ее при свете, проникающем из коридора.

Есть ли ему дело до ее частной жизни? А ведь он въедливо, настойчиво вторгался в ее частную жизнь своими расспросами. Он обналичил чек, который давал ему это право.

Нет, плевать ему на ее частную жизнь. Вот чувство самосохранения — совсем другое дело.

Если он заглянет, ему захочется до нее дотронуться. А если дотронется, то уже не сможет отойти. Поэтому он вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице.

Огонь в камине гостиной горел низко и ровно. Однажды вечером он наблюдал, как Эбби прикрывала его, и вынужден был признать, что она делает это лучше, чем сделал бы он. Он прошел по коридору на кухню.

Эбби сидела в темноте у барной стойки. Кухня освещалась только камином и слабым светом луны, проникающим снаружи. Она положила локти на стол, между ними стояла чашка чая. Подбородок она подпирала обеими руками, отчего показалась ему невыносимо одинокой.

— Эбби?

Она подскочила. Было бы странно, если бы он не заметил, как бледно ее лицо, еще до того, как она встревоженно посмотрела на него.

— Простите, я не хотел вас напугать.

— Я не слышала, как вы вошли. Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось. Просто мне захотелось кофе. — Но вместо того, чтобы подойти к плите, он направился к ней. — Я думал, вы давно спите.

— Не могу заснуть. — Она не пригладила волосы и не запахнула отвороты халата. — Вода, наверное, еще горячая, я только что заварила себе чай.

Дилан сел на табурет рядом с ней.

— Мучают проблемы?

— Нет, вина!

Дилан боролся с инстинктом репортера и желанием приголубить ее.

— Какая вина? — осторожно спросил он.

— Вина перед Крисом! Как он плакал, когда я прогнала его спать, не позволив досмотреть его любимую передачу!

Дилан не знал, смеяться ли ему над собой или над ней.

— Ну, это мелочь! Утром все забудется!

— Ну, и всего-то расколотили одну тарелку! Они мне никогда не нравились. Я редко ими пользовалась. — Эбби подняла чашку, но пить не стала.

— Угу. А может быть, отнести парочку их в конюшню для лошадей?

Эбби удивленно разинула рот, а потом рассмеялась. На этот раз она все же выпила свой чай. Это немного облегчило легкую боль в горле.

— Я бы не стала заходить так далеко! Дженис подарила их Чаку, Чаку и мне! Это веджвудский фарфор!

— Тогда к ним надо относиться с должным уважением! — Дилан не пропустил ее промаха. — Так что же за проблемы мучают вас на самом деле?

— Я очень не хочу терять самообладания!

— Вы? Но вы же никогда даже не повышали голоса!

— Чтобы потерять самообладание, вовсе незачем вопить во весь голос. — Она посмотрела в окно и пожалела, что на улице еще так холодно. Будь потеплее, она бы уселась на крыльце и смотрела на небо. — В конце концов, это была всего лишь тарелка!

— И это было всего лишь телешоу!

Эбби со вздохом откинулась на спинку стула.

— Вы считаете меня глупой?