Помоги проекту - поделись книгой:
Тут Туклик снова стал серьезным.
— Я хочу, чтобы вы усвоили: то, что мы проделали с вами, может быть в любой момент проделано снова, только наши устройства станут более долговечными, более универсальными. Мы можем расширить ваши мыслительные способности, перестроить кости и сухожилия, улучшить кровеносную и лимфатическую системы и сделать еще многое другое. Ваша левая рука снова станет здоровой и будет сильнее, гибче, чем раньше. Я уже не говорю о зубах и прочем…
— Короче, вы предлагаете мне безупречное здоровье. Вторую молодость!.. — Я рассмеялся. Мне было совершенно ясно, что без подвоха здесь не обошлось. Сгудон, спору нет, обладал такими возможностями, какие нам и не снились, однако инопланетяне никогда и ничего не делали просто так. Любой пустяк должен приносить доход — именно такой лозунг мог быть начертан на знамени этой меркантильной расы, если бы, конечно, они опустились до такого бессмысленного расточительства, как знамена. Я, во всяком случае, давно усвоил, что сгудонцы никому ничего не давали бесплатно.
— Что еще у вас в запасе, Туклик? Вечная жизнь? Бессмертие?..
— В каком-то смысле — да, — ответил он спокойно и совершенно серьезно. — Во всяком случае, здоровье и долголетие я могу вам обещать.
— И что я должен отдать вам взамен? Свою бессмертную душу?
Но Туклик не принял шутки, хотя был отлично знаком с земными религиозными представлениями.
— Скоро наступит критическая стадия, — сказал он. — И вы должны будете предпринять некое действие.
Я вздохнул.
— Я ни о чем вас не просил, Туклик. И то, что вы предлагаете, мне не нужно. Заберите ваши приборы, позвольте мне остаться таким, каков я есть. Пожалуйста…
— Наша империя велика, Лэмб. Многие служат нам верой и правдой.
— Вот именно, Туклик! Это ваша империя, а не моя.
— Вы ошибаетесь, она и ваша тоже. Вы — здесь, значит, Земля тоже здесь. Вы — ее часть, и следовательно, часть империи.
Лимузин остановился у дома Пола Силза.
— Боюсь, Туклик, что когда этот критический момент настанет, я вас разочарую, — сказал я. — Ведь вы, вероятно, осведомлены о моем прошлом?
Он кивнул.
— Да, мы знаем… — Туклик сделал знак водителю. Тот вышел и, обогнув лимузин, открыл передо мной дверцу. Я выбрался наружу, но тут же снова наклонился и заглянул в салон.
— Я ничего не обещаю Туклик. И буду только рад, когда ваши устройства наконец сломаются и выйдут «естественным путем».
Но он только улыбнулся, и водитель захлопнул дверь машины.
Глава 4
Мой Лейт делит город надвое;
Вот повод для печали…
Прошло две недели, и мне начало казаться: все, что наговорил мне Туклик, было просто неудачной шуткой. Я действительно чувствовал себя лучше, чем обычно, однако и в супермена не превратился. Мои колени все так же скрипели по утрам, и после долгих дневных прогулок знакомо ныла усталая поясница. Иными словами, что бы собой ни представляли, как бы ни функционировали тукликовы «устройства», их действия я почти не ощущал.
Но если я чувствовал себя вполне сносно, Льюкарс явно переживал не лучшие времена. Напряженность в отношениях между старыми колонистами и младокаледонцами с каждым днем нарастала, хотя случаев насилия больше не было.
Я много гулял по городу и видел, чувствовал все это. Эмоции кипели в людях, как перегретый пар в котле, грозя каждую минуту вырваться наружу. Это было видно по тому, как представители двух партий косились друг на друга на улицах, как сквозь стиснутые зубы разговаривали в лавках и кафе, и хотя даже до словесных перепалок дело доходило редко, мне, постороннему, было очевидно, что скорый взрыв неизбежен.
Бейли, первый помощник Клариссы Дюбуа и фактический вице-губернатор, с каждым днем все яростнее обрушивался на Пола Силза и других сотрудников «Обсервера», обвиняя их во всех смертных грехах, так как, по его мнению, именно они были виновны в нагнетании напряженности. По инициативе Бейли офис генерал-губернатора даже начал издавать собственную ежедневную газету. Как писал в редакционной статье первого номера сам Бейли, это было сделано «в интересах справедливости», дабы граждане колонии имели доступ к «объективной информации».
Новая газета, равно как «Обсервер», а также груды писем, которые ежедневно поступали главным редакторам обоих изданий, служили, однако, лишь дополнительным напоминанием о том, что, несмотря на отсутствие явных проявлений экстремизма, источник напряжения продолжает свое подспудное существование. Глухая ненависть, тлевшая в сердцах молодежи и старых колонистов, могла каждый день вылиться в новые взрывы, уличные столкновения и прочие беспорядки.
Как-то вечером мы с Силзом возвращались домой из редакции «Обсервера», где я встречался с редактором, предложившим мне написать серию статей. По дороге я в очередной раз попытался обсудить с Полом сложившуюся ситуацию, однако мой молодой приятель был против обыкновения немногословен. Сегодня утром он получил по электронной почте-письмо с угрозами в свой адрес. Это было не первое послание подобного рода, и хотя Пол старался не обращать на них внимания, количество начинало переходить в качество, и он чувствовал себя подавленным. В конце концов я оставил попытки разговорить его и стал смотреть в боковое окно машины. По стеклу медленно стекали дождевые капли — в Льюкарсе опять шел дождь.
До дома Пола, где я прожил все эти несколько недель, оставалось чуть больше мили. Молодой журналист мне очень нравился; общаться с ним, а также с его сестрой и ее подругой, мне было легко и приятно. Несмотря на разницу в возрасте, мы четверо отлично ладили и почти всегда понимали друг друга. Пол, во всяком случае, явно считал, что на мое мнение можно положиться, поэтому все трое нередко обращались ко мне за советом по тому или иному вопросу. Чаще всего они, конечно, спрашивали, что я думаю о причинах нынешнего кризиса и как лучше всего выйти из сложившейся ситуации, и я изо всех сил старался быть им полезным. Был ли я в своих оценках объективен и беспристрастен? Были ли они правы, считая меня авторитетом в политических вопросах? Мне казалось, что да. Я надеялся на это. И все же о своем разговоре с Тукликом я не сказал им ни слова.
Крупные капли воды косо ползли по стеклу окна. Иногда они сливались друг с другом и начинали двигаться быстрее. Встречный поток воздуха раздувал их, расплющивал по стеклу, сгонял в угол окна. Ветер, дождь, тряска — эти три силы словно сговорились между собой и теперь действовали заодно, стараясь как можно скорее столкнуть дождевые капли куда-то в небытие, в забвение.
Впрочем, пришедший на ум образ не понравился мне — слишком точно он отражал происходящее и слишком мало в нем было надежды. Сильно тряхнув головой, чтобы отогнать мрачные предчувствия, вызванные видом гибнущих в безвестности водяных капель, я стал смотреть сквозь мокрое стекло на дома вокруг. Это продолжалось недолго. Вскоре Силз притормозил и свернул в ворота сада — на короткую гравийную дорожку, ведущую к его дому.
Пол жил в одноэтажном каменном домике — довольно простом и маленьком, но зато перед ним был довольно широкий двор. Земля во дворе была покрыта похожей на мох сизовато-зеленой губчатой растительностью, которую они здесь называли травой. Еще во дворе рос могучий красавец-дуб с толстым коричневатым стволом и глянцевыми ярко-желтыми листьями. Его нижние ветви нависали над подъездной дорожкой, а тень от кроны была такой большой, что накрывала не только двор, но и половину дома.
Этим вечером я собирался поработать. Каким бы обманчивым ни было царившее в городе спокойствие, сосредоточиться на поэзии оно позволяло, и мне казалось, что я сумею написать несколько стихотворений, отталкиваясь от моих первых впечатлений — от картин и звуков, которые встретили меня на Каледонии. Замахиваться на что-то большее я пока не отваживался, ибо эмоциональная сторона жизни колонии еще не была мне окончательно ясна.
Достав свой портативный универсальный экран, я засел за работу. За год, прошедший с тех пор, как я его приобрел, экран успел стать мне верным другом и помощником. Его активная матрица могла преобразовывать написанные от руки строки в печатный текст, так что я мог видеть и рукописный вариант стихотворения, и примерную версию того, как оно будет выглядеть в книге. Поначалу наличие двух изображений изрядно меня раздражало, но вскоре я привык к этой особенности своего портативного экрана и уже не мог без нее обходиться. Глядя на печатный вариант стихотворения, я мог лучше прочувствовать его форму и иногда глубже вникнуть в смысл написанного, поскольку, по моему глубокому убеждению, содержание и сила воздействия любого стихотворения — в особенности написанного «белым стихом» — во многом зависит от расположения строк и слов в них. Экран же позволял мне исправить в готовом стихотворении те мелкие погрешности, которые я обычно замечал, только когда держал в руках вышедшую из типографии книгу.
Набросав начерно несколько строк, я надолго задумался, подыскивая подходящую рифму для последней строфы, которая помогла бы мне сохранить мысль. Краем уха я слышал, как Пол включил в соседней комнате телевизор. Передавали специальный выпуск новостей, посвященный тому, что официально именовалось в Льюкарсе «Нашими небольшими проблемами». Сначала я не особенно прислушивался к тому, что говорил диктор, но постепенно его голос все глубже проникал в мое сознание, и в конце концов я не выдержал и отложил работу (что в любом случае было самым правильным, поскольку я на собственном опыте убедился: если не можешь найти рифму, лучше встать и пройтись, а не стараться «высидеть» ее). Выйдя в соседнюю комнату, я присоединился к сидевшим перед телевизором Полу, Полине и Дженнис.
Я испытал странное чувство, увидев на экране телевизионную версию того, что произошло со мной и с Полом больше двух недель назад. Видеоряд сражался в моем сознании с моими же собственными воспоминаниями! Неужели на улицах было так много людей, недоумевал я. Действительно ли от сожженной машины поднимался такой черный, жирный дым? Может ли быть, чтобы бросивший меня на землю взрыв изуродовал столько домов и оград?
Передо мной было как будто две реальности — совсем как несколько минут назад, когда, работая над стихотворением, я сравнивал между собой рукописный и набранный тексты. Взрыв, который произошел на моих глазах, помнился мне совсем другим, и я готов был возмущаться, протестовать, но передо мной были документальные кадры — неопровержимые свидетельства того, что я ошибался. Должно быть, поэтому, глядя на экран телевизора, я не на шутку рассердился. Мне казалось ужасно несправедливым, что события, зафиксированные бездушными видеокамерами, оказались совсем не такими, какими я их помнил. Немного облегчения принесли мне и слова Пола, который объяснил, что события, частично заснятые на пленку им самим и случайно оказавшимся в толпе видеолюбителем, были впоследствии восстановлены с помощью компьютера на основе свидетельств очевидцев. В этой демонстрации якобы документального репортажа я продолжал видеть какой-то подвох и, к несчастью, не ошибся. Появившийся на экране комментатор — седовласый представительный мужчина, явно принадлежащий к поколению первых колонистов — заявил, что, по мнению властей Льюкарса, вдохновителем и организатором взрывов, чудом не приведших к человеческим жертвам, является «известный лидер так называемых младокаледонцев, местный журналист Пол Силз».
Несколько мгновений мы все сидели, как громом пораженные. Потом Пол пошевелился в кресле и простонал:
— О, Господи!.. Вот что получается, когда единственная на планете телевизионная станция оказывается в руках правительства! Как бишь они сказали?.. «Вдохновитель и организатор»?.. Ну и ну!
Полина нервно усмехнулась.
— Ты давно хотел прославиться, Пол! Вот тебе, пожалуйста…
— Не такую славу я имел в виду. — Он покачал головой и улыбнулся. — Хотя лучше скандальная известность, чем никакой.
Полина откинула назад свои густые рыжие волосы.
— Нет, Пол, кроме шуток, это может быть опасно. Похоже, тебя специально подставляют.
— Да, — вставил я. — Тебе нужно быть очень осторожным, Пол. Эта передача превратила тебя в мишень. И если раньше у старших колонистов не было конкретного врага, то теперь у них есть ты. Впрочем, опасность грозит не только тебе, но и Полине, и даже Дженнис.
— О, нет, мистер Лэмб, я не думаю, что в городе может повториться что-то похожее, — возразила Дженнис. — Жители Каледонии никогда не были склонны к насилию. Хотя, — добавила она поразмыслив, — положение действительно складывается неприятное.
Пока она говорила, я смотрел на нее. Дженнис была высокой — всего на дюйм-полтора ниже меня — и стройной, но не худой, а спортивной, атлетически сложенной молодой женщиной. Темно-русые прямые волосы были острижены довольно коротко и едва доставали Дженнис до плеч. Ее миловидное лицо с высокими скулами и узкими, как у азиаток, глазами, начинавшими задорно сверкать, когда она улыбалась, производили на меня сильное впечатление. Иными словами, это был мой тип. Тридцать лет назад я регулярно влюблялся в таких женщин.
— Объяснить эти взрывы довольно трудно, — продолжила Дженнис после небольшой паузы. — Я уверена, что это не молодежь, но я так же не могу представить, чтобы старые колонисты пошли на такое. В конце концов, мы же их дети!.. Неужели весь этот шум поднялся только из-за того, как следует относиться к анпикам? Просто в голове не укладывается!..
— Ну, положим, с этого все началось, — сказал Пол, — но сейчас вопрос не только в этом. Противоречия между молодежью и старшим поколением не исчерпываются одной лишь проблемой аборигенов. На данном этапе речь идет ни больше ни меньше, как о свободе слова и о свободе печати. С самого начала у нас на Каледонии была представительная демократия, но сейчас, как мне кажется, мы понемногу сползаем к диктатуре. А это, поверьте мне, вопрос далеко не формальный. Возможно, от того, какая форма правления установится на Каледонии, будет зависеть само существование колонии.
— Жаль, что противостояние зашло так далеко. Теперь колонистам будет трудно найти общую почву, чтобы договориться, — вздохнула Дженнис.
— Нет и не может быть ничего общего между свободой и диктатурой! — с горячностью возразил Пол. — А диктатура — это как раз то, к чему стремится Бейли. Он считает, что может управлять колонией, как своей вотчиной, и что сгудонцы будут спокойно за этим наблюдать.
— Ты действительно полагаешь, что Сгудон не станет вмешиваться? — удивился я.
— А зачем ему вмешиваться? — Пол пожал плечами. — Зачем, если все будет тихо-мирно? А я уверен, что все действительно будет очень гладко, очень цивилизованно. Цивилизованней даже, чем сейчас. С точки зрения сгудонцев диктатура даже выгоднее, чем демократия. При диктатуре никто не шумит, никто не протестует…
— Кто знает, что для них выгоднее? — возразила Дженнис. — Ведь мы до сих пор даже не знаем толком, зачем они создали колонию на Каледонии. Они так и не объяснили этого внятно.
Услышав эти слова, я улыбнулся и кивнул в знак согласия. Людям всегда было трудно постичь сгудонскую логику.
— Дженнис права, — сказал я. — Мы знаем, для чего сгудонцам понадобилась Земля. Точнее, мы знаем, что она служит им чем-то вроде подсобного хозяйства, загородной фермы, которая производит зерно и поставляет спирт-сырец, только зачем им столько спирта? Куда они его отправляют? Почему именно спирт, почему не каучук и не ежевичное варенье? И точно так же мы не знаем, для чего им Каледония.
— Мы учили в школе, — подала голос Полина, — что Каледония — это поселок пионеров на границе империи, своего рода опорный пункт и перевалочная база будущих космических трасс. Сгудону все равно бы пришлось колонизовать эту планету, а поскольку по природным условиям она походила на Землю, разумнее всего было заселить ее землянами.
Я пожал плечами.
— Это может быть просто пропагандой, но может оказаться и правдой. Кто знает?..
— Вот именно — «кто знает», — сказал Пол. — Но сейчас речь не о Сгудоне, а о Бейли и его друзьях. Я считаю, что сгудонцы палец о палец не ударят, чтобы помочь нам остановить эту банду.
— То есть ты хочешь сказать, что мы все равно ничего не можем сделать и что кризис неизбежен? — спросила Полина.
Он покачал головой.
— Я не знаю. Но особенных причин для оптимизма у меня нет.
— Может быть, вы можете чем-то помочь, Клиффорд? — спросила Дженнис, поворачиваясь ко мне. — Старшие колонисты относятся к вам с симпатией, молодежь тоже вас уважает, да и сгудонцы, похоже, с вами считаются.
Я расхохотался.
— Мне кажется, — сказал я, — и те, и другие, и третьи относятся ко мне лучше, чем я того заслуживаю. Нет, Дженнис, на вашем месте я бы не стал ставить последние деньги на эту старую лошадку… — (В этом месте я ткнул себя пальцем в грудь.) — Я даже не политик! Я старый школяр и посредственный поэт, который чувствует смерть и торопится опубликовать еще несколько сносных стихотворений.
Дженнис посмотрела на меня почти сердито.
— Зачем вы так говорите, Клиффорд? — спросила она. — Ведь по писательским меркам вы совсем не старый, вам еще писать и писать!.. Лично мне кажется, что вы в отличной форме. Если бы я не знала, что на самом деле вам уже исполнилось шестьдесят пять лет, я бы ни за что не дала вам больше сорока пяти!
Эти слова Дженнис одновременно и польстили мне, и испугали. Неужели я действительно выгляжу настолько моложе своих лет? Способен ли я по-настоящему объективно оценивать свое физическое состояние? Было ли мое хорошее самочувствие естественным или то была работа сгудонских инженеров, медиков, физиологов и Бог знает каких еще специалистов? Остался ли я самим собой или превратился в машину, в искусную подделку, в подобие живого человека? Во второй раз в жизни я боялся доверять себе, своим мыслям и чувствам. Во второй раз в жизни я не знал твердо, кто я.
И все же я сказал:
— Ты молода, Дженнис, а молодость склонна выдавать желаемое за действительное. Но я твердо знаю, что мне немного осталось. Вот закончу свою последнюю книгу, вернусь на Землю и поселюсь на необитаемом острове, чтобы в тишине и покое дожить оставшиеся деньки.
— Как ни жаль, но, похоже, вы говорите серьезно, — вздохнула она.
— Совершенно серьезно, — заверил я ее. — Я заслужил отдых.
Мы еще долго говорили, даже спорили, но так и не пришли к какому-то конкретному решению. Сегодняшний день был нелегким для всех нас; завтрашний обещал быть еще тяжелее, поэтому сразу после ужина мы разошлись по комнатам, чтобы как следует выспаться.
Я некоторое время ворочался на кровати, но потом усталость взяла свое. В конце концов я задремал, но перед рассветом неожиданно проснулся. Голова у меня горела, пижама промокла от пота, влажные волосы прилипли ко лбу, а сердце стучало так громко, что его, наверное, было слышно за пределами комнаты.
Виноваты были сны — кошмарные сны, преследовавшие меня десятилетиями. В них было все, что я когда-то пережил — огонь, взрывы, смерть. Словно наяву, я снова увидел, как умирают вокруг меня поверившие мне люди. Но на этот раз я был не один. Чьи-то глаза проникли даже в мой сон и следили за мной пристально, внимательно, настороженно. Я знал, чьи это глаза. Туклик следил за мной. Следил и ждал.
Никаких других подробностей сна я припомнить не мог. Слишком много лет я потратил, пытаясь забыть детали кошмара, который однажды видел наяву и тысячи раз — в полудреме, во сне, в бреду. Через пару минут я уже успокоился. Сердце перестало отчаянно биться, а прохладный ветерок из открытого окна в гостиной высушил пот и остудил пылающий лоб. Чувствуя, что начинаю замерзать, я встал и вышел в гостиную, чтобы закрыть окно.
До рассвета оставалось каких-нибудь сорок минут. Арран давно опустился за горизонт, и окрестные дома тонули в ирреально-зыбких серых сумерках. Плотный утренний туман, странно похожий на снег, лежал у самой земли плотным белым слоем толщиной фута в три, и от этого казалось, что дома и деревья плывут в воздухе.
И мне это нравилось, нравилась эта иллюзия плавного, безостановочного движения неизвестно куда, неизвестно зачем. Туман лежал передо мной, как белое море, и дома-корабли плыли в нем словно большие серые тени. Лишь коньки крыш и верхушки самых высоких деревьев виднелись отчетливо и резко. Они казались черными, острыми и грозными на фоне неба, которое было словно высечено из однотонного серого гранита, чуть подсвеченного на востоке бледным, розоватым светом.
Я любовался этим зрелищем несколько минут, запоминая, впитывая его в себя. Потом мне пришло в голову, что когда-нибудь плотный туман рассеется не только в буквальном, но и в переносном смысле, и я увижу то, что до этого момента было скрыто от моих глаз. Эта мысль неожиданно успокоила меня. Повернувшись, я отошел от окна и двинулся назад в гостевую комнату, намереваясь поспать еще немного.
Мне всегда лучше спалось на рассвете. Ночи слишком часто тревожили меня, пугали страшными сновидениями, которые окружали меня со всех сторон и отступали медленно, неохотно, словно породившая их ночная тьма не желала принимать своих уродливых детей обратно. Сколько себя помню, для меня всегда было только так и никогда — иначе. Наполовину забытые или не до конца понятые вещи настойчиво всплывали из подсознания, принимали дикий, фантастический облик и в таком виде вплетались в мои сны. Когда же я с трудом пробуждался, от них оставался сухой клейкий осадок, словно душа моя изнутри была заткана старой паутиной.
Еще ребенком я не выносил ночей и часто плакал и звал на помощь маму. После каждого кошмара я приходил в себя медленно, словно выбираясь из вязкого болота, которое отпускало меня неохотно, с трудом. Подушка и простыня казались мне высеченными из холодного грубого камня, а погруженная в темноту комната пугала недодуманными мыслями и сонмищами недовоображенных пугающих образов.
Мать, приходя на мой зов, часто заставала меня плачущим; она утешала меня, как могла, и в конце концов я забывался, чтобы через час снова проснуться с испуганным криком. Облегчение приносило только утро, когда тьма начинала таять, и сквозь нее проглядывали очертания знакомых предметов. Только тогда страх отступал, мысли снова становились простыми и понятными, и я засыпал, не боясь, что кто-то или что-то придет из мрака и схватит меня.
До своей комнаты я не дошел. Присев на диван в гостиной, я внезапно осознал, что уже давно не думал ни о чем подобном. Спокойная, тихая жизнь, которую я вел в Эдинбурге, размеренный и монотонный труд, привычный круг общения, добропорядочное общество — все это придавало моему существованию видимость порядка, и я почти убедил себя, что сумел справиться с прошлым. Именно в Эдинбурге я впервые почувствовал себя другим, не таким, как прежде, и верил (должно быть, потому, что хотел верить), что это мое новое «я» и есть «я» подлинный, «я» настоящий. Поэт, художник, преподаватель-филолог — это амплуа нравилось мне куда больше, чем роль наемного писаки-журналиста, который строит свое благополучие и свою карьеру на несчастье других.
Но теперь все снова менялось, неслось неизвестно куда, и вокруг меня — совсем как за окном — снова сгущался плотный туман неведения и страха. И каким бы старым и усталым я себя ни чувствовал, я знал, что должен приложить все силы, чтобы держать голову как можно выше. В противном случае туман грозил поглотить меня целиком.
— Вы уже встали? Так рано?.. — раздался у меня за спиной негромкий голос, и я обернулся.
Это была Дженнис, одетая в спортивные шорты и просторную фуфайку с эмблемой местного университета на груди. Ее темно-русые волосы были стянуты на затылке в «конский хвост», на лице не было ни следа косметики, но на высоких скулах, которые мне так нравились, горел легкий румянец. Дженнис выглядела так по-американски, что у меня невольно защемило сердце. В этой молодой колонистке на мгновение ожило для меня далекое и почти забытое прошлое.
Мне приснился скверный сон, неохотно признался я. — Впрочем, я собирался снова лечь и поднялся, только чтобы закрыть окно. Надеюсь, вы не собираетесь выходить из дома в такой туман?
— Я бегаю каждое утро. Это успокаивает, я бы даже сказала — настраивает на философский лад. А туман — не беда… На самом деле он не такой густой, как кажется, да и дорожки в парке ровные.
— Что ж, в таком случае удачной вам пробежки. Сам я, наверное, тоже прогуляюсь после завтрака. Может быть, посоветуете, куда лучше пойти?
— Вам нравится ходить пешком?
Я рассмеялся.
— Вы говорите так, словно ходьба — это физическое упражнение. Запомните, моя дорогая: поэты никогда не тренируются и не упражняются — это вредит их репутации. Я просто гуляю — прохожу по парку пять-шесть миль. Это приятно и помогает справляться с лишними фунтами. Даже когда я летел сюда на сгудонском корабле, я каждый день путешествовал на виртуальном тренажере. Он дает полное ощущение реальности, к тому же я знал… — Тут я усмехнулся. — Я знал, что это — мой единственный шанс пройтись вдоль Великой Китайской стены или прогуляться по Пустошам.
Дженнис обошла диван и встала напротив меня, положив руки на стройные, длинные бедра бегуньи. В ее позе ясно читался дружеский, слегка насмешливый вызов.
— Послушайте, Клиффорд, почему бы вам не отправиться сейчас со мной и не заняться настоящим делом? Все равно вы уже проснулись, да и погода стоит вполне приличная. Заодно и поболтаем. Главное — в этом нет ничего виртуального; здесь все настоящее.
Я застонал в притворном ужасе.
— Пробежка ранним утром? До завтрака? Да за кого вы меня принимаете, Дженнис? К тому же я не уверен, что эта работенка мне по плечу. Скорее всего, я буду отставать и мешать вам бежать в полную силу. А если я, не дай Бог, упаду, вы сразу потеряете меня в этой молочной каше! Нет уж, давайте лучше как-нибудь в другой раз!..
— Если не хотите бежать, можем просто пройтись. Ведь вы, кажется, сказали, что любите бродить по парку? А когда вернемся — примем горячий душ и выпьем кофе или сока. Уверяю вас, это будет замечательно! Ну что, согласны?
Она наклонилась вперед и, взяв меня за руки, заставила встать с дивана.
— Хорошо, хорошо, — пропыхтел я. — Подождите только, пока я обуюсь. Только обещайте, что будете щадить меня.
— Обещаю, — кивнула Дженнис.
Поделиться книгой: