«Если», 2001 № 05

— Хотел бы я знать, что это такое?.. — пробормотал он.

Наша машина только что повернула направо, сокращая путь к бару, но странный звук, по-видимому, заставил Пола позабыть о пиве. Стараясь определить направление, откуда донесся грохот, он совершил еще два поворота и выехал на какую-то относительно узкую улочку.

Проезжую часть преграждал брошенный кем-то автомобиль, но между ним и домами оставалось еще порядочно места. Сзади этот автомобиль выглядел совершенно нормально, но когда мы, свернув на тротуар, поравнялись с ним, я едва сдержал потрясенное восклицание. При свете уличных фонарей я ясно видел, что переднее крыло машины сильно обожжено, так что даже краска на нем полопалась и почернела. Лобовое стекло было разбито вдребезги, и осколки держались только благодаря внутренней полимерной пленке. Фар у машины тоже не осталось — вместо них поблескивали искореженные отражатели, похожие на незрячие бельма.

— Пол, — сказал я, — эту машину кто-то взорвал…

Это было глупо, конечно. Пол и сам видел, в чем дело, но придумать что-то более умное я не успел. На углу улицы — прямо позади нас — раздался новый взрыв. Ночь озарилась багрово-желтой вспышкой, по стенам зданий шарахнулись острые тени, и наша машина сильно качнулась на рессорах. Заднее стекло лопнуло, и острые осколки посыпались в салон; обернувшись на их мелодичный звон, я увидел, как из-за угла выбегают люди и спешат к нам. Многие были в крови. Всего минуту назад они степенно прогуливались вдоль квартала, но сейчас неслись во всю прыть.

Эта картина живо напомнила мне то, что я уже видел когда-то давно — до того, как уехал из Соединенных Штатов в Шотландию и на несколько лет погрузился в холодный сон. Друзья, близкие люди, целый народ погибал на моих глазах, а я мог только беспомощно наблюдать за этим. Лично мне не грозила никакая опасность, но и остановить, изменить что-либо было не в моей власти. Именно от этого воспоминания я бежал всю жизнь и никак не мог убежать. Да это, наверное, было просто невозможно. Как когда-то говорили у нас в Америке: тот день «сделал» меня. Не только мои воспоминания, но и вся последующая жизнь: мое преподавание в колледже, писание пьес и стихов и прочее — все это было реакцией на события одного дня.

Пол тем временем остановил свою машину ярдах в тридцати от первой, выключил мотор и, схватив с заднего сиденья цифровую видеокамеру, принялся снимать. Он с упоением водил ею из стороны в сторону, одновременно пытаясь объяснить мне происходящее. Я перестал быть главной новостью дня, и Пол, волей случая оказавшийся на месте новой сенсации, горел желанием действовать. Я выбрался из машины и последовал за Полом, который уже мчался по улице к толпе. Двигавшиеся нам навстречу люди начали останавливаться, и Пол смешался с ними, задавая вопросы и продолжая снимать на ходу. В толпе преобладали молодые лица, и я понял, что это, без сомнения, колонисты первого поколения, которые решили устроить что-то вроде ночной демонстрации. Их растерянность, вызванная взрывами, быстро проходила, уступая место гневу, и на мгновение я даже испугался, как бы меня не приняли за старожила. Молодые каледонцы с жаром говорили о том, что теперь всем станет ясно, кто такие эти старые колонисты и до чего они могут дойти в своем неприятии перемен.

Мне удалось даже поговорить с одним из них — молодым, коренастым парнем, одетым в синюю фуфайку с вышитой на груди надписью «Университет Льюкарса». У него были густые соломенного цвета волосы, в которые он то и дело вцеплялся обеими руками.

— Вы видели вон ту тачку? Скажите, видели?! — с напором вопрошал он, указывая на машину, которую мы с Силзом только что обогнули. — Она просто ехала себе по улице, и тут кто-то бросил бомбу! Я видел это собственными глазами! Водитель едва успел затормозить и выскочить наружу, иначе бы он живьем изжарился! Когда ваша машина свернула на ту же улицу, мы подумали, что и вас тоже взорвут, и поспешили на помощь. Но взрыва не было, мы уже почти успокоились, но тут взорвалась эта вторая бомба у аптеки, и…

Парень был явно не в себе, — речь его казалась бессвязной и путаной, но главное я понял. Мирная демонстрация едва не закончилась для этих молодых людей трагедией. Впрочем, насколько я понимал, опасность отнюдь не миновала. Возможны были еще всякие неожиданности.

Потом я увидел, как Пол Силз машет мне из окна какой-то пивнушки. Она называлась «Бережливый хозяин». Очевидно, Пол зашел туда, чтобы опросить очевидцев, и я направился ко входу, чтобы пересказать ему то немногое, что мне удалось узнать.

Стоило мне сделать в ту сторону несколько шагов, как я заметил человека, который быстро удалялся в глубь ближайшего переулка. Он уже собирался повернуть на параллельную улицу, когда я окликнул его.

— Эй! — крикнул я и поднял руку. — Эй, стой!..

В переулке было совсем темно, однако мне показалось, что человек что-то бросил в стоявшую на углу урну. Но ни догнать, ни помешать ему я, конечно, не мог. Да и что может старый, усталый человек?..

Однажды много лет назад у меня была возможность предотвратить трагедию. Для этого нужно было совершить одно очень простое действие. Теперь мне кажется, что достаточно было только попросить людей отказаться от задуманного и разойтись, и тогда многое, очень многое сложилось бы иначе. Самое смешное, что меня, скорее всего, послушали бы, но я не мог раскрыть рта. Просто не мог — и все!.. Я был слишком уверен в себе, в своих силах и своем влиянии, которые до этого момента никогда меня не подводили. Я возглавил этот марш протеста — и проиграл.

Вообще-то, мне часто везло в жизни. Не просто везло, а ВЕЗЛО — все буквы заглавные. Свою карьеру я начинал в Форт-Майерсе, во Флориде, где я был одновременно и ведущим репортером, и заведующим, и главным редактором местного отделения вещательной компании «Ника-ТВ». Я сам писал текст сообщения, сам устанавливал на треноге видеокамеру, сам монтировал пленку и выпускал ее в эфир, в глубине души надеясь и готовясь к потрясающей сенсации, которая поможет мне выбраться из Богом забытого захолустья, каким был в те времена Форт-Майерс. Я мечтал о месте в одной из крупных телевизионных компаний, однако даже в мечтах я никогда не забирался дальше Тампы, где находились штаб-квартиры крупнейших телекомпаний штата, ибо, несмотря на некоторые способности и неисчерпаемый запас честолюбия, я оставался дремучим провинциалом, вывести которого к славе способно было только самое настоящее чудо.

И чудо произошло. Настал день, когда первые корабли сгудонцев опустились на прибрежные отмели Мексиканского залива, которые оказались для них идеальной посадочной площадкой и, как выяснилось впоследствии, были очень похожи на их родную планету — уютный, теплый, солнечный мир, чуть не сплошь покрытый неглубоким, ласковым морем.

В тот день или, точнее, вечер, на флоридском берегу появилось множество черепах, которые приплыли сюда, чтобы отложить яйца в небольшие ямки в песке. Я снимал, как они неуклюже ползли по пляжу, с трудом отталкиваясь задними лапами, и как они откладывали яйца — десятки сероватых, мягких, покрытых слизью круглых яиц — в свои песчаные гнезда на берегу в нескольких футах от линии прибоя. Этот процесс настолько увлек меня, что я не замечал ничего вокруг. Дополнительные лампы, которые я установил на берегу, нисколько не беспокоили животных; они заволновались, только когда высоко в небе послышался далекий гром. Гром нарастал, становясь все выше и пронзительнее, пока не перешел в рвущий душу вой. И прежде чем я сумел сориентироваться, этот вой вдруг оборвался, и наступила тишина, от которой у меня заложило уши.

Только тогда я поднял голову и, бросив взгляд в сторону моря, увидел там первый корабль сгудонцев — «визголет», как их стали называть впоследствии из-за производимого ими шума. Визголет был похож на огромную детскую надувную игрушку-кита, который спокойно покачивался на волнах в какой-нибудь миле от берега.

Но не успел я опомниться, как снова раздался оглушительный визг или вой, и рядом с первым кораблем опустились еще два. Следом, словно спелые сливы осенью, с неба так и посыпались огромные грузовые звездолеты, которые, растопырив тонкие опоры, вставали прямо на неглубокое дно залива.

Всего кораблей было больше дюжины. На берегу же был один я (все черепахи куда-то попрятались), и из оружия у меня были только видеокамера с запасом пленки да приветливая улыбка, которую я каждый день тренировал перед зеркалом в надежде, что когда-нибудь она мне пригодится.

И когда полтора часа спустя первый сгудонец вышел из корабля, я стоял с камерой наготове — стоял в первых рядах начавшей собираться толпы зевак. Тогда меня звали Брайан Гамильтон, и я был первым человеком, с которым пришелец заговорил на своем до странности безупречном английском. Эти несколько мгновений определили мое будущее и обеспечили мне головокружительную карьеру. Меня заметили — не могли не заметить — и стали приглашать на разного рода мероприятия на самом высоком уровне. Я, со своей стороны, тоже не терял времени даром и вскоре завел массу полезных знакомств — в том числе и среди светлокожих дельфиноголовых пришельцев.

Месяц спустя я оказался уже в Нью-Йорке. Через полгода у меня было свое собственное шоу под названием «Мир глазами Брайана». Через год я был богат, как Крез, а мои влияние и власть не имели границ.

Но потом, в период Большой Реорганизации, у меня словно открылись глаза. Новые зерновые фермы и заводы по производству спирта для сгудонцев, а также некоторые изменения в том образе жизни, к которому мы привыкли, новые правила и ограничения, и в особенности исподволь навязываемый людям новый взгляд на самих себя — все это я заметил и восстал.

Впрочем, если называть вещи своими именами, то это был, конечно, не бунт, а оппозиция, причем довольно либерального толка. К тому же ни один американец, критикуя Сгудон, не мог чувствовать себя в большей безопасности, нежели я. У меня была семидесятимиллионная аудитория, перед которой я каждую неделю озвучивал собственные сомнения. Используя свои связи, я приглашал в студию знакомых сгудонцев, заставлял их отвечать на вопросы, которые казались мне довольно острыми, и даже позволял себе открыто демонстрировать свой гнев, когда их ответы не удовлетворяли моих зрителей.

Давно известно, что слава ослепляет. Еще сильнее ослепляет власть. В какой-то момент я вообразил, что мне все сойдет с рук, и начал призывать слушателей бойкотировать установленные сгудонцами законы и правила. Бог мой, я без малого призывал людей выйти на улицы! Сидя в безопасности в принадлежащем мне небоскребе в центре Манхэттена, я требовал перемен и учил людей тому, что они должны думать, что говорить и как действовать.

Как видите, я много знал. Чертовски много, почти все. Я не знал и не понимал только одного, но самого главного. Я уверовал в свою непогрешимость, в свою неуязвимость и безнаказанность. И меня действительно никто не тронул, не посадил на электрический стул и не повесил. Просто мне продемонстрировали, чего я на самом деле стою, и это оказалось страшнее всего, что я мог вообразить.

Но это было позднее. Сначала была демонстрация в Пунта-Горде — на песчаном пляже, прозванном местными жителями Сковородкой из-за раскаленного песка, который тянется вдоль берега на несколько миль, образуя красивые белые дюны. С того дня, когда первые корабли Сгудона опустились на Землю, прошло почти два года, и черепахи вернулись к берегам Флориды, чтобы откладывать яйца, как делали они из года в год, из века в век. Для них ничего не изменилось. Все так же светило солнце, шуршали листья пальм да рокотал далекий гром — то были летние грозы, которые жаркими и душными ночами прилетали к нам из глубины континента на крыльях северо-западных ветров.

Я и моя съемочная группа тоже были в тот день на пляже, но на этот раз нас интересовали не черепахи. Мы готовились к историческому репортажу о том, как делегация представителей Земли будет предъявлять сгудонцам свои требования. Только подумайте: требования, — и кому?!.. Самим сгудонцам! И я допустил это, хотя и догадывался, чем это может — нет, должно было неминуемо закончиться. Но в те минуты меня куда больше заботило, как отразится то, что я сниму сегодня, на численности моей аудитории. Ни о чем другом я просто не задумывался.

Я знал, что группа сорвиголов похитила у сгудонцев взрывное устройство, чтобы укрепить на одной из опор инопланетного грузового звездолета. По замыслу организаторов акции взрыв должен был показать пришельцам, насколько решительно настроены земляне, но по моему мнению, это был жест отчаяния. Заряд доставил и установил пловец-одиночка (много ли взрывчатки он мог взять с собой?), который и поджег запальный шнур. Никакого металла, никаких электронных средств решено было не применять, чтобы чужаки не обнаружили бомбу раньше времени.

Далекий взрыв прозвучал совсем тихо и как-то безобидно. На моих глазах одна из опор сгудонского корабля подломилась, и массивный корпус неспешно, как в замедленном кино, повалился на мягкое песчаное дно. Ни один сгудонец не погиб. Никто даже не пострадал.

Самая простая технология, которую они использовали на таких отсталых мирах, как наш, надежно защищала их от всего, что способен был изобрести человеческий ум.

Но их визголеты… Боже, как же они выли и ревели! Сначала появились три корабля, потом шесть, потом — еще шесть. Мы-то полагали, что на всей Земле их не наберется больше пяти, и выбрали время нашей демонстрации с таким расчетом, чтобы все они оказались заняты в других местах.

Кроме того, я считал, что мое присутствие — присутствие самого Брайана Гамильтона, землянина, которому сгудонцы доверяли, с которым распивали так полюбившиеся им слабоалкогольные коктейли и который кое-что знал об их частной жизни и разделял их маленькие тайны и секреты — защитит нас всех. Но я ошибся. Около двухсот человек погибли после первого залпа после одной-единственной вспышки ослепительного, яркого света, который тонким лучиком протянулся от каждого визголета к земле и взорвался вихрем раскаленного огня. Смерть, неостановимая и яростная, плясала по белому песку, и песок плавился и горел. Нестерпимый жар обращал ближайших ко мне людей в огненные шары, которые сначала были белыми, потом голубоватыми, потом — оранжево-желтыми и наконец гасли, уносясь к морю клочьями полупрозрачного дыма.

О, Господи!..

В первые секунды я элементарно боялся погибнуть. Потом я испугался, что могу остаться в живых. Я простирал руки к небу и молил о смерти, но сотни людей вокруг меня падали объятые пламенем или испарялись у меня на глазах, а я был по-прежнему цел и невредим.

В конце концов, словно в ответ на мои мольбы, колонна смертоносного света свернула в мою сторону. Она прошла в считанных футах от меня, швырнула на землю, обожгла раскаленным воздухом, но я уцелел. Когда же снова открыл глаза, энергетический луч был уже далеко, и догнать его не было никакой возможности.

Тогда я бросился наутек. Вокруг меня умирали люди, но я бежал прочь, подальше от этого ужасного места, безжалостно расталкивая встречных плечом. Я продирался сквозь толпу, совершенно позабыв, что все эти люди пришли сюда, повинуясь моему зову. Признаться, в те минуты я едва замечал их — паника овладела мной, и я сломя голову бежал от смерти, которую сам же навлек на невинных людей.

Все они, разумеется, знали меня в лицо. Они видели меня на экране бессчетное число раз. Сейчас они были слишком потрясены, чтобы заметить мой страх, и собирались вокруг меня в поисках защиты. Они умоляли меня о помощи, но я продолжал отталкивать их с пути, как какие-то неодушевленные предметы. Только моя жизнь имела для меня значение в эти кошмарные мгновения.

Демонстранты беспомощно метались по оплавленному песку, словно муравьи по раскаленной сковородке (да мы и были на Сковородке — кошмарная ирония этого совпадения дошла до меня только много времени спустя), а над их головами пронзительно верещали корабли сгудонцев. В какой-то момент я поднял голову и увидел один из визголетов прямо над собой. Он парил в небе — огромный, белый, безмятежный, словно воздушный шар, но протянувшийся от него к земле луч продолжал сеять смерть.

В ужасе я упал на колени. Я что-то кричал, но что — не помню. Должно быть, я молил о том, чтобы эта бездушная инопланетная машина оставила меня в живых. Чтобы она позволила жить мне — и плевать, что будет с остальными!

И когда последнее пламя погасло и бойня прекратилась, я все еще был жив. И уцелевшие камеры вокруг меня запечатлели каждое мгновение моего позора.

В течение последующего часа эти записи были показаны по телевизионным сетям всего мира. Такой аудитории у меня — да и ни у кого другого — никогда не было. Она возросла в сотни и сотни раз. Миллиарды землян смотрели эти пленки и… учились.

Но меня это уже не трогало — я продолжал свое бегство. Бог свидетель: у меня были деньги и время. Мне казалось, что пройдет какой-то срок, и я сумею оправиться от пережитого ужаса и начать новую жизнь под другим именем. Измениться, родиться заново, чтобы хоть как-то вернуть долг человечеству — вот о чем я мечтал. Ведь это я убил всех тех людей — убил так же верно, как если бы я сам приказал сгудонцам открыть огонь по беззащитным демонстрантам.

Но я понимал, что это — дело будущего. Пока же я был мертв. Тот, прежний я — умер. Я закрыл шоу, уехал из страны и некоторое время скитался по всему миру. Именно во время этих путешествий я постепенно превратился в Клиффорда Лэмба, тихого и слегка чудаковатого профессора филологии. Я даже стал поэтом — поэтом с поврежденной рукой, которую поначалу носил на перевязи. Частицы раскаленного песка вонзились мне глубоко в мышцы, и даже теперь, сорок лет спустя, они никуда не исчезли. Время от времени одна-две отторгаемые организмом оплавленные песчинки выходили наружу, причиняя мне сильные страдания и напоминая, кем я был, что совершил и чего не сделал.

Но теперь все вернулось снова, словно и не было этих четырех десятилетий, и бойня на Сковородке произошла только вчера. Словно вчера, я ощутил отвратительный холодок страха и поэтому окликнул убегавшего от меня человека совсем тихо и нерешительно.

Но он, как ни странно, услышал меня. Услышал и остановился на углу. Я к этому времени успел зайти на несколько шагов в глубь переулка, так что теперь нас разделяли какие-нибудь тридцать ярдов. Незнакомец обернулся, чтобы посмотреть на меня, потом взмахнул рукой, словно стараясь оттолкнуть меня прочь. Но уже в следующее мгновение он свернул за угол и исчез из виду.

Я не успел даже повернуться, чтобы пойти назад, когда сработала адская машина, оставленная незнакомцем в мусорнице. Сам взрыв я наблюдал словно в замедленной съемке: я видел, как над урной распустился страшный багрово-желтый цветок. Потом урна лопнула по швам, и языки пламени потянулись ко мне. Пронесшаяся вдоль переулка ударная волна бросила меня на землю, во все стороны полетели мусор, мелкие камни и металлические обломки, и я каким-то чудом успел укрыться от них за стоявшей на краю тротуара каменной скамьей.

Несколько мгновений я просто лежал на теплом асфальте, оглушенный, потрясенный, потерявший всякую ориентацию во времени и в пространстве. Я был уверен, что умираю. Но когда самообладание более или менее вернулось ко мне, я понял, что почти не пострадал. Во всяком случае, легкая контузия, без которой, как мне казалось, дело не обошлось, не помешала мне подняться на ноги, и когда ко мне подбежали Силз и остальные, я с независимым видом отряхивал пиджак.

— Боже мой, Лэмб! — воскликнул Пол Силз. — Я думал, вы погибли! Не могу поверить, сэр!.. Бомбы! Взрывы!! И где?! У нас, на Каледонии!.. И вы… Что было бы, если бы вы?!..

Я небрежно махнул рукой. Я действительно чувствовал себя совсем неплохо. Мною овладело возбуждение, словно взрыв пробудил от спячки мои дряхлые адреналиновые железы, и они заработали, как встарь, наполняя меня бодростью.

— Со мной все в порядке, Пол, — сказал я. — Меня просто сбило с ног взрывной волной. К счастью, я упал за эту скамью, и осколки меня не поранили. Мне крупно повезло, дружище.

— Не так уж вам повезло, — с улыбкой возразил Пол и указал на мое левое бедро. Я проследил за его взглядом и увидел торчащий из ноги зазубренный и скрученный кусок железа. Мои брюки уже напитались кровью, но, к счастью, она не била фонтаном, следовательно, бедренная артерия не была задета. Как ни странно, до этого момента я не чувствовал никакой боли, но стоило мне увидеть торчавшую из ноги железку, как мое бедро словно опалило огнем.

— Проклятие… — пробормотал я. Колени у меня подогнулись, и я медленно опустился на бордюр тротуара. Вдали запели сирены санитарных машин, и я понял, что помощи осталось ждать недолго.

— Я думаю, осколок лучше пока не трогать, — сказал Силз. Он говорил что-то еще — о насилии, бомбах, младокаледонцах и Льюкарсе, но из-за шума в ушах я почти ничего не мог разобрать. Полутемная улица стала еще темнее, и я перестал различать окружающие предметы, а вскоре даже фонари утонули в непроглядной мгле.

Глава 2

А я взираю на яркие звезды и думаю думу о тайном

Ключе всех вселенных и будущего.

Уолт Уитмен. «Ночью у моря один».[3]

К счастью, мое пребывание в госпитале не затянулось надолго. Местный хирург, который промыл и зашил мою рану, сказал, что мне повезло и что острый кусок жести пронзил мякоть в каком-нибудь полу-дюйме от бедренной артерии. В противном случае, добавил он, я бы наверняка умер от потери крови еще до прибытия санитарной машины.

На Каледонии не было, разумеется, сгудонского медистата — наши благодетели не расстаются так просто с самой передовой своей техникой. Хирургу пришлось по старинке зашивать меня иголкой с ниткой, но он был опытным врачом, и операция прошла без осложнений. Он сказал также, что, учитывая мой возраст, мне придется пролежать в постели не больше недели, но ошибся. Уже через два дня я почувствовал себя совершенно здоровым. На третий день хирург снял швы и, сияя от гордости, отпустил меня на все четыре стороны.

К моему несказанному удивлению, я и сам чувствовал себя на редкость хорошо, да и скучать мне не приходилось, так как меня ежедневно навещал Пол, приходивший то со своей сестрой Полиной, то с ее подругой Дженнис.

Из их рассказов я с удивлением узнал, что знаменит. И дело было вовсе не в том, что я стал первым более или менее известным писателем, посетившим Каледонию за последние полтора десятка лет. Для колонистов я был известным земным поэтом. Мои стихи даже преподавались в местных школах наряду с произведениями Маккейга, Элиота, Йетса и Теннисона.

Это был сюрприз, и я бы покривил душой, сказав, что он оказался неприятным. Однако, как и у любой медали, у него имелась оборотная сторона. Как выяснилось, каждый, кто узнал о моем приезде, имел на меня виды. Совершенно незнакомые люди звонили мне и присылали открытки с пожеланиями выздоровления, дабы я мог поскорее начать преподавать в университете или писать стихи о жизни в колонии.

После ночи взрывов в городе было спокойно. Казалось, произошедшее настолько напугало обе стороны, что они по обоюдному молчаливому согласию сложили оружие. Жители Каледонии действительно не привыкли к насилию, и после того, как в День Высадки несколько человек было ранено, а несколько домов повреждено, им казалось, что подобное больше не повторится. Большинство жителей Льюкарса верили в это совершенно искренне; мне же оставалось лишь разделить их надежду.

Выходя вместе с Полом из дверей больницы, я машинально потирал больную левую руку и вспоминал последние слова хирурга. «Не понимаю, в чем дело. Льюкарс всегда был очень тихим местечком!.. — растерянно бормотал он, осматривая меня в последний раз.

Тихое местечко… Вспоминая эти слова, я саркастически улыбнулся. Я считал, что могу на склоне лет пожить немного в тишине и покое, но интуиция подсказывала мне, что ситуация в Льюкарсе складывалась прямо противоположная.

В день выписки меня навестил генерал-губернатор Льюкарса. Генерал-губернатор оказался женщиной, и звали ее Кларисса Дюбуа. Она долго и искренне извинялась передо мной за произошедшее недоразумение. Когда же — желая успокоить ее — я сказал, что через час или два я буду свободен, мадам Дюбуа пригласила меня на ужин, который должен был состояться этим же вечером в Доме Правительства.

— Обещаю вам, мистер Лэмб, — заверила она, — это будет скромная вечеринка для пяти-шести человек. Никаких официальных речей от вас не потребуют.

Силз забрал меня из больницы и отвез на машине в свой небольшой домик, где я на первых порах решил остановиться. Вместо того, чтобы лечь и отдохнуть как следует, сразу же после обеда я отправился на длительную пешую прогулку, которая — если я все правильно рассчитал — должна была завершиться к тому времени, когда мне пора будет отправляться к губернаторше на «скромную вечеринку».

Удовольствие, которое я получил от прогулки, не поддается описанию. Иногда осязание дает больше, чем все остальные чувства вместе взятые. Примерно в таком состоянии бродил я по улицам Льюкарса. Ощущая под ногами ровные мостовые и изредка наклоняясь, чтобы прикоснуться к траве этого чужого мира, я понял и узнал больше, чем я мог бы увидеть за несколько дней из своей палаты в больнице или из окна машины Пола.

Из жилых кварталов я попал в деловой центр, а оттуда вышел к маленьким протяженным паркам и бульварам, окружавшим его сплошным кольцом. Двигаясь по их тенистым дорожкам, можно было в несколько часов обойти весь центр города, ни разу не выйдя из-под сени растущих вдоль аллей деревьев и при этом все время оставаясь в каком-нибудь полукилометре от Дома Правительства — политического сердца колонии, — стоявшего на высоком холме внутри этого зеленого кольца.

Парки были засажены местными деревьями и кустарниками, а также генетически измененными земными породами — буками, дубами и пиниями. Все они попали сюда благодаря любезности Сгудона. Невысокие широколистные кусты, украшенные крупными цветами, издалека походившими на комки ярко-красной ваты (при моем приближении эти цветы срывались с ветвей и летели в мою сторону, норовя прилепиться к ткани брюк или пиджака), соседствовали с форсайтией и декоративным шиповником, который отличался от земного только тем, что был крупнее и аромат его был гуще.

Пока я гулял, небо неожиданно потемнело. Сначала я решил, что во всем виноват туман, который, как я уже знал, частенько накатывался на город со стороны залива Льюкарс, куда впадала река под названием Новый Тэй. Но когда в лицо мне начал брызгать мелкий, теплый дождь, я убедился в своей ошибке. Дождь с каждой минутой усиливался и вскоре превратился в ливень, который и выгнал меня из парка. В поисках укрытия я зашел в небольшое кафе на боковой улочке, пролегавшей рядом с центральной площадью города.

Дождь сразу напомнил мне о доме. Потоки воды, с грохотом несшиеся по желобам и водосточным трубам и выплескивавшиеся на мостовые, пели ту же самую песнь, что и на далекой Земле. Даже на вкус дождевая вода, стекавшая с моих мокрых волос и бровей и попадавшая в рот, была такой же, какой я ее помнил.

Так я сидел, постепенно обсыхая и потягивая отличный оранжерейный кофе, которым владелец кафе имел все основания гордиться.

Я провел в Эдинбурге двадцать семь лет — двадцать семь хороших лет, если быть точным. Все это время я приходил в себя и учился жить новой, спокойной жизнью. Мой дом стоял в Дин-Виллидж — крошечном поселке, укрывшемся в узкой и глубокой долине чуть не в самом центре индустриального Эдинбурга. Там я жил и работал. Там у меня были друзья и добрые знакомые — истинные шотландцы, со сдержанным сочувствием относившиеся к судьбе моей родины.

А за эти двадцать семь лет в стране, которая когда-то называлась Америкой, действительно произошли большие перемены. Повсеместно распространившиеся зерновые фермы выращивали зерно и перерабатывали его в спирт-сырец. Четыре сгудонских портовых города, каждый из которых представлял собой сияющее чудо техники и технологии, были, как Сатурн кольцами, окружены поселками, состоящими из нищенских лачуг. Череда экономических кризисов привела американскую промышленность и не связанные с производством зерна отрасли сельского хозяйства к окончательному краху, за которым последовала позорная эпоха сгудонской Реконструкции. В результате на севере Американского континента возникла совершенно новая страна, хоть она и носила прежнее название.

Сами же шотландцы — как, впрочем, и остальные жители Британских островов — только выиграли от появления на Земле сгудонцев. С самого начала они не покладая рук трудились на благо новых хозяев, как трудится для господ иной управляющий (а похоже, что Земля была для Сгудона чем-то вроде приносящего доход загородного поместья), и даже сумели создать некое подобие Новой Британской империи. Должно быть, отчасти поэтому сочувствие моих друзей и было таким сдержанным. Нет, они жалели своих заокеанских двоюродных братьев совершенно искренне, но, как бы это сказать… не очень глубоко, что ли. По их убеждению, мы сами выбрали свой незавидный жребий, когда пытались что-то изменить. С их точки зрения, воевать с богами было в высшей степени самонадеянно, неразумно и непрактично.

Я тоже пытался сражаться с богами и проиграл. Впрочем, как говорят в таких случаях все побежденные, на этом жизнь отнюдь не остановилась. Я перебрался в Эдинбург, чтобы зарыться в книги и древние трактаты. Я не надеялся исправить причиненное мною зло, но я мог преподавать, мог воспитывать своих студентов и заботиться о них. Я мог просто любить их, наконец… И другого способа выжить я не знал.

Но все это было давно — много лет назад. Теперь же я сидел в поддельном кафе в поддельном шотландском городе и пил поддельный кофе на планете, которую отделяло от Земли не столько непомерное расстояние, сколько непреодолимая технологическая пропасть. Ни один земной астроном до сих пор не имеет ни малейшего представления о том, где находится Каледония. Сгудонцы нашли эту планету и, руководствуясь какими-то своими, совершенно не понятными нам соображениями, приготовили для проживания человека (как они это сделали — тоже остается загадкой). Когда же Каледония была готова для освоения, они просто привезли сюда людей — всех, кто пожелал перебраться в колонию, так что мне оставалось только удивляться неисповедимости путей Господних, которые привели меня от столь ужасного прошлого к удивительному настоящему.

Отвечая своим мыслям, я слегка покачал головой. Дождь по-прежнему барабанил в окно, но в кафе было сухо, уютно, и слегка остывший кофе пах все так же чудесно. Вскоре ливень ослабел, и я, допив кофе и поблагодарив хозяина, снова вышел на улицу.

С самого начала Льюкарс представлялся мне гораздо больше и старше, чем он был в действительности — чем он имел право быть. Вряд ли в нем жило больше тридцати тысяч человек, а казалось, что больше. И, разумеется, город не мог быть старым, поскольку колония была основана совсем недавно. Только теперь я понял, что, должно быть, следы дождей, размывших и обесцветивших краски на стенах зданий, а также выщербленные ступени домов и магазинов создавали это ощущение древности. Именно благодаря этим следам Льюкарс выглядел так, словно его история насчитывала несколько сотен лет.

На самом деле городу едва исполнилось двадцать пять лет, но этот срок оказался достаточным, чтобы мягкий камень начал крошиться и выветриваться, а частые дожди оставили свои следы на стенах домов и оградах. А это, как я догадался, было важно, чтобы те, кто жил здесь, перестали ощущать себя пришельцами, чужаками. Только глядя на начавшие ветшать фронтоны знакомых зданий, иной колонист мог бы, вздохнув, сказать, что у Льюкарса уже есть своя история, что он сам — история. А что, как не общая история, способствует сплочению народа, выработке у него лучшего осознания своей общей судьбы?

Само название города содержало совершенно недвусмысленную подсказку или, если угодно, намек. Шотландский поселок Льюкарс, в честь которого получил название этот город на берегу чужого океана, являлся, фактически, некрупным пересадочным узлом, расположенным вблизи заброшенной базы Королевских ВВС. Сев в Льюкарсе на автобус или взяв такси, можно попасть в Сент-Эндрюс, а один из поездов доставит вас в Данди или Ферт. Ничем другим Льюкарс не примечателен.

Но в нескольких милях от этого скучного пыльного поселка на самом берегу залива до сих пор видны выступающие из торфа ряды камней. Это остатки фундамента древней крепостной стены, которая когда-то давно — больше двух тысяч лет назад — окружала римский форт. Сам император Септимус Северус, будучи в зените славы, однажды побывал здесь, на северной границе Империи, и глядел с этой стены на залив Сент-Эндрюс и молчаливые Грампские горы, где обитали пикты — загадочный, дикий народ, покрывавший тела своих воинов синеватыми татуировками.

Обо всем этом я думал, шагая по мокрой парковой дорожке и глядя на пасмурное небо. Льюкарс тоже был границей империи, затерянной в пустоте Вселенной крохотной пересадочной станцией. Не потому ли и я прилетел сюда? Разве не желал я пересесть на другой поезд и окончательно изменить свою жизнь, в которой повидал так много, а сделал так мало?

Я где-то читал, что перелетные птицы на Земле находят дорогу при помощи ультразвука. Звуковые образы далеких морей ведут их по правильному пути в теплые страны, где достаточно еды и где им ничто не угрожает.

Некое подобие этих ультразвуковых колебаний связывало, должно быть, Льюкарс и сгудонские корабли. Сначала я ничего не слышал и не чувствовал, но люди вокруг меня начали останавливаться и наклонять головы, словно прислушиваясь. Должно быть, они чувствовали то, что мне, чужаку, было недоступно.

Потом и я услышал — нет, скорее, уловил какой-то далекий гул. И — о, Боже! — я узнал его! Прошло больше пятидесяти лет с тех пор, как эта низкая вибрация впервые отдалась во всех моих костях, в каждой клеточке моего тела, но я не забыл, нет!.. Я помнил, узнал!

Люди вокруг меня уже двинулась куда-то, и я последовал за ними. Сначала нас было совсем мало, не больше полутора десятков, но вскоре — я и сам не заметил, когда это произошло — в парке собралась толпа человек в двести, и люди продолжали прибывать. Когда мы наконец подошли к центральному холму парка, нас было уже около тысячи. Вокруг яблоку негде было упасть, однако на самый холм никто не поднялся. Колонисты — и старые, и молодые — стояли молча и, задрав головы к небу, ждали.

Я не посмел спросить, что, собственно, происходит. Вместо этого я тоже поднял голову и, заслонив ладонью глаза от солнца, которое начало пробиваться сквозь редеющие облака, стал смотреть в небо. Прошло сколько-то времени, и из толпы раздался глухой ропот; он все нарастал, и вскоре я увидел на фоне серых туч огромный белый китообразный корпус, который опускался все ниже. Это был сгудонский визголет, и толпа разразилась ликующими воплями.

Мне, человеку с прошлым — с таким прошлым, — подобная реакция должна была показаться более чем странной, и все же я не удивился. Ведь всем, что имели колонисты, они были обязаны появлению таких вот кораблей. Их благополучие и самая жизнь зависели от Сгудона; белые визголеты и огромные грузовозы, которых они никогда не видели, но которых с нетерпением ждали, были той нитью, которая связывала колонистов с их сгудонскими покровителями и благодетелями.

Визголет один раз прошел над парком, так что я разглядел его тень, быстро скользившую по самым низким, самым редким и почти совершенно прозрачным облакам, и, развернувшись, пошел на посадку на тот самый холм, куда так никто и не поднялся. Этот корабль был таким же белым, сверкающим и совершенным, как тот разведчик, который я первым из землян увидел много лет назад. Несмотря на свою режущую глаза белизну, он почему-то представлялся мне теплым на ощупь. И, как и прежде, визголет выглядел воплощением мощи. Неземной мощи и могущества.

На несколько мгновений корабль, выпустивший белые, как у чайки, крылья для движения в атмосфере, завис на высоте нескольких сот футов от земли. Как ни странно, я не слышал ни высокого, визгливого воя, ни натужного рокота двигателей, уравновешивавших силу притяжения планеты, хотя в моей памяти эти два звука были навсегда связаны с обликом белого кита, опускавшегося на землю из поднебесных высот, словно на дно океана. Мои уши различали только глухой рокот, становившийся громче по мере того, как сгудонский корабль-разведчик садился на холм в центре парка.

Прошло несколько томительных минут, и визголет опустился на холм. Утробное урчание двигателей смолкло, в корме открылась диафрагма люка, и на пандусе пологого трапа, выдвинувшегося из молочно-белой брони, показалась фигура сгудонца — дельфиноголового существа, с комичной важностью ступавшего на коротеньких толстых ножках. По совести сказать, не очень-то они симпатичный народ — эти наши благодетели и владыки.

Сгудонец оглядел толпу, потом поднял руку и чуть заметно взмахнул ею, приветствуя людей. В ответ раздался дружный вздох, который мог означать и приветствие, и благодарность, и преклонение, и раболепный восторг. Я почти сразу заметил, что на сгудонце не было персонального защитного устройства, какие они всегда носили на Земле. Такое устройство создавало вокруг обладателя нечто вроде защитного поля, которое своим мерцанием и негромким потрескиванием напоминало окружающим, кто является хозяином положения. Очевидно, в мире, который сгудонцы создали для своих друзей-землян, они не считали нужным использовать подобные устройства, хотя им не могло не быть известно о недавних взрывах. Сгудонцы, несомненно, считали, что старые колонисты и младокаледонцы могут убивать друг друга сколько им угодно, но ни одна группировка не осмелится перерубить питавшую их пуповину и причинить вред тем, от кого зависело само существование колонии.

Между тем на пандус поднялись несколько человек — очевидно, представителей местной администрации. Они обменялись с посланцем Сгудона рукопожатиями и, повернувшись к согражданам, тоже помахали им руками. Затем вся группа двинулась вниз, на ходу обмениваясь улыбками и рукопожатиями с теми, кто стоял ближе всех к трапу, и наконец разместилась в двух сверкающих лимузинах. («Интересно, — подумалось мне, — во что обошлась их доставка?») Люк корабля тем временем закрылся, и огромный визголет замер, словно в ожидании — молчаливый, могучий, надежно запертый.

Я огляделся по сторонам. Пожилой колонист, стоявший рядом, перехватил мой взгляд и улыбнулся.

— Обычно они прилетают не чаще одного раза в год, — сказал он, — но за последние шесть месяцев это уже третья посадка. Мощные все-таки штуки, эти их корабли, не так ли? А сколько они для нас сделали! Уму непостижимо!..

В ответ я только покачал головой и медленно пошел прочь. Настроение у меня было, прямо сказать, невеселое. Я думал о том, что великий Сгудон сделал со всеми нами в своем стремлении к гармонии и прибыли. Здесь, на границе империи, их могущество особенно потрясало. Подавленный этими грустными размышлениями, я медленно брел по пустынным аллеям парка. Вновь начавшийся дождь бросал мне в лицо мелкие холодные капли, а резкий ветер рвал из рук полы пиджака, который я пытался запахнуть поплотнее.

Внезапно позади меня раздался шум мотора, и, обернувшись, я увидел один из лимузинов. Я посторонился, чтобы дать ему дорогу, поскольку аллея была довольно узка, но, нагнав меня, машина неожиданно затормозила. Задняя дверь распахнулась, и в полутемном салоне кто-то громко хихикнул. Туклик!