Полет лебедя

— Кто вы? Как доложить мадам Шелл?

— О, она не знает моего имени, но скоро узнает! У меня есть рекомендательное письмо к ней. Я уверен, она будет рада познакомиться со мной.

Служанку обуревали сомнения, но все же она разрешила мальчику оставаться на месте, а сама пошла переговорить с хозяйкой. Очень быстро служанка вернулась.

— Вы можете пройти, — произнесла она с таким видом, словно хотела сказать, что совершенно не одобряет решения госпожи.

Мадам Шелл как раз завтракала в маленькой, купающейся в солнечных лучах комнате. Она была одета в бледно-розовое платье, а светлые волосы завитыми локонами спадали на плечи. Мадам Шелл оказалась настолько красива, что Ханс Кристиан потерял дар речи. Грациозным жестом она поставила на стол чашку с кофе и с удивлением оглядела своего посетителя. Книга, которую она читала, упала к ней на колени.

— Доброе утро, — нарушила мадам Шелл затянувшееся молчание, — боюсь, что я вас…

— Доброе утро, — ответил Ханс и низко поклонился, чуть не достав головой пол. — Я пришел к вам, потому что выбрал вас среди самых знаменитых людей Копенгагена. Я надеюсь, что вы поможете мне начать мою карьеру.

Рот женщины от удивления приоткрылся, но даже этот ее жест невольного изумления смотрелся изящно и не разрушил обаяния актрисы.

— Вы очень любите театр и я тоже. Мое сердце разобьется, если его двери не откроются для меня! Но вот эта бумага все обо мне вам расскажет!

Ханс Кристиан вынул из кармана драгоценное письмо и передал ей.

Пораженная женщина прочитала его, что только увеличило ее удивление. Она никогда в своей жизни не слышала о печатнике по имени Иверсен и никогда не была даже близко от Оденсе. Ее прекрасные глаза с сомнением посмотрели на мальчика.

— Я не представляю, что могу сделать для вас?

На мгновение Ханса Кристиана охватила паника. Но мадам Шелл просто не поняла его. Вот почему она колеблется.

— Я должен объяснить, мадам. Я хочу стать актером, понимаете! И я могу играть! Я даже могу писать пьесы! Такой талант, как мой, нуждается только в шансе!

— Но вы не должны быть тщеславным.

— Я не тщеславен, — воскликнул Ханс и к еще большему ее удивлению упал перед ней на колени. — Пожалуйста, не отвергайте меня. Я знаю, что у меня есть талант. Мадам Шелл, я стану великим человеком! Я знаю, что способен на великие вещи, они внутри меня, но мне нужен кто-то, кто бы помог мне воплотить их в жизнь!

Нытье мальчика заставило мадам передернуться. Она нервно потирала руки. Если бы только это созданье поднялось с пола.

— Какого героя вы могли бы изобразить? — спросила она в отчаянии.

— Золушку, — твердо заявил Ханс, так как видел это представление, когда в деревню приезжали артисты, и он помнил многое из него. А того, что не помнил, он мог придумать на ходу. — Если вы позволите, я могу показать, что я умею. Позвольте мне снять мои ботинки. Они слишком тяжелы для того, чтобы танцевать в них.

Мадам Шелл пыталась что-то сказать, но не могла. Ситуация становилась тревожной. Странный мальчик снял ботинки и, положив на пол свою огромную шляпу, начал петь и танцевать.

— Ни богатства, ни рангов, только боль и горе вокруг, — пел он своим ясным и чистым голосом.

Если бы он просто спел для нее, спокойно стоя на месте, возможно, дама и смогла бы чем-нибудь ему помочь. Но его прыжки и пируэты смотрелись настолько ужасно, что женщина потеряла дар речи.

Мадам Шелл, бледная, как принцесса в присутствии чародея, вскочила на ноги. Этот парень, наверное, сбежавший псих! В этот самый момент служанка, которая все время была неподалеку, вошла в комнату, осторожно взяла мальчика за руку и вывела его в холл, а затем на лестницу. Он услышал, как громко хлопнула за ним дверь. Прежде чем Ханс успел собраться с мыслями, дверь открылась вновь и на ступеньки вылетели его ботинки и шляпа. Он был вышвырнут из дома известной балерины!

Ханс Кристиан не был бы обескуражен сильнее, если бы служанка ударила его кочергой. Механически он надел свои ботинки, забыв заткнуть в них штанины: не важно, видны ли они теперь или нет. Никого, казалось, не интересовало, как он выглядит. Ханс натянул свою шляпу и с опущенной головой побрел вниз по улице, по которой лишь полчаса назад поднимался полный надежд и с радостью в сердце.

Он медленно брел по городу, не замечая ни домов, ни деревьев, вид которых еще недавно доставлял ему огромное удовольствие. Внезапно Ханс Кристиан обнаружил, что вновь оказался на площади рядом с Королевским театром. При взгляде на него надежда вновь расправила свои белые крылья. Он попросит директора театра взять его в труппу!

Башмаки скрипели, придавая ему воодушевления, когда Ханс шел к дверям. Он уже понял одну верную мысль, что все трудности надо встречать лицом. Ханс Кристиан дернул за ручку, дверь открылась, и облако спертого воздуха вырвалось ему навстречу. Длинная узкая лестница уводила в темноту. Возможно, что именно там он найдет директора. Мальчик закрыл за собой дверь и начал подниматься по лестнице.

На самом верху находилась маленькая комната, в которой сидел директор Хольстейн. Это была комната, которая позже станет для Ханса местом столь знакомым, что он будет ориентироваться в ней с закрытыми глазами. Однако сейчас его взгляд был прикован к мужчине, от которого, как ему казалось, зависело его будущее.

Он сглотнул, повертел свою шляпу и снова сглотнул.

«Бог мой. Какой худой мальчик! — подумал директор, наблюдая за тем, как кадык на тощей шее Ханса прыгает вверх и вниз. — Надо будет проследить за тем, чтобы на дверь внизу повесили щеколду». Его не должны волновать подобные посетители. С него достаточно и того, что он подает нищим на улице. Не хватало, чтобы они еще и сюда приходили.

— Пожалуйста, герр директор, я хотел бы стать актером вашего театра, — заявил странный мальчик совершенно безапелляционно.

Хольстейн зевнул.

— У меня есть талант, уверяю вас. Хотите, я продемонстрирую вам что-нибудь?

— Спасибо, но у меня достаточно актеров. Всего хорошего.

С этими словами директор опустил свое перо в чернильницу и начал писать.

— Но, герр директор, вы даже не знаете, что я могу! — запротестовал Ханс.

Если бы директор оказался более наблюдательным человеком, он бы заметил отчаяние в глазах мальчика. Но Хольстейну было на это наплевать.

— Ты слишком худой для театра, — заметил он, не поднимая голову от разложенных перед ним бумаг.

Ханс Кристиан придвинулся к столу, твердо намереваясь все же привлечь внимание директора.

— Герр директор, если вы только дадите мне роль и положите сносное жалованье, я покажу вам, каким толстым я могу стать!

Губы Хольстейна превратились в тонкую линию. Он с раздражением оторвался от письма и поднял глаза. По этому взгляду мальчик понял, что его аудиенция закончена. С опущенной головой он направился к дверям и вниз по лестнице. Два раза он споткнулся и чуть было не упал. Не потому, что было темно. Дверь была открыта, и в проход проникал солнечный свет. А потому, что он больше не мог сдерживать своих слез.

VI

«Вот бы мне такую жену! — подумал оловянный солдатик. — Да она, как видно, из знатных; живет во дворце, а у меня только и есть, что коробка, да и то в ней нас набито целых двадцать пять солдат. Ей там не место! Но познакомиться с ней все же не мешает».

«Стойкий оловянный солдатик»

Снаружи светило солнце и шумела толпа, но глаза и уши Ханса Кристиана равнодушно взирали на все великолепие большого города. Он слышал лишь скрип камушков под ногами и видел только, как они разлетались в стороны. Никогда раньше он не был в таком отчаянии. Он был просто убит. С огромной шляпой, постоянно сползавшей на его нос, мальчик брел по многолюдным улицам обратно к каналу. Та же самая вода омывала берега небольшого острова Фюн, что казалось ему связующей нитью между Копенгагеном и домом. Он присел на берегу на землю и свесил ноги над водой.

Теперь ему придется вернуться в Оденсе. Большой город не проявил к нему доброты. Столица отвергла его.

Если он отправится немедленно, то у него хватит денег на обратную дорогу. Но как он сможет заставить себя столкнуться с издевательскими насмешками, которыми его обязательно встретят односельчане? Какой ему сделать выбор: умереть от голода в Копенгагене или подвергнуться унижению в Оденсе, что для него было еще хуже, чем голодная смерть.

Легкий ветерок поднял с реки обрывки помятой бумаги, один из которых прилип к плечу Ханса Кристиана. Механически он потянулся за ним, прочитал, и его лицо вновь засияло. Это была театральная афиша, сообщающая зрителям, что сегодня вечером состоится опера под названием «Поль и Виргиния». Ханс Кристиан слышал о сюжете этой оперы: он очень печальный. Поль оказался разлучен со своей любимой, Виргинией, так же как и Ханс со своей мечтой — театром. Нахлынувшее на мальчика чувство меланхолии трудно было переносить в абсолютном молчании, и Ханс разразился такими громкими рыданиями, что две крестьянки, проходившие мимо, остановились возле него.

— Ребенок, должно быть, болен, — сказала женщина в белом фартуке и синей шали.

— Или голоден, — добавила вторая. У нее было приятное лицо и чепец с крылышками. Затем они подошли поближе.

— Тихо, тихо! Скажи нам, где у тебя болит?

— Здесь, — ответил Ханс, указывая прямо на сердце.

Две женщины переглянулись.

— Сердце!

Они пожали плечами и осторожно опустились перед ним на колени. Как ужасно будет, если этот бедный парнишка замертво упадет прямо у их ног!

— Синева вокруг рта, — сказала Приятное лицо.

— Очень плохо, — согласилась Белый фартук, складывая руки у себя на животе.

— Это самая ужасная болезнь, которая только может быть у человека, — уверил их Ханс Кристиан. — Когда чье-то сердце разбито, не остается ничего, кроме страданий.

С этими словами он уронил голову на руки, и его слезы слились с синей водой канала. Никто ни до него, ни после не мог плакать такими огромными слезами, а только этот мальчик-мужчина, который позднее напишет: «Моя жизнь — прекрасная сказка, полная счастливых случайностей».

Женщины насупились, они не поняли его последних слов.

— Ты слишком большой, чтобы плакать, — мягко отчитала его Приятное лицо. — Может быть, ты голоден и не понимаешь, что с тобой?

Ханс Кристиан ничего не ответил. Он молчал, хотя и чувствовал, что то место в желудке, которое несколько часов назад было заполнено сыром и хлебом, подготовленным для него матерью, давно уже освободилось. Женщина не стала ждать ответа. Она сунула ему в руку огромный сандвич с вареным мясом, в то время как Белый фартук наполнила его другую руку фруктами и кусочком пирога. Приятное лицо положила ему на колени значительного размера сосиску и поднялась.

— Не спеши и поешь, сынок, — сказала она. — Берег канала — прекрасное место для пикника.

Ханс Кристиан разразился словами благодарности. Сейчас, когда один кусок уже попал ему в рот, а другой был на полпути, он чувствовал себя намного лучше. Вместо мрачного черного цвета будущее теперь представлялось ему тускло-серым, но без розовых налетов, как раньше.

Так, сидя на берегу и наслаждаясь едой, он наблюдал за тем, как белопарусные лодки плавали туда-сюда от рыбацкой деревушки до острова Амагер. Более крупные суда, построенные для морских путешествий, стояли на якоре в бухтах, их паруса были спущены. На некоторых из них матросы драили палубы или как обезьяны скакали по реям. Ханс Кристиан начал сочинять про них истории. Он дошел до места, где китайская принцесса встречается с одним из матросов, который на самом деле был сыном короля, когда почувствовал, что кто-то наблюдает за ним. С сосиской, зажатой в руке, мальчик резко обернулся, чуть было не сорвавшись в воду.

Толпа превратилась в компактную массу напротив театра, оставив пустой проход к каналу. На Ханса стояла и смотрела девочка примерно его возраста. Она была одета в голубое платье, перехваченное ленточками, а ее шляпка оказалась украшена искусственными розами и бантами. Из-под гофрированной юбки выглядывали маленькие сатиновые башмачки, а ее миниатюрные ручки в белоснежных перчатках держали зонтик, который представлял из себя настоящий водопад кружев. Каштановые кудряшки девочки, отливающие золотом в лучах солнечного света, спадали на маленькие плечи.

— Фарфоровая пастушка! — воскликнул Ханс Кристиан.

Девочка улыбнулась и сделала шаг в его направлении. Теперь мальчик смог разглядеть, какими синими были ее глаза и какими розовыми щеки.

— Что ты сказал?

Ее голос, как и ожидал Ханс, звучал мягко и нежно. Вскочив на ноги со скрипом башмаков, зажав сосиску в одной руке, а шляпу в другой, Ханс Кристиан сумел отвесить великолепный поклон.

— Я только подумал, что ты, должно быть, фарфоровая пастушка, такое украшение, которое мадам Гульдберг пришпиливала на пальто в тот день, когда приезжал принц. Она была слишком дорогой вещью, чтобы носить ее каждый день, поэтому мадам Гульдберг пользовалась этим украшением только в очень особенных случаях.

Девочка рассмеялась, и этот смех прозвучал для Ханса как музыка храмовых колоколов, хотя он никогда ее не слышал.

— Меня тоже выводят на прогулку только в очень особенных случаях. Это один из них. У моего отца дела с капитаном одного из кораблей, а я жду, пока он вернется.

Ханс не слушал. Внезапно ему в голову пришла мысль, что он, должно быть, кажется ей смешным. Все, кого он встречал в Копенгагене, воспринимали его как предмет для унижений. И зажатая в руке сосиска не добавляла достоинства его виду Мальчик осторожно опустил ее и бросил, стараясь попасть как можно ближе к берегу канала. Раздался всплеск, и водяная крыса отправилась вслед за своим неожиданно появившимся завтраком.

Девочка в сине-белом платьице ничего не сказала. Она сделала вид, что увлеченно наблюдает за лодкой, на которой ее отец беседовал с капитаном, но ее сердце билось в груди, как птица. Возможно, отец отругает ее за то, что она говорила с незнакомцем на улице. Действительно, так не должна себя вести хорошо воспитанная датская девочка. Но одиночество и отчаяние этой странной фигуры были настолько очевидны, что она просто не могла пройти мимо. Кроме того, он же первый заговорил с ней. Теперь он старался ускользнуть от нее, пытаясь скрыться в толпе.

— Не убегай, — мягко сказала она.

Голова мальчика поднялась.

— Я не убегаю, я просто вспомнил, что у меня есть одно очень важное дело.

Но улыбка девочки оказалась настолько очаровательной, что вместо того, чтобы идти в противоположном от нее направлении, ноги понесли Ханса Кристиана прямо к ней, и что более всего неожиданно, он вновь почувствовал воодушевление: разрушенные замки восставали из руин. Он снова стал тем мальчиком, который верил, что нищета и унижение были даны ему лишь для того, чтобы сделать его путь к славе более знаменательным. А здесь на берегу канала рядом с ним стояла и улыбалась сама принцесса! Ханс Кристиан тяжело дышал от переполнившего его волнения.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила девочка, широко раскрыв большие синие глаза.

— Да, вполне, спасибо. Я лишь на миг улетел мыслями в будущее. Солнце так ярко сияет, что порой я сияю и сам, только лишь подумав об этом.

Он улыбнулся, и его лицо преобразилось.

Теперь настала очередь удивляться девочке. Как мог этот мальчик быть таким безобразным и в то же время таким красивым! Даже его странные слова были прекрасными и уж совершенно не походили на каждодневные разговоры ее братьев.

— Ты ведь принцесса, правда? — продолжал Ханс Кристиан. — Не говори нет, потому что это то, что ты должна будешь сказать в ответ на такой прямой вопрос, а это значит сказать неправду. Ты дочь короля, и он хочет, чтобы ты вышла замуж за отвратительного гоблина, который заколдовал тебя. Но ты не должна. Ты должна дождаться прекрасного принца, который въедет на коне через ворота.

Девочка рассмеялась и повернулась боком. Теперь Ханс Кристиан увидел то, чего не замечал раньше. У нее на спине был горб, очень маленький, чтобы выделяться, когда она стояла лицом к собеседнику, но все же заметный на фоне ее худобы, когда девочка поворачивалась боком. Вот почему она была такая маленькая. Все горбуны такие.

Девочка посмотрела на него и уловила ужас и жалость в его глазах. Немедленно она повернулась к нему, превратившись в разъяренное животное. Ее глаза метали молнии, а щеки покрыл яростный румянец. Но голос, голос остался таким же нежным, как и прежде, даже гнев не мог испортить его.

— Не смотри на меня так! Не нужно меня жалеть! Я рада, что у меня горбатая спина! Я бы не променяла ее на прямую никогда в жизни! Из-за нее отец любит меня намного больше, а люди относятся добрее, исключая, конечно, те моменты, когда они жалеют меня! Я не хочу, чтобы ты жалел меня! Слышишь! Не хочу!

Сатиновые башмачки заскрипели по песку, и она пошла в направлении трапа корабля.

Ханс Кристиан едва ли успел перевести дыхание, прежде чем она вернулась. Розы гнева все еще горели на щеках, но губ коснулась добрая улыбка.

— Я очень вспыльчива, — сказала она. — Мой папа думает, что с возрастом это пройдет. Прощай!

На этот раз она действительно ушла. Ханс Кристиан улыбнулся. Он уже совсем и забыл о ее горбатой спине и помнил лишь о том, что в свой первый день в Копенгагене встретил принцессу. Ханс очень устал. Он вернется в гостиницу и выспится, так как заходящее солнце уже коснулось шпилей Фредериксборга. А завтра он подумает на свежую голову о том, как будет ловить свою удачу.

VII

— Хорошо бороться с морской болезнью тому; у кого стальной желудок, И не забывайте, что этот некто намного меньше обычного человека! — воскликнула штопальная игла. — Ну, вот и все, моя морская болезнь прошла. Чем тоньше некто, тем больше он может вынести.

«Штопальная игла»

На следующий день далеко за полдень Ханс Кристиан вновь сидел на берегу канала. Плечи мальчика согнулись словно от навалившегося на него груза, а в глазах замерло выражение отчаяния, которое так часто посещало его за последние два дня. Его положение становилось невыносимым, и мальчик был слишком подавлен даже для того, чтобы плакать.

Ханс поставил перед собой свою драгоценную сумку и, уперевшись в нее подбородком, стал глядеть в открытое море. Теперь он никак не мог вернуться домой. Этим утром, прежде чем покинуть таверну, Ханс Кристиан съел на завтрак такой маленький кусочек хлеба, что лишь чувством силы воли ему удалось убедить себя, что он сыт. Но после того как он оплатил счет за гостиницу и еду, у него остался лишь один риксдаллер, завернутый в платок. А ему понадобится по крайней мере два, для того чтобы добраться до Нюборга. Оттуда его мог бы забрать старый Клаус, бесплатно выделив ему место на сиденье кучера. Но как ему одолеть первую часть маршрута? Если бы он был всего лишь с дюйм, то мог бы попросить воробьев отнести его домой. Они бы несли его по очереди. Как только кто-то из них уставал, он бы перепрыгивал с одной спины на другую, не опускаясь на землю.

Но даже эта чудесная история не заинтересовала Ханса Кристиана. Более реальным оставалось воспоминание о его утреннем сегодняшнем визите в лавку столяра, надеясь наняться к нему в подмастерья, чтобы заработать на проживание. Но издевательский смех столяра наполнил мальчика отвращением, и меньше чем через час он вновь оказался на улице. Бессознательно ноги привели его к каналу, и вот уже несколько часов он сидел на берегу без единой мысли в голове. Его мозг, бесполезная вещь, отказывался работать.

Мальчик закрыл глаза. Сердце щемило. К тому же у него почему то заболели зубы. Он весь с ног до головы превратился в сгусток пульсирующей боли. Должно быть, Ханс Кристиан уснул, потому что когда открыл глаза, наступил закат. Что-то разбудило его. Он сел, прислушиваясь. Затем на его лице появилось подобие улыбки, и мальчик прильнул взглядом к кораблю, стоящему в гавани. Матрос, взбирающийся по мачте, что-то громко напевал. Язык был неизвестен Хансу. Но это не имело значения. Матрос пел! А Ханс Кристиан тоже умел петь! Почему он не подумал об этом раньше? В Оденсе он пел каждый вечер в саду матери позади дома и знал, что соседи собирались за стеной, чтобы послушать его. Все хвалили его прекрасный голос. А мадам Гульдберг даже сказала, что он поет как ангел, спустившийся с небес.

Ханс Кристиан вскочил на ноги. Его сердце билось как сумасшедшее и чуть не вылетало из груди. Он пойдет к Сибони, человеку, который создал всех великих оперных певцов. Тот прослушает его и немедленно поймет, что мальчик предназначен для театра. Ханс знал, где живет Сибони. Он видел его дом сегодня утром по дороге в лавку столяра и теперь припустился со всех ног в этом направлении.

Разогретые на солнце башмаки громко скрипели, когда Ханс Кристиан поднимался по ступенькам. Затем он снял шляпу, вытер рукавом пот со лба и позвонил в дверь. На этот раз он был настолько уверен в успехе, что даже забыл помолиться, как сделал это в прошлый раз перед дверью мадам Шелл. Ханс почувствовал, как любящая доброта Всемогущего окутала его своим теплом, словно покрывалом. Он не мог вновь потерпеть неудачу.

На его звонок ответила престарелая служанка. У нее было приятное лицо, и она рассматривала неожиданного посетителя с выразительным вниманием.

«Ему следует подойти к задней двери, чтобы попросить еды», — подумала служанка. Она уже было открыла рот, чтобы сказать это, но Ханс Кристиан опередил ее:

— Пожалуйста, могу я увидеть герра Сибони? Это очень важно.