Неутолимая жажда

— А если… — Герман вдруг замолчал, как человек, ухвативший отголосок мысли и боящийся ее потерять.

— Что? — не выдержала я.

— Сегодня мне позвонил приятель. Я просил его узнать о сыне Упырихи. Он навел справки. Так вот, первый муж Агнии Дорт умер три года назад, его вдова живет одна. Это абсолютно точно. Где пацан, узнать не удалось, на это просто не было времени.

— Он не пацан, ему двадцать один год, если верить подруге Агнии Дорт. У парня, брошенного в детстве матерью, нет повода хорошо относиться к ее любовнику. Мы должны встретиться с вдовой, ей-то наверняка известно, где сейчас находится пасынок.

В Ногинск мы приехали ближе к обеду. Нужный дом, пятиэтажную хрущевку, нашли без труда, вошли в подъезд и поднялись на четвертый этаж. Герман нажал кнопку дверного звонка, но нам никто не открыл. Повторная попытка результатов не дала.

— В это время она, скорее всего, на работе, — сказала я, не пытаясь скрыть досаду. О месте работы Нины Павловны Сергеевой мы толком ничего не знали. По словам подруги Агнии Дорт, какой-то институт, но за это время сведения устарели как минимум на несколько лет, и где теперь искать вдову, я терялась в догадках. Выход один: ждать, когда она вернется с работы.

Смирившись с тем, что ожидание неизбежно, я направилась к лестнице, но Герман последовать за мной не спешил, вместо этого позвонил в дверь напротив. Дверь открылась незамедлительно, и мы увидели женщину лет шестидесяти, она придерживала за ошейник -ирландского сеттера, который не только нас не облаял, но смотрел вполне доброжелательно.

— Вадика дождемся и гулять пойдем, — пробормотала женщина, вскинула голову и спросила, обращаясь к нам: — Кого ищете, молодые люди?

— Вашей соседкой интересуемся, — улыбнулся Герман, извлек из кармана удостоверение, наличие которого вызвало у меня оторопь, и сунул под нос старушке. Та подслеповато щурилась, продолжая придерживать пса, который, кстати, стоял себе спокойно, а потом зевнул.

— Ничего без очков не вижу. Чего хоть тут написано?

— Из полиции мы, уважаемая, — Герман поспешил убрать удостоверение. И правильно сделал, приди бабуле охота проверить, кто мы такие, и в полиции мы бы точно оказались.

— Чего только не выдумают, — покачала она головой. — Я про полицию эту. Милиция-то чем плоха была? В квартиру не пущу, будь вы хоть из Государственной думы, и разговаривать с вами долго у меня времени нет. Внука жду, а обед еще не готов. Про Нинку никто ничего дурного не скажет, лучше б вы нашим соседом с первого этажа поинтересовались. Вот уж по ком тюрьма плачет.

— Нина Павловна на работе? — посуровел Герман.

— В отпуске. Третий день как отдыхает. На даче. Деревня Пеньки, километров двадцать от нас. Где точно, не скажу, была один раз, за ягодами ездила лет семь назад, еще Игорь покойный, Нинин муж, нас на машине возил.

— А его сын где сейчас находится?

— Откуда ж мне знать? Нина говорила, учится где-то, вроде в Сергиевом Посаде. Но могу соврать, память дырявая. Как Игорь помер, его мать забрала. Столько лет носу не показывала, а тут объявилась. Вертихвостка, прости господи.

— Вы Степана хорошо знали?

— Чего мне его знать? Парень как парень. Я ему не мать и не бабка. Прошел, поздоровался, и слава богу. Хотите Нину увидеть, поезжайте в деревню, она там до тридцатого числа будет. — Бабуля закрыла дверь, добавив на прощание: — А к соседу бы зашли, пугнули бы для острастки, житья нет от ворюги и пьяницы.

— Выходит, парня забрала мать, — сказал Герман, спускаясь по лестнице.

— Но это не значит, что он живет с ней. Возможно, действительно где-то учится. Поехали в деревню, только не вздумай показывать Нине липовое удостоверение.

— Оно настоящее… почти, — хмыкнул Герман. Я вспомнила, кому обязана своим паспортом, и присмирела, но ненадолго.

— Чего ж ты его вчера дорожному инспектору не показал? — не смогла я удержаться от язвительности.

— Вряд ли бы он впечатлился. Это удостоверение почетного члена клуба любителей блондинок. Я его учредитель и бессменный президент.

Сев в машину, Герман включил навигатор.

— Пеньки километрах в тридцати от Ногинска.

Надеюсь, бабка ничего не напутала, — добавил он с сомнением.

Дом Нины Сергеевой находился в самом конце деревни, за ним сразу же начинался лес. Из огорода появилась женщина и теперь наблюдала за нашим приближением. Дорога обрывалась возле ее дома, а гостей она, судя по всему, не ждала и гадала: что нам здесь понадобилось. Увидев, что мы направляемся к калитке, женщина пошла нам навстречу. На расстоянии она показалась мне молодой, лет тридцати пяти, не больше, и я засомневалась, действительно ли это тот человек, которого мы ищем. Волосы заплетены в косу, короткий сарафанчик и шлепанцы. Только подойдя ближе, я заметила тонкую сетку морщин возле глаз, но не они выдавали ее возраст, а выражение большой печали, даже страдания, точно груз долгих и безрадостных лет.

Герман окинул ее взглядом и произнес подчеркнуто официально:

— Вы Сергеева Нина Павловна?

— Да, — насторожилась женщина.

— У нас есть несколько вопросов. Касаются они вашего пасынка, Степана Сергеева.

Женщина отшатнулась, точно ее ударили, стиснула руки и спросила едва слышно:

— Что он натворил?

— Вот это мы и пытаемся выяснить, — с прежней суровостью ответил Герман. Нина кивком указала на дом и произнесла обреченно:

— Идемте.

Она шла впереди, указывая нам дорогу. Когда мы оказались в кухне, просторной, чистенькой и очень уютной, вновь кивнула, предлагая нам сесть, поставила на плиту чайник и вроде бы задумалась, стоя к нам спиной. Я вдруг решила, что просто повернуться, а уж тем более заговорить ей нелегко, она как будто собиралась с силами. Ей следовало дать время прийти в себя, но Герман рассудил иначе.

— Где сейчас Сергеев? — задал он вопрос.

— Не знаю, — пожала плечами Нина. — Спросите у его матери.

— То есть отношений с пасынком вы не поддерживаете?

— Не поддерживаю. Сразу после похорон мужа его забрала мать. Три года я его не видела и ничего о нем не знаю.

— Однако наше появление вас не удивило…

Нина наконец повернулась к нам, губы ее сложились в какое-то подобие улыбки, но в словах звучала горечь.

— Не удивило. Я все это время ждала…

— Чего ждали? — нахмурился Герман, раздраженный долгой паузой. Она пожала плечами. — Это не ответ, — разозлился Герман.

— Иногда свои чувства очень трудно объяснить.

— Вы все-таки попытайтесь. Мальчишка жил с вами с одиннадцати лет, а после его отъезда вы даже любопытства не проявили, где он, что с ним. Выходит, ваши отношения не сложились?

— Хотите чаю? — спросила женщина, вновь уходя от ответа, что Герману, конечно, не понравилось. Он собирался резко возразить, но тут вмешалась я:

— Чаю мы выпьем с удовольствием.

Нина накрыла на стол, думая о чем-то своем, вроде бы даже забыв, что мы сидим непрошеными гостями в ее кухне, разлила чай, но к своей чашке не притронулась. Поводила пальцем по столу и сказала:

— Степан был очень странным ребенком.

— Странным? — переспросил Герман, а женщина прикрыла глаза ладонью и легонько их потерла.

— Он был… другим.

— Послушайте… — Герман готов был сорваться, но я коснулась его плеча, призывая к терпению.

— Вы знаете, —-усмехнулась Нина, — сначала мне даже нравилось, что он такой. Тихий, спокойный, молчаливый… ребенок, с которым нет никаких хлопот. К чужому ребенку не так легко приспособиться, особенно если ему уже одиннадцать и где-то рядом живет его мать, которая его бросила.

— Он очень переживал? — спросила я.

— Внешне — нет. Он вообще редко показывал свои чувства. Я понятия не имела, о чем он думает, но подозревала, конечно, что мальчик страдает. Мой муж был ему хорошим отцом, и я старалась, как могла. Но мать — это мать.

— И когда начались странности? — все-таки вмешался Герман.

— С самого первого дня. Просто поначалу я не обращала на них внимания. Не хотела обращать.

— У Степана случались приступы агрессии? — продолжила я задавать вопросы.

Нина вновь усмехнулась.

— Он не дрался с мальчишками, не мучил животных, не стрелял из рогатки в воробьев. Говорил мало и всегда спокойно. Даже если возникала ссора с друзьями. Впрочем, друзей у него не было. Поначалу он вроде бы общался с соседскими мальчишками, но очень скоро они стали его сторониться.

— А причина?

— Они его боялись.

— Тихоню, который не дрался и даже голоса никогда не повышал? — У Германа это, похоже, в голове не укладывалось, но я уже поняла, что имеет в виду Нина.

— Я его тоже боялась, — сказала она. — Очень. Сначала не отдавая себе отчета. Просто когда он был рядом, возникало чувство дискомфорта. А потом поняла: я его боюсь. Он смотрел и улыбался, странной такой улыбкой. И появлялось ощущение, будто ты ничто, просто мусор у него под ногами. И становилось страшно, потому что этот мусор он раздавит не задумываясь. Я терпела сколько могла и потом наконец честно сказала мужу, что боюсь находиться в квартире с мальчишкой. Игорь, конечно, уверял меня в абсолютной нелепости всех моих страхов, но… очень скоро я поняла: он тоже боится, хотя и не хочет себе признаться в этом. Потом мы уже ничего не обсуждали, но держались настороже, уверенные, что однажды он нас попросту убьет. Не из-за обид, наследства и прочего в том же духе, без причины, просто так. Когда Степке исполнилось пятнадцать, муж врезал замок на двери нашей комнаты, и с тех пор мы, прежде чем лечь спать, тщательно проверяли, заперта ли дверь, но все равно вздрагивали по ночам от малейшего шороха. И никогда не оставались наедине с мальчишкой.

— А вы не пробовали к врачу обратиться? — спросил Герман, его тон прозрачно намекал, какого именно врача он имеет в виду и кому в семействе этот доктор был необходим.

— Я несколько раз водила мальчика к психиатру, — словно не уловив иронии, спокойно ответила Нина. — К нескольким психиатрам. Все они были убеждены, что у него все в порядке, более того, он на редкость рассудителен, спокоен и добродушен, а если у кого-то и есть проблемы, так это у меня. Прямо они об этом не говорили, зато начинали задавать вопросы: какие у меня отношения с мужем, есть ли свои дети… Очень скоро стало ясно: он проведет любого. И в психушке куда быстрее окажусь я. Он наблюдал за моими стараниями с усмешкой, ни слова не сказав, смотрел и улыбался по обыкновению. Тогда я попробовала договориться с его матерью, чтобы она забирала его хотя бы на время. Но она была слишком занята своими проблемами, заваливала его подарками и уезжала. Только когда умер Игорь, ей пришлось взять на себя заботы о сыне. Я твердо сказала, что он уже взрослый и должен жить самостоятельно. По крайней мере не со мной. И даже ее угрозы лишить меня квартиры не помогли. Претендовать на квартиру от имени сына она все-таки не стала, но в первый год я не могла жить спокойно. Боялась, что он вернется. Иногда вздрагивала, потому что мне казалось: он стоит у меня за спиной. Я и сейчас боюсь… — Она замолчала, и мы некоторое время сидели в тишине.

Я поднялась и направилась к двери, Герман, чуть замешкавшись, пошел за мной, его, должно быть, удивляло, что женщина не задала нам ни одного вопроса, даже не поинтересовалась, кто мы такие. Уже стоя в дверях, я оглянулась, Нина продолжала сидеть в той же позе, сосредоточенно разглядывая нетронутую чашку.

— В кои-то веки психиатры оказались правы, — проворчал Герман, заводя машину. — По этой бабе психушка плачет. День, считай, потеряли и ничего не узнали.

— По-моему, она сказала достаточно, — возразила я.

— Подросток держал в страхе двоих взрослых, просто улыбаясь? Ценные сведения.

— Тебе не доводилось сталкиваться ни с чем подобным, вот ты и отказываешься верить, что такое возможно.

— А ты, конечно, веришь? Я забыл, ты же у нас с дьявольским отродьем на короткой ноге… Лично я предпочел бы вполне конкретные сведения: где следует искать этого типа. Придется все-таки вернуться к моему плану и напрягать медиамагната. Если мы установим местонахождение Упырихи, то при известном везении будем знать, где сейчас ее сын.

Герман отправился на встречу с приятелем, в доме появился часа через два весьма собой довольный. Медиамагнат, по его словам, немного покапризничал, но обещал помочь. Теперь оставалось только ждать. Я-то думала, на осуществление плана Германа потребуется несколько дней, но уже к вечеру ему перезвонили. Идею сделать большое интервью с Агнией Дорт издательство восприняло на «ура», в настоящее время писательница находится в своем загородном доме, но может в любой момент приехать в Москву для встречи с журналистами. Услышав это, Герман досадливо чертыхнулся.

— Выходит, им тоже неизвестно, где она. Приехать в Москву Упыриха может из любой точки земного шара.

Наутро Герман с мрачным видом бродил по дому, а ближе к обеду сказал:

— Давай прокатимся в деревню. Что, если она действительно там?

Безделье его заметно тяготило, и я, подумав, что небольшая прогулка пойдет ему на пользу, согласилась. Впрочем, мысль, что Агния Дорт вернулась в имение, вовсе не казалась фантастической.

День выдался жарким, со стороны реки доносился радостный визг детворы. Мы шли к усадьбе по колено в траве, машину оставили недалеко от дороги за густо разросшимся кустарником, джип можно было увидеть, лишь случайно на него наткнувшись. Герману все эти предосторожности казались излишними, пришлось воззвать к его здравому смыслу: если Упыриха вернулась, то Карпецкий тоже может быть здесь. Обратит внимание на машину и, встретив ее после этого в городе, наверняка насторожится.

Мы вышли к реке как раз в том месте, откуда открывался великолепный вид на усадьбу, она была на противоположном берегу, прямо перед нами. Герман предусмотрительно запасся биноклем, но он нам не понадобился. На пристани под полосатым грибком сидела женщина в плетеном кресле и читала. Река ни мощью, ни даже особой шириной похвастать не могла, расстояние от нас до женщины невелико, и я смогла ее разглядеть относительно хорошо. Белое платье, темные волосы с длинной челкой, она то и дело ее поправляла, вскидывая руку, украшенную тонкими браслетами, мне даже казалось, я слышу, как они позвякивают в знойном воздухе.

— Это она? — спросил Герман, вроде бы сомневаясь.

— Очень похожа.

Мы поднялись по склону ближе к соснам, они не были надежным укрытием, но углубляться в лес — значило потерять Упыриху из вида. Мы завалились в траву, если Агния и обратит на нас внимание, то, скорее всего, примет за дачников, решивших отдохнуть возле речки.

Минут пятнадцать ничего не происходило, женщина читала, время от времени поглядывая в сторону дома. Наконец, на мраморной лестнице, ведущей к пристани, появился Карпецкий в плавках и с полотенцем на плече. Агния, теперь я не сомневалась, это она и есть, что-то ему сказала, Стас кивнул, бросил полотенце на соседнее кресло и, прихрамывая, направился к воде. Даже отсюда было видно, как изуродована его нога. Он нырнул с пристани, исчез под водой и уже через мгновение оказался на середине реки. Плавал он великолепно. Агния отложила книгу и теперь наблюдала за ним.

— Надеюсь, ему не придет в голову выбраться на этот берег, — проворчал Герман и вздохнул. Ему, как и мне, сейчас очень хотелось оказаться на месте Стаса, а не лежать в траве, усыпанной хвоей, изнывая от жары. Карпецкий откинулся на спину и некоторое время плыл по течению. Выходить на берег он не торопился. Агния поднялась, сбросила платье и, осторожно ступая, вошла в воду. Для своего возраста выглядела она очень неплохо: наличие молодого любовника не позволяет расслабиться, заставляет следить за собой. Услышав плеск воды, Стас поднял голову, перевернулся, но поплыл не навстречу Агнии, а дальше по течению. Она пыталась его догнать, но быстро выдохлась, пловчиха из нее была никудышная.

Она вышла на берег, не желая плыть против течения, и побрела к пристани, то и дело оглядываясь. Через несколько минут Стае все-таки присоединился к ней, выбрался на пристань, Агния подскочила к нему с полотенцем, он попытался взять его из рук женщины, но она не позволила, вытерла ему спину, потом грудь и потянулась с поцелуем. Судя по его краткости, особого энтузиазма ее намерения не вызвали. Карпедский отстранился, сказал ей что-то и направился к дому. Она опустилась в кресло и сидела, низко склонив голову, потом поднялась, взяла свои вещи и пошла за ним.

— Идиллией тут не пахнет, — прокомментировал Герман все увиденное нами. — Баба в нем души не чает, а он нос воротит. Хоть и живет на ее денежки. Впрочем, бизнес у него доходный, может, ему и своих деньжат хватает.

Меня куда больше волновало совсем другое.

— Как думаешь, ее сын здесь? — спросила я в задумчивости.

— Если местные о нем даже не упоминали, вряд ли он болтается по округе. Особенно сейчас. Так что ответить на твой вопрос нелегко. — Герман хмыкнул. — Интересно, они держат его за решеткой из-за боязни, что он сбежит, или сами его до смерти боятся? После рассказа его мачехи я бы поставил на второе.

— Первое тоже весьма вероятно, если он имеет отношение к убийствам.

— Я бы все-таки поставил на Стасика. У него есть повод недолюбливать юных девушек, а Степа… тут лишь досужая болтовня тихой сумасшедшей. — Я полезла за мобильным, а он спросил: — Ты ему собралась звонить?

— Почему бы и нет? Он ведь оставил мне номер, и мое настойчивое желание увидеть его не должно удивлять.

— Присутствие любовницы тебя не смущает?

— Его оно вряд ли смутит. Не очень-то он с ней церемонится.

Карпецкий ответил сразу.

— Мариночка? — В голосе скорее удовлетворение и ни намека на беспокойство. — А я как раз собирался тебе звонить. Вечером буду в городе. Правда, придется заскочить в клуб, встретиться с приятелем.

— Тогда встретимся в клубе? — предложила я.

— Отлично. Часиков в десять. О'кей?