Помоги проекту - поделись книгой:
К 1988–1989 годам стало ясно, что возможность привлечения коммерческих кредитов с западных финансовых рынков сократилась. Затем их вовсе перестали предоставлять. Это сделало острый экономический кризис советской экономики неизбежным.
С этим связана еще одна развилка конца 1980-х годов: политическая либерализация или ужесточение режима?
Если невозможно сохранить условия действовавшего на протяжении десятилетий неявного договора, то, в надежде договориться с обществом, можно смягчить политический режим. Или, напротив, идти на ужесточение репрессий, что означало обострение конфликта с Западом, полную потерю шансов на получение западных государственных кредитов. К тому же такая политика могла спровоцировать развитие событий по образцу начала 1917 года в России. Однако политическая либерализация на фоне экономического кризиса создавала серьезные риски устойчивости режима.
Был избран вариант либерализации. Вероятно, повлияло то, что Г. Плеханов назвал «ролью личности в истории»[7]. М. Горбачев не хотел крови и репрессий.
Углублявшийся экономический кризис, протекавший на фоне либерализации режима и первых относительно свободных, хотя и манипулируемых выборов 1989 года, требовал проведения глубоких экономических реформ, менявших саму суть сложившейся системы управления народным хозяйством.
К концу 1980-х годов в стране в более или менее структурированном виде были представлены три идеологические платформы.
Эти платформы определяли, наряду с политической, и новую экономическую развилку: каким образом реформировать вошедшую в кризис экономическую систему социализма?
Каждая платформа имела свою историю. За
Вместе с тем, еще со времен чехословацких событий 1968 года в СССР идеология рыночного социализма ушла в полуподполье. Однако лучшие интеллектуалы советской экономической науки (А. Аганбегян, Т. Заславская, С. Шаталин, Г. Попов, Н. Петраков, П. Бунич и многие другие) продолжали отстаивать идеи
В ее рамках развивались идеи, частично реализованные в ходе косыгинских реформ середины 1960-х годов, а также содержавшиеся в предложениях Комиссии по совершенствованию управления народным хозяйством под руководством Гвишиани, отвергнутые партийной верхушкой в 1985 году. Суть их была направлена на укрепление хозяйственной самостоятельности государственных предприятий, расширение прав трудовых коллективов, осторожное реформирование в области прав собственности — введение аренды и разрешение создавать кооперативы.
Именно эти идеи начали реализовываться: в 1987–1989 годах парадигма рыночного социализма проявилась в законах «О государственном предприятии (объединении)» и «О кооперации», «Об аренде». Все эти меры были половинчатыми: расширение прав государственных предприятий не отменяло плановые задания и не предоставляло им реальной свободы в ценообразовании, официальный «плюрализм форм собственности» не давал подлинного старта формированию в стране института частной собственности. Даже сам термин «рыночный социализм» фактически был под запретом до конца 1980-х годов.
Половинчатость этих реформ была опасна еще и тем, что они не подкреплялись мерами по финансовой стабилизации. Напротив, безудержная денежная эмиссия при сохранении регулирования цен на продукцию госпредприятий и фактическом выходе из-под контроля кооперативного сектора порождала колоссальные диспропорции, разрушавшие экономику страны.
Текущие противоречия и трудности в реализации в СССР концепции «рыночного социализма» дополнялись не менее острыми стратегическими: как обеспечить достаточный уровень и эффективность инвестиций? С этой проблемой столкнулась Югославия, чья рыночная экономика была основана, по сути, на кооперативной собственности. Аналогичные проблемы возникали у производственных кооперативов по всему миру. Везде собственники, они же — работники предприятия, предпочитали голосовать за увеличение расценок и рост заработной платы, а не за снижение себестоимости и направление дохода или прибыли на инвестиции. Они предпочитали потреблять сегодня, нежели вкладывать деньги в новые технологии, которые окупятся лишь через несколько лет, то есть объективно выступали против модернизации предприятий. В рамках социализма, даже рыночного, это противоречие оказалось неразрешимым.
Половинчатость и противоречивость «рыночного социализма» становилась все более очевидной к концу 1980-х годов. И хотя в официальной экономической науке и в печати по-прежнему действовало табу на открытое обсуждение этих проблем, в закрытом, а потом полуоткрытом режиме обсуждались десятки программ, преодолевавших ограничения «рыночного социализма». В них разнятся детали, последовательность действий, но суть одна: необходима легализация частной собственности, приватизация государственного имущества, либерализация цен и восстановление рыночных механизмов, интеграция страны в мировую экономику, введение конвертируемости рубля, финансовая стабилизация и демонополизация экономики.
Уникальность политического момента была в том, что, по опросам ВЦИОМ, большинство россиян, на фоне разрушавшейся на глазах отечественной экономики, в 1991 году было готово поддержать все эти меры, кроме либерализации цен (
Отсюда череда ничем не закончившихся программ экономических реформ. Критической точкой стало лето — начало осени 1990 года, дискуссия вокруг программы «500 дней». Для условий жесткого экономического кризиса в ней было слишком много политики и популизма[8]. Однако при этом обозначались основные действия, необходимые для стабилизации экономики и изменения экономической системы — приватизация, финансовая стабилизация, либерализация цен, демонополизация, интеграция в глобальную экономику. Программа создавала базу политического взаимодействия главы государства, президента СССР М. Горбачева и харизматического политика, наиболее популярного, по меньшей мере, в России, председателя Верховного Совета РСФСР Б. Ельцина.
На наш взгляд, это был последний шанс провести упорядоченные реформы в Советском Союзе, возможно, сохранив страну. Но большая часть партийно-хозяйственной элиты была против «500 дней». В представленном виде эта программа не имела шансов на реализацию, поскольку включала такие положения, как необходимость резкого снижения бюджетных расходов на оборонный комплекс[9]. Как следствие — странные военные учения под Москвой осенью 1990 года[10].
Именно после них Горбачев отказался от поддержки программы экономических реформ. Это предопределило дальнейшее развитие событий[11]. С этого момента они стали развиваться в калейдоскопическом темпе, а экономическая реформа, по сути, ушла на второй план, несмотря на разворачивавшееся разрушение экономического механизма. Вплоть до августа 1991 года ее заменили сложные политические маневры, а иногда — просто метания лидеров СССР на фоне нараставшей угрозы военного переворота.
Отказавшись от поддержки курса на управляемые рыночные реформы, Горбачев был вынужден сделать выбор в пользу ужесточения политических репрессий. Это наглядно показали события в Прибалтике в январе 1991 года. Советские газеты так описывали то, что происходило в Литве: «7 января в Литву были брошены десантные подразделения. 8 января десантники начали действовать. По выражению комментатора программы „Время“, они „взяли под охрану“ Дом печати и несколько других объектов в городе. Дом печати брали под охрану с применением огнестрельного оружия. Есть раненые. Сообщение с Литвой прекращено. Не работает аэропорт, не ходят поезда. <…> 11 января председатель Гостелерадио Леонид Кравченко распорядился отключить информационные каналы крупного независимого агентства новостей „Интерфакс“, услугами которого пользовались многие западные журналисты в Москве»[12].
Заведующий Отделом национальной политики ЦК КПСС В. Михайлов 11 января 1991 года информировал руководство ЦК КПСС о происходившем в Литве: «По сообщению ответственных работников ЦК КПСС (тт. Казюлин, Удовиченко), находящихся в Литве, 11 января с.г. в г. Вильнюсе взяты под контроль десантников здания Дома печати и ДОСААФ (в нем размещался департамент охраны края), в г. Каунасе — здание офицерских курсов. Эта операция прошла в целом без сильных столкновений»[13].
Действия силовых структур СССР встретили энергичное сопротивление. Парламенты России, Украины, Белоруссии, Казахстана, Моссовет и Ленсовет осудили произошедшее в Литве. Стачкомы Кузбасса потребовали отставки президента СССР, роспуска Съезда народных депутатов. Запад, несмотря на кувейтский кризис, сделал жесткие заявления, адресованные советскому руководству. Лучше всего сложившееся положение определил М. Горбачев, сказав на сессии союзного парламента: «Дело пахнет керосином»[14].
Ю. Щекочихин так описывал комментарии властей, посвященные событиям в Вильнюсе: «Еще не утвержденный министром МВД СССР Б. К. Пуго не смог толком объяснить депутатам, что это за всевластный „комитет национального спасения“, который способен вывести на улицы Вильнюса танки, а объяснение министра обороны СССР Д. Т. Язова ничего, кроме оторопи, не вызвало. Сославшись на то, что он сам всех деталей не знает (так как, по его словам, „не был на месте происшествия“) и никакого приказа для танково-десантной атаки не отдавал, он выдвинул свою версию вильнюсской трагедии. Она заключается в следующем: когда избитые возле парламента члены „комитета национального спасения“ пришли к начальнику Вильнюсского гарнизона, то их вид так подействовал на генерала, что он отдал приказ захватить телецентр, который непрерывно транслировал „антисоветские передачи“. То есть по объяснению маршала Язова, кровавая трагедия у телецентра была вызвана эмоциональным порывом одного отдельно взятого генерала! <…> И если трагедия в Вильнюсе вызвана действиями одного генерала, то их можно рассматривать как самодеятельный мятеж, за который — как во всяком цивилизованном обществе — военачальник должен быть наказан по закону»[15].
В это время один из ближайших соратников М. Горбачева, его помощник А. Черняев писал ему о своем видении происходившего: «На этот раз выбор таков: либо Вы говорите прямо, что не потерпите отпадения ни пяди от Советского Союза и употребите все средства, включая танки, чтобы этого не допустить. Либо Вы признаете, что произошло трагическое неконтролируемое из центра событие, что Вы осуждаете тех, кто применил силу и погубил людей, и привлекаете их к ответственности. В первом случае это означало бы, что Вы хороните все то, что было Вами сказано и сделано на протяжении пяти лет. Признаете, что сами Вы и страна оказались не готовы к революционному повороту на цивилизованный путь и что придется вести дела и обращаться с народом по-прежнему. Во втором случае дело еще можно было бы поправить во имя продолжения перестроечного курса. Хотя что-то необратимое уже произошло»[16].
Ужесточению репрессий мешали экономические реалии. Чтобы прокормить города, нужно было импортировать зерно. Чтобы не остановились заводы, производство на которых зависит от импортных комплектующих, нужны были их поставки. А валюты не было. Шансы на то, что СССР мог получить государственные кредиты на Западе, при таком варианте развития событий отсутствовали.
Отсюда новая развилка: продолжать курс на ужесточение политического режима и отказаться от любых реформ или вернуться на путь политических реформ в том виде, в котором он был обозначен по состоянию на лето 1990 года?
М. Горбачев весной 1991 года выбрал второй вариант. Его ближайшее окружение — председатель Совета Министров СССР В. Павлов, председатель КГБ СССР В. Крючков, первый заместитель председателя Совета обороны СССР О. Бакланов, министр внутренних дел Б. Пуго, председатель Крестьянского Союза СССР В. Стародубцев, президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР А. Тизяков, министр обороны СССР Д. Язов, вице-президент СССР Г. Янаев — выбрало первый.
Кульминацией развития событий вокруг этой развилки стали 19–21 августа 1991 года. Сегодня часто пишут о том, что путч был опереточным, не имел шансов на успех. Так ли это? В распоряжении организаторов путча были войска, боевая техника, части специального назначения. Два года назад в Китае власти жестко, пролив немало крови, подавили массовые выступления в Пекине. Мало что в российской истории свидетельствовало о том, что такое не случится в Москве. Это была реальная развилка. Найдется ли у властей надежный полк, готовый выполнить приказ и задавить танками, перестрелять из пушек тех, кто собрался у Белого дома вечером 20 августа 1991 года? Ответа на этот вопрос не знал никто. Такого полка не нашлось. Развилка была пройдена. Коммунистический режим рухнул.
В те дни страна встала перед новой исторической развилкой: что делать республиканским органам власти после того, как в мировой сверхдержаве реально исчезла центральная власть — пытаться сформировать новый союзный центр или каждому идти своим путем?
Элита всех бывших союзных республик уверенно выбрала независимость. Через несколько дней после провала КГЧП большая часть союзных республик объявила о своей независимости. 24 августа 1991 года провозгласила свою независимость Украина. Тогда же Россия признала независимость Литвы, Латвии и Эстонии. 27 августа заявила о суверенитете Молдавия, 30 августа — Азербайджан, затем Армения, Узбекистан и Киргизия[17].
28 августа вышел Указ Президиума Верховного Совета Украины о подчинении военных комиссариатов на территории Украины Министерству обороны республики[18]. Председатель Верховного Совета Украины Л. Кравчук 29 августа вызвал к себе командующих всех военных округов, дислоцированных на Украине, и объявил им, что теперь они подчиняются украинским властям. Украина подчинила себе пограничные войска на своей территории. Таможенной пограничной границы между Россией и Украиной, Россией и Белоруссией, Россией и Казахстаном не было. Создать ее на всем протяжении в короткий срок было невозможно. Похожее происходило и в Прибалтике.
Центральные банки бывших союзных республик без согласия Госбанка СССР эмитировали безналичные деньги, которые затем легко обращались в наличные. Союзный бюджет практически лишился налоговых поступлений. После событий августа 1991 года у союзного руководства не было войск, которые бы выполнили его распоряжения. Такое государство существовать не может. Горбачев и руководители союзных республик заявили, что в создавшейся ситуации продолжение работы союзных органов власти невозможно. Съезд народных депутатов СССР принял решение о самороспуске[19].
Хотя позиция республик по их независимости была вполне определенной, существовал выбор: пытаться ценой компромиссов сохранить в той или иной форме фактически не существовавший Советский Союз или легально оформить его роспуск.
Фоном для решения этого вопроса был углублявшийся экономический кризис. В стране не было ни зерна, ни валюты для его закупки[20]. Ситуация с зерном становилась все более напряженной. Первый заместитель председателя Комитета СССР по закупкам продовольственных ресурсов В. Акулинин 6 сентября 1991 года писал председателю Комитета по оперативному управлению народным хозяйством страны И. Силаеву и его заместителю Ю. Лужкову (6 сентября 1991 года): «В целях стимулирования заготовок зерна и масла семян в государственные ресурсы на 1991 год продлена практика закупки их у хозяйств на свободно конвертируемую валюту. Однако средства на указанные закупки не предусмотрены»[21].
Он же — в Комитет по оперативному управлению народным хозяйством страны (27 сентября 1991 года): «Уважаемый Иван Степанович! Госкомпрод СССР ранее информировал Вас о критическом положении, сложившемся с ресурсами продовольственной пшеницы на мельзаводах… В настоящее время из-за неудовлетворительного поступления зерна по импорту положение со снабжением хлебопродуктами может резко ухудшиться. <…> В связи с этим просим Вас поручить Минэкономики СССР, МВЭС СССР и Внешэкономбанку СССР: принять меры к поставке в страну в счет оформленных кредитов в сентябре — октябре с.г. не менее 1,2 млн тонн пшеницы; незамедлительно изыскать валютные источники и закупить за рубежом дополнительно с поставкой в страну до 1 ноября 1991 года не менее 1 млн тонн продовольственной пшеницы»[22].
Еще одна опасная развилка, вставшая перед участниками переговоров по этим соглашениям: ставить или нет вопрос о пересмотре границ между государствами, провозгласившими себя независимыми?
По этой проблеме шла дискуссия в ходе переговоров в Беловежской Пуще. Б. Ельцин и Л. Кравчук обсуждали возможности вывести вопрос о Крыме за рамки договоренностей, вернуться к нему позже. Для украинского руководства такое решение было неприемлемо. Кравчук, только что выигравший президентские выборы, не мог обсуждать вопросы территориальной целостности Украины.
Те, кто принимал решения, помнили об опыте Югославии. Они понимали, что пересмотр границ, сколь бы они ни были неразумны, — путь к войне. Участники переговоров сознавали и то, что сохранение неясно устроенных границ между республиками, изменявшихся иногда по прихоти одного человека, создаст серьезные проблемы, сделает миллионы российских граждан представителями национальных меньшинств в странах, где они живут десятилетиями. Это станет и для них, и для России серьезной и долгосрочной проблемой. Однако гражданская война по югославскому сценарию в стране, обладающей ядерным оружием, стоила бы и России, и миру дороже.
Суть компромисса, не прописанного явно на бумаге, но в целом реализованного, была проста: мы не предъявляем территориальных претензий, признаем существующие границы бывших союзных республик, не поднимаем вопросы ни о Северном Казахстане, ни о Восточной Украине. Однако наши партнеры передадут России находящееся на их территории ядерное оружие. Не сразу, с дополнительными усилиями и с помощью США, не заинтересованных в возникновении новых ядерных государств, этот компромисс был реализован к осени 1996 года.
Договоренности, достигнутые в Белоруссии 8 декабря 1991 года и подтвержденные 21 декабря в Алма-Ате, сделали возможным подписание 30 декабря соглашения по стратегическим ядерным силам. В нем были зафиксированы обязательства государств-участников содействовать ликвидации ядерного оружия на Украине, в Белоруссии и Казахстане, установлено, что к 1 июля 1992 года эти республики обеспечат вывоз тактического ядерного оружия на центральные предзаводские базы для его разукомплектования под совместным контролем. Было оговорено, что стороны не видят препятствий перемещению ядерного оружия с территории Белоруссии, Казахстана и Украины на территорию РСФСР[24].
1992–1993 годы
В декабре 1991 года роспуск СССР был поддержан Верховным Советом РСФСР[25]. Это было предпосылкой стабилизации положения, ухода от угрозы гражданской войны, но не снимало фундаментальных экономических проблем. Страна по-прежнему была банкротом, валютные резервы оказывались близки к нулю. Денег не хватало не только на закупку зерна, но даже на оплату фрахта судов для доставки тех его объемов, которые удавалось получить в счет зарубежных государственных кредитов. Запасов зерна по оптимистичным прогнозам хватало примерно до февраля — марта 1992 года[26].
Поэтому перед российским руководством встала важнейшая историческая развилка: обеспечить снабжение продовольствием городов — силой или материальной заинтересованностью? Отобрать у колхозов хлеб, сохранив государственные цены, или, напротив, либерализовать цены, сделав для колхозов продажу хлеба государству выгодной?
Отобрать хлеб силой — значит, пойти по пути, выбранному царским правительством в 1915–1916 годах в условиях острого кризиса зернового снабжения городов и армии. Этот путь в 1917 году продолжили Временное правительство и затем с большей жесткостью правительство большевиков. Это путь продразверстки, который В. Ленин называл «героическим походом за хлебом с пулеметами»[27]. Результаты его известны — отобрать хлеб не удалось (
Выбор такого пути в 1991–1992 годах, при отсутствии надежных войск, неясности того, кому будет подчиняться милиция в районах, откуда вывозится хлеб, был авантюрой. Он всерьез даже не обсуждался. Все-таки сказалась разница интеллектуальной атмосферы, доминировавшей в 1910-х и в 1990-х годах. В 1910-х годах представление о благотворности государственного регулирования экономики было символом веры. Чтобы понять это, достаточно перечитать документы по продовольственному делу царского, Временного и большевистского правительств. В 1990-х годах, после того как опасность этатистских экспериментов в экономике стала очевидной, вера в целесообразность таких попыток снизилась.
Но если запасов зерна в крупных городах хватает до февраля — марта, урожай в России собирают, начиная с июля, валюты для закупки продовольствия за рубежом нет, то выход один — предложить селу цены, которые продавцы сочтут приемлемыми. А это значит пойти другим путем, путем либерализации цен, как это сделал В. Ленин весной 1921 года, когда столкнулся с политическим кризисом, вызванным параличом продовольственного снабжения городов.
К решению вопроса о либерализации цен руководство России подошло в ситуации отрицания значительной частью населения самой идеи перехода к свободным ценам, ожидания голода, роста недовольства.
Прохождение этой исторической развилки было политически сложным, но заданным. Однако технически реализовать вариант, позволявший избежать голода за счет либерализации цен в условиях постсоветского пространства, оказывалось непросто. Советская денежная система была устроена иначе, чем денежная система рыночных экономик. Ее основу составили так называемые межфилиальные обороты. В СССР было не важно, какое учреждение общесоюзной банковской системы и кому предоставит кредиты. Эти взаиморасчеты можно было уточнить к концу года, при необходимости списать накопленную задолженность. Такая система может работать только при жестком политическом контроле, когда ни одному из руководителей центральных банков союзных или автономных республик и в голову не придет без согласования с Госбанком СССР, без учета установленных им лимитов предоставить кредиты союзным республикам или областям.
Но сохранить такую систему в условиях политической либерализации и экономического кризиса невозможно. Центральные банки республик игнорировали указания Госбанка СССР, кредитовали республиканские правительства и крупные предприятия, имевшие возможность пролоббировать такие займы[28].
Подобные примеры известны в экономической истории. Самый характерный — то, что произошло после краха Австро-Венгерской империи[29]. В Венгрии и Австрии возникла гиперинфляция. Лишь Чехословакия избежала ее, введя свою валюту. Но тогда речь шла не более чем о трех государствах. На постсоветском пространстве их было пятнадцать. В такой ситуации наращивать денежную эмиссию было выгодно небольшим республикам в единой рублевой зоне. Это означало, что наибольшую опасность сохранение единой денежной системы представляло для России (
О том, как строились расчеты между бывшими союзными республиками по состоянию на лето 1992 года, можно увидеть на
Систему денежного обращения, как и банковскую систему, невозможно переделать за день. Но и объяснить людям, что хлеба с февраля — марта 1992 года до июля не будет, невозможно.
Отсюда еще одна историческая развилка: либерализовать цены, не имея надежного контроля над денежным обращением, или отложить решение вопроса о либерализации до того, когда можно будет ввести российскую национальную валюту?
Это было предметом обсуждений осенью 1991 года. Причем любое из этих решений было связано с немалыми рисками и не гарантировало успех. Первоначальный вариант, который был предложен и обсужден на заседании российского правительства в начале ноября 1991 года, состоял в том, чтобы с января 1992 года провести частичную либерализацию цен, позволявшую постепенно адаптировать экономику к изменившимся реалиям, с 1 июля 1992 года ввести российскую национальную валюту, перевести отношения с центральными банками государств, объявивших о своей независимости, на корреспондентские счета, либерализовать цены и ввести конвертируемость рубля по текущим операциям[30].
Но уже через две недели, проанализировав состояние продовольственного снабжения, мы пришли к убеждению, что этот вариант реализовать невозможно[31]. Продовольственный кризис слишком глубок, шансов уйти от голода и связанных с ним катаклизмов до нового урожая нет. Тогда было принято решение о полномасштабной либерализации цен.
При реализации указа о либерализации цен правительство столкнулось с правовыми барьерами и особенностями менталитета советских граждан. Частная и любая иная несанкционированная властями торговая деятельность в советский период рассматривалась как предпринимательская, за занятие которой в УК РСФСР было предусмотрено суровое наказание. Многолетняя пропаганда сформировала представление о том, что торговля — это спекуляция, извлечение нетрудовых доходов. В результате имевшиеся и на предприятиях, и в семьях потребительские излишки не попадали на рынок, не снижалась острота товарного кризиса. Затруднена была и реализация в городах сельхозпродуктов, привозимых колхозниками из деревень.
В этих условиях группой ленинградских депутатов во главе с П. Филипповым и М. Киселевым был подготовлен и 29 января 1992 года подписан Б. Ельциным Указ Президента РФ «О свободе торговли», который оказал огромное влияние на развитие рыночных отношений в России. Он позволил миллионам россиян пережить тяжелые годы реформ, включившись в торгово-посредническую деятельность внутри страны и по импорту товаров из-за рубежа. Выбор варианта ускоренной либерализации цен и форсированного снятия ограничений на торговлю предотвратил катастрофический сценарий на продовольственном рынке страны весной 1992 года. Однако в условиях разрушенного контроля над денежной эмиссией в стране за это пришлось заплатить очень высокую цену.
Одна из развилок этого периода — в последовательности реформ: сначала приватизация, затем либерализация цен или наоборот?
То, что эффективно функционирующий рынок предполагает наличие крупного сектора частной собственности, очевидно. Ясно и то, что частная собственность малоэффективна при отсутствии рынка. Это притча о курице и яйце: что должно быть раньше? В России вопрос был решен в пользу либерализации цен, создания рыночных механизмов интеграции в глобальный рынок, перехода к конвертируемости рубля и лишь затем к полномасштабной приватизации.
Либерализация цен — решение политически тяжелое, но технически легко исполнимое. Его необходимость, как описано выше, жестко диктовалась реалиями продовольственного снабжения в конце 1991 — начале 1992 года. Приватизация — технически сложный процесс, требующий создания законодательной базы и последующей разработки сотен отраслевых нормативных актов и конкретных решений по тысячам предприятий, затрагивающий миллионы занятых. Именно поэтому даже с технологической точки зрения запуск либерализации цен после приватизации означал бы ее отсрочку на 2–3 года, что было неприемлемо для продовольственного снабжения в стране.
В советских реалиях конца 1980-х — начала 1990-х годов в приватизации были заинтересованы прежде всего чиновники, то есть номенклатура. Эта социальная группа первой осознала перспективы и преимущества частной собственности. А поскольку именно у нее были реальные рычаги управления, она стала ими пользоваться для овладения собственностью. Это явление получило название стихийной или «номенклатурной приватизации».
Номенклатурная приватизация использовала разнообразные финансово-юридические технологии, самая «честная» из которых — аренда с выкупом. Директор крупного предприятия, как частное лицо, учреждал товарищество с уставным капиталом в пару сотен рублей, сдавал ему в аренду активы предприятия с правом выкупа по балансовой стоимости, то есть за копейки. Далее оформлялся выкуп в строгом соответствии с договором и действующим законодательством.
Перед правительством стояла срочная задача ввести уже идущую незаконную и неуправляемую приватизацию в цивилизованные рамки. При этом реализовать можно было только такие методы приватизации, которые вписывались в существовавший расклад политических сил, соответствовали балансу интересов разных социальных групп. Административный ресурс принуждения к исполнению нормативных актов, принятых органами федеральной власти, в то время был близок к нулю. Надо было не издавать указы и постановления, которые верны по существу, но не будут исполняться, а выстроить реализуемую концепцию приватизации, не упуская при этом главной цели — формирования института частной собственности в России.
Поэтому, выбирая во всех развилках в приватизации, надо было учитывать, что, с одной стороны, «номенклатурная» неуправляемая приватизация к началу 1992 года уже разворачивалась полным ходом, с другой — возможности воздействия на ситуацию со стороны правительства были крайне ограничены. Это означает, что реальное окно возможностей вариантов приватизации было крайне узким. К сожалению, в большинстве всех последующих дискуссий о ходе приватизации эта простая истина не учитывается.
Важнейшая развилка того времени — выбор между массовой бесплатной приватизацией и приватизацией за деньги.
Концепция бесплатной ваучерной приватизации была предложена В. Найшулем еще в 1987 году. Она была воспринята авторами настоящей книги как слишком простая для решения сверхсложной задачи. В 1987 году авторы критиковали эту концепцию за то, что она не делает разницы между гигантами химической промышленности, пищевыми фабриками и нефтедобывающими предприятиями, не учитывает реальное состояние основных фондов, а значит — неизбежно породит миллионы обиженных и недовольных.
Приватизация за деньги в сравнении с бесплатной имела неоспоримые преимущества. Она не только позволяла быстрее передать предприятия в руки эффективных собственников, но и помогала сократить дефицит государственного бюджета. Вырученные средства могли пойти на выплату зарплат бюджетникам, на помощь социально незащищенным гражданам. Опираясь на эти аргументы, удалось практически немедленно — менее через два месяца после прихода нового правительства — сформировать необходимую законодательную базу и запустить денежную приватизацию с начала 1992 года в сфере розничной торговли и предприятий бытового обслуживания. Лишь на этой небольшой части государственной и муниципальной собственности тогда можно было реализовать эту более последовательную и эффективную схему приватизации. Несмотря на бешеное сопротивление элиты советской торговли на федеральном уровне и в регионах, эту программу удалось осуществить в полном объеме.
Но уже весной 1992 года стало понятно, что в тех конкретных исторических условиях применительно к крупной промышленности денежные схемы приватизации, пусть и более эффективные, не вписываются в политическое окно возможностей. «Большую приватизацию» можно было разворачивать тогда только как бесплатную, ваучерную. Самый простой аргумент сводился к тому, что у граждан не было денег в объемах, сопоставимых с совокупной стоимостью всей государственной собственности. Нельзя было не учитывать и политические ограничения — Верховный Совет РСФСР все более смещался на коммунистические позиции, идея бесплатной приватизации пользовалась популярностью среди населения.
Принцип бесплатного раздела государственной собственности между всеми россиянами к тому времени уже был заложен и в законы «О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР» и «Об именных приватизационных счетах (вкладах)», принятые в июле 1991 года Верховным Советом РСФСР по предложению председателя подкомитета по приватизации П. Филиппова. Российский парламент, избранный в процессе первых свободных альтернативных выборов, отражал настроения электората. Возможно, поэтому и среди его «демократических» фракций популярностью пользовался лозунг бесплатной приватизации. Даже фракции коммунистов и промышленников в тот момент также поддерживали ваучерную приватизацию.
Поэтому историческая развилка по «большой приватизации» к лету 1992 года выглядела так: или законодательно упорядоченная бесплатная приватизация, или потеря контроля государства за разворачивающейся «номенклатурной» приватизацией.
В этой логике и строилась «большая приватизация» — начавшееся с осени 1992 года массовое преобразование средних и крупных государственных предприятий в акционерные общества и продажа их акций в частную собственность в обмен на специально созданные средства платежа — приватизационные чеки (ваучеры).
Было нереально рассчитывать на то, что в ходе бесплатной приватизации предприятия сразу перейдут в руки эффективных собственников. Но в нее были заложены такие решения, которые рано или поздно должны были к этому привести. Так и произошло: сегодня практически не осталось собственников, не способных управлять своими активами или привлечь для этого профессионалов. Для достижения этого результата важнейшее значение имело правильное прохождение двух развилок.
Первая развилка сводилась к выбору: наличные приватизационные чеки (ваучеры) или безналичные именные приватизационные счета (вклады)?
В соответствии с упомянутым приватизационным законодательством 1991 года каждому гражданину страны в Сбербанке предполагалось открыть именной приватизационный счет (вклад), который нельзя было ни передать, ни продать. Оборот акций, приобретаемых за счет приватизационного вклада, был ограничен. Такая конструкция, ставшая результатом компромисса с левыми при принятии законов о приватизации, лишала эти банковские вклады граждан важнейшего качества — ликвидности. Тем самым надолго откладывалось выявление эффективных частных собственников, рушились надежды на зарождение в стране фондового рынка.
Кроме того, схема приватизационных счетов (вкладов) обрекала граждан на большие неудобства. Каждому жителю и большого города, и глухой деревни предстояло не только открыть специальный счет в банке, но и многократно делать переводы для приобретения пакетов акций приватизируемых предприятий. Бесплатная приватизация через счета в Сбербанке была организационно трудно реализуема, могла привести к техническому коллапсу, блокирующему весь процесс приватизации. Неудивительно, что руководители Сбербанка высказывали нежелание заниматься таким большим и рискованным проектом. Доверить приватизацию плохо управляемому сложнейшему сетевому государственному институту, лишенному каких бы то ни было стимулов к его осуществлению, с точки зрения организации процесса было бы абсурдом.
Поэтому Указом Президента РФ от 14 августа 1992 года вместо счетов в Сбербанке были введены приватизационные чеки в документарной форме, предназначенные для выдачи каждому гражданину страны. Граждане, не желавшие переводить свою долю госсобственности в акции, могли продать приватизационные чеки на рынке. Свободно обращаясь, они создали не только спрос на акции приватизируемых предприятий, но и заложили основу для становления институтов фондового рынка. Приватизационные чеки стали котироваться на биржах, дав серьезный импульс их развитию. Курс ваучера отслеживался населением вместе с курсом доллара. Открылась возможность концентрации капитала, возникли инвестиционные фонды, появились тысячи профессионалов фондового рынка. Не случайно и сегодня российский фондовый рынок самый развитый на всем пространстве СНГ.
Вторая развилка — выбор между собственностью трудовых коллективов и собственностью
Она содержала стратегический риск. Требование проводить приватизацию в пользу трудовых коллективов было популярным. Его поддерживали профсоюзы, советы трудовых коллективов, а за ними стояли директора предприятий. Без их поддержки провести приватизацию было нереально, но задача состояла в том, чтобы, пойдя навстречу этому требованию, не создать вместо советского кооперативный рыночный социализм.
При этом следует учитывать, что к моменту утверждения 11 июня 1992 года Программы приватизации Верховный Совет существенно полевел. Уступкой правительства стал второй вариант приватизации с передачей 51 % акций трудовому коллективу. Однако взамен удалось получить встречную уступку — акции передавались не трудовому коллективу, а
В итоге в ходе массовой бесплатной приватизации применялись варианты приватизации, каждый из которых политически уравновешивал потенциально взрывные социальные группы — от директоров до членов трудовых коллективов и пенсионеров. Конечно, было бы неверно говорить о том, что они были удовлетворены — скорее каждая из них была одинаково недовольна. Однако тем самым был достигнут баланс сил, который легитимировал права на собственность всех заинтересованных слоев, сохранял их заинтересованность в выборе варианта и запуске процесса приватизации. Многочисленные вынужденные компромиссы не подорвали стратегическую цель — создание института частной собственности в России.
Поделиться книгой: